Алексиада (Анна Комнина) - часть 26

Анна Комнина «Алексиада» 

он случайно заснул и во сне увидел святого, одетого в священническую одежду. Василий 
возликовал  и  решил,  что  видит  его  не  во  сне,  а  наяву.  Узнав  святого,  он  исполнился 
страха и робко попросил его сообщить, какие события возвещает эта звезда. На это святой 
ответил, что звезда предвещает нашествие кельтов. «Ее сгорание свидетельствует, что они 
найдут здесь погибель», — сказал он. Вот что я хотела рассказать о появившейся звезде. 

Император же, прибыв, как я уже говорила, в Фессалонику, готовился к переправе 

Боэмунда, обучал новобранцев натягивать лук, стрелять в цель и прикрываться щитом. Он 
также  отправлял  письма,  намереваясь  обеспечить  себе  чужеземных  союзников,  которые 
смогли бы, когда потребуется, быстро явиться на помощь. Большое внимание уделял он 
также  Иллирику,  укрепил  город  Диррахий  и  назначил  его  правителем  Алексея 

1235

 — 

второго  сына  севастократора  Исаака.  Вместе  с  тем  он  приказал  завершить  снаряжение 
флота  на  Кикладских  островах,  в  приморских  городах  Азии  и  в  Европе.  Многие  тогда 
отговаривали его сооружать флот на том основании, что Боэмунд не спешит с переправой, 
Алексей, однако, не обращал на эти советы внимания и говорил, что полководец должен 
{327} быть неусыпным стражем и не только готовиться к непосредственной опасности, но 
и  смотреть  дальше,  дабы  не  оказаться  из-за  скупости  неподготовленным  в  нужный 
момент, когда уже придет весть о наступлении врага. 

Распорядившись  самым  разумным  образом,  он  выступает  из  Фессалоники  и 

прибывает в Струмицу, а оттуда к Слопиму 

1236

. Узнав о поражении сына севастократора, 

Иоанна,  высланного  вперед  против  далматов,  Алексей  отправляет  ему  на  помощь 
значительные  силы.  Однако  негодный  Вукан  немедленно  предлагает  императору  мир  и 
высылает  требуемых  заложников.  Алексей  провел  там  год  и  два  месяца,  а  затем,  узнав, 
что Боэмунд еще находится в пределах Лонгивардии, уже зимой 

1237

 распустил воинов по 

домам,  а  сам  прибыл  в  Фессалонику.  В  то  время  как  Алексей  совершал  свой  путь  к 
Фессалонике, у императора порфирородного Иоанна 

1238

 в Валависте 

1239

 родился мальчик 

— первенец; вместе с ним появился на свет и другой ребенок — девочка. В Фессалонике 
император почтил память великомученика Димитрия 

1240

 и затем вернулся в столицу. 

В  это  время  случилось  следующее.  В  центре  площади  Константина,  на  видимой 

отовсюду  багряного  цвета  колонне,  стояла  бронзовая  статуя,  обращенная  лицом  к 
востоку;  в  ее  правой  руке  находился  скипетр,  в  левой — сделанный  из  бронзы  шар. 
Говорят,  что  это  была  статуя  Аполлона,  но  жители  Константинополя,  как  я  полагаю, 
назвали ее Анфилием. Великий император Константин, отец и властитель города, дал ей 
свое имя — имя самодержца Константина. Однако первоначальное название пересилило, 
и все продолжали именовать статую Анилием или Анфилием. 

Неожиданно  поднявшийся  сильный  юго-западный  ветер  сорвал  статую  с 

пьедестала  и  сбросил  ее  на  землю 

1241

 — солнце  в  это  время  находилось  в  созвездии 

Тельца. Многие, а особенно те, кто враждебно относился к самодержцу, восприняли это 
как  дурное  предзнаменование  и  принялись  распространять  слухи,  что  падение  статуи 
предвещает  смерть  императора.  На  это  Алексей  говорил: «Я  знаю  только  одного 
господина над жизнью и смертью и не могу поверить, что падение изображений влечет за 
собой  смерть.  Если,  к  примеру,  Фидий  или  какой-либо  другой  скульптор,  обтесывая 
камень, создавал статуи, то разве он оживлял мертвецов и творил живых людей? Если бы 
это было так, что оставалось бы на долю творца всех? Ведь „я умерщвляю и я оживляю, 
— говорит творец 

1242

, — а не падение или возведение той или иной статуи“». Император 

возлагал все надежды на великий промысел божий. {328} 

5.  Новая  беда  опять  грозила  самодержцу,  на  этот  раз  уже  не  от  простого  народа. 

Некие  мужи,  чванящиеся  доблестью  и  славой  рода,  снедаемые  жаждой  убийства, 
покушались на жизнь самодержца. 

Дойдя до этого места своего повествования, я останавливаюсь в удивлении, откуда 

только  свалилось  на  императора  такое  множество  бед.  Ведь  не  было  ничего,  поистине 

Анна Комнина «Алексиада» 

ничего,  что  бы  так  или  иначе  не  обратилось  против  него.  Непрерывно  происходили 
внутренние  волнения  и  вспыхивали  восстания  извне.  Не  успевал  самодержец  подавить 
внутренний мятеж, как пожар восстания охватывал все внешние области. Казалось, сама 
судьба как неких самородных гигантов порождала варваров и внутренних тиранов. И все 
это,  несмотря  на  милосердное  и  человеколюбивое  управление  Алексея,  несмотря  на  то, 
что  он  всех  и  каждого  осыпал  своими  благодеяниями.  Своих  он  постоянно  щедро 
одаривал  и  жаловал  им  почетные  титулы,  а  варварам,  откуда  бы  они  ни  были,  не  давал 
никаких  поводов  и  оснований  для  войн,  лишь  сдерживал  их,  когда  они  приходили  в 
волнение.  Только  плохие  полководцы  во  время  мира  умышленно  побуждают  к  войне 
своих  соседей.  Ведь  мир  является  целью  всякой  войны.  Постоянно  предпочитать  войну 
миру  ради...

1243

,  постоянно  пренебрегать  благой  целью — дело  безумных  полководцев, 

демагогов, людей, уготовляющих гибель городу 

1244

. 

Император  Алексей  поступал  как  раз  наоборот,  он  ревностно  заботился  о  мире, 

имея...

1245

 старался сохранить, а не имея его, нередко проводил бессонные ночи в думах о 

том,  как  его  возвратить.  По  природе  своей  он  был  человеком  мирным  и  становился 
воинственным лишь тогда, когда его принуждали обстоятельства. Что касается Алексея, я 
могла  бы  смело  сказать,  что  императорское  достоинство  на  долгое  время  покинувшее 
ромейский двор, возвратилось лишь при нем и как бы впервые нашло приют в Ромейской 
державе. 

Но,  как  я  сказала  в  начале  этой  главы,  меня  поражает  обилие  военных  забот, 

обрушившихся  на  императора.  Все — можно  было  видеть — пришло  в  волнение  как 
внутри, так и за пределами государства. Император Алексей вовремя разгадывал скрытые 
и  тайные  замыслы  врагов  и  при  помощи  всевозможных  ухищрений  ликвидировал 
опасность, он боролся как с внутренними тиранами, так и с внешними врагами-варварами, 
благодаря  своему  острому  уму  всегда  предупреждая  козни  заговорщиков  и  срывая  их 
планы. Уже по самому положению дел я могу судить о судьбе империи в то время. Все 
чужеземные племена пылали злобой к Ромейской империи, и {329}отовсюду нахлынули 
на нее бедствия, потрясшие само тело государства. Если человека постигают бедствия, со 
всех сторон одолевают враги, а плоть изнуряет внутренний недуг, провидение побуждает 
его  к  борьбе  с  надвигающимися  отовсюду  бедствиями.  То  же  самое  можно  было 
наблюдать и в этом случае. 

Варвар  Боэмунд,  о  котором  я  неоднократно  упоминала,  готовился  двинуть 

сильнейшее  войско  против  ромейского  трона  и  в  то  же  время,  как  уже  говорилось  в 
начале  главы,  поднимала  голову  толпа  тиранов.  Во  главе  заговора  стояли  всего  четыре 
человека — братья  по  прозвищу  Анемады,  один  по  имени  Михаил,  второй — Лев, 
третий...  четвертый...

1246

.  Они  были  братьями  как  по  рождению,  так  и  по  духу.  Все  они 

единодушно  желали  одного:  убить  самодержца  и  захватить  императорский  скипетр.  К 
ним  присоединились  и  другие  высокородные  мужи:  Антиохи,  отпрыски  знатного  рода, 
Эксазины,  Дука  и  Иалий 

1247

,  превосходившие  всех  когда-либо  живших  людей  своей 

любовью к битвам, кроме того, Никита Кастамонит, некий Куртикий и Георгий Василаки 

1248

.  Все  это  были  люди,  занимавшие  первые  места  в  военном  сословии;  из  числа  же 

членов синклита заодно с заговорщиками был Иоанн Соломон. 

Михаил — главный  из  четырех  Анемадов — лицемерно  объявил,  что  Соломон 

будет помазан на императорский трон благодаря его богатству и знатности рода. Соломон 
занимал видное место в синклите, но был самым низкорослым и самым легкомысленным 
из всех, кто поддался обману вместе с ним. Он считал, что превзошел учение Аристотеля 
и Платона, на самом же деле был далек от философской науки, и легкомыслие помрачило 
его  ум.  И  вот  он,  как  бы  подгоняемый  Анемадами,  на  всех  парусах  пустился  к 
царственному  городу 

1249

.  Но  Анемады  во  всем  обманывали  его.  Ведь  на  самом  деле 

сторонники Михаила не имели в виду возвести его на императорский трон — куда там! — 

Анна Комнина «Алексиада» 

они лишь пользовались в своих целях его легкомыслием и богатством. Они выкачивали из 
него золото, морочили ему голову обещаниями престола и: совершенно приручили к себе. 
В  истинные  их  намерения  входило,  если  только  все  пойдет  хорошо  и  судьба  улыбнется 
им,  оттолкнуть  его  локтем  и  оставить  «трепыхаться  на  море» 

1250

,  а  самим  захватить 

скипетр,  уделив  Соломону  лишь  малую  толику  славы  и  выгод.  В  разговорах,  которые 
велись  с  ним  о  заговоре,  они  умалчивали  об  убийстве  самодержца,  не  упоминали  ни  об 
оружии,  ни  о  войне,  ни  о  битвах,  дабы  не  отпугнуть  Соломона,  который,  как  им  было 
известно,  испытывал  страх  перед {330} какими  бы  то  ни  было  войнами.  И  вот  такого 
мужа  они  приняли  в  свои  объятия,  как  самого  главного.  Кроме  того,  к  их  заговору 
присоединились  Склир 

1251

  и  Ксир 

1252

,  исполнявший  в  то  время  должность  эпарха 

Константинополя. 

Соломон,  как  говорилось  выше,  человек  легкомысленный,  вовсе  не  понимал 

намерений  Эксазина,  Иалия  и  Анемадов  и  считал,  что  Ромейская  империя  уже  у  него  в 
руках,  поэтому  он  стал  посвящать  кое-кого  в  свои  планы  и  обещанием  даров  и  титулов 
привлекать на свою сторону. Однажды к нему зашел «корифей драмы» Михаил Анемад и, 
увидев,  что  Соломон  с  кем-то  беседует,  спросил,  о  чем  идет  речь.  Соломон  же  со 
свойственным  ему  простодушием  ответил: «Этот  человек  попросил  у  меня  титул  и, 
получив  обещание,  согласился  примкнуть  к  нашему  заговору».  Михаил  осудил  его  за 
глупость; увидев, что Соломон совсем не умеет держать язык за зубами, он испугался и 
перестал посещать его дом. 

6.  Между  тем  воины — я  говорю  об  Анемадах,  Антиохах  и  их  сообщниках — 

продолжали  готовить  покушение  на  жизнь  императора,  намереваясь  осуществить 
задуманное убийство самодержца сразу же, как представится благоприятный случай. Так 
как  божественное  провидение  не  оберегало  их,  а  время  шло,  то  они,  боясь  быть 
уличенными, решили, что настал долгожданный случай. 

Проснувшись  однажды  утром,  самодержец  почувствовал  желание  подсластить 

горечь своих многочисленных забот и стал вместе с некоторыми из родственников играть 
в затрикий (эта игра изобретена изнеженностью ассирийцев и от них перешла к нам) 

1253

. 

Заговорщики  же,  вынашивая  планы  убийства,  взяли  в  свои  злодейские  руки  оружие  и 
собрались  через  императорскую  опочивальню  проникнуть  к  императору.  Эта 
императорская  опочивальня,  где  спали  императоры,  расположена  в  левой  стороне 
дворцового храма Богоматери (многие называли его именем великомученика Димитрия) 

1254

;  с  правой  же  стороны  храма  находился  атрий  с  полом,  выложенным  мрамором. 

Выходящие туда ворота храма были открыты для всех желающих. Через них-то и решили 
заговорщики  проникнуть  внутрь  храма,  а  затем  взломать  двери  императорской 
опочивальни, войти в нее и мечом заколоть самодержца. Вот что замыслили эти кровавые 
убийцы против человека, не причинившего им никакого зла. Но бог расстроил их планы. 
Кто-то  сообщил  самодержцу  о  готовящемся,  и  он  сразу  же  призвал  к  себе  всех 
заговорщиков.  Первыми  приказал  император  доставить  во  дворец  Иоанна  Соломона  и 
Георгия Василаки и поместить их вблизи той комнаты, где он сам нахо-{331}дился вместе 
с  родственниками.  Он  желал  кое  о  чем  допросить  их,  ибо,  давно  зная  их  простодушие, 
надеялся легко выведать у них о заговоре то, что ему было нужно. Однако, несмотря на 
неоднократные вопросы, они все отрицали. 

В  это  время  выступает  вперед  севастократор  Исаак  и,  обращаясь  к  Соломону, 

говорит: «Тебе хорошо известна доброта моего брата-императора. Сообщи о заговоре, и 
ты  немедленно  получишь  прощение,  но  если  ты  откажешься  это  сделать,  будешь 
подвергнут мучительному допросу». Соломон внимательно посмотрел на севастократора 
и,  увидев  окружающих  его  варваров  с  обоюдоострыми  мечами  на  плечах,  задрожал  от 
страха, сразу же сообщил обо всем и назвал имена сообщников, но поклялся, что ничего 
но  знал  о  замышлявшемся  убийстве.  Затем  их  отдали  стражникам,  которым  было 

Анна Комнина «Алексиада» 

поручено  охранять  дворец,  и  заключили  каждого  в  отдельном  помещении.  Остальных 
заговорщиков император также подверг допросу. Они во всем сознались, не умолчали и о 
замышлявшемся убийстве. Когда выяснилось, что все это устроено воинами, а особенно 
главой заговора Михаилом Анемадом, смертельно ненавидевшим самодержца, император 
приговорил всех их к изгнанию и лишению имущества. 

Роскошный  дом  Соломона  был  отдан  Августе.  Но  она,  оставаясь  верной  себе, 

исполнилась  жалости  к  супруге  Соломона  и  подарила  ей  этот  дом,  не  взяв  оттуда  даже 
самой  малости.  Соломон  находился  в  тюрьме  в  Созополе.  Анемада  же  и  его 
приспешников  Алексей  приказал,  как  главных  виновников,  с  обритыми  головой  и 
бородой провести через площадь 

1255

, а затем выколоть им глаза. Актеры 

1256

 схватили их, 

набросили  на  них  мешки,  украсили  их  головы  «коронами»  из  бычьих  и  овечьих  кишок, 
водрузили  на  быков — не  на  спины,  а  на  бока — и  провезли  через  дворцовый  двор. 
Впереди  них  прыгали  жезлоносцы 

1257

,  громко  распевая  насмешливую  песенку, 

подходящую  к  этой  процессии.  Она  была  сложена  на  народном  языке,  и  ее  смысл  был 
таков: песенка эта имела цель побудить весь народ...

1258

 и посмотреть на этих украшенных 

рогами тиранов, которые точили мечи на самодержца 

1259

. 

Посмотреть  на  это  стеклись  люди  всех  возрастов.  И  мы,  императорские  дочери, 

скрыто  вышли,  чтобы  полюбоваться  на  это  зрелище.  Когда  собравшиеся  увидели 
Михаила  со  взором,  устремленным  ко  дворцу,  с  руками,  в  мольбе  воздетыми  к  небу, 
который  жестами  просил  отрубить  ему  руки  и  ноги  и  отсечь  голову,  ни  одно  живое 
существо не могло удержаться от слез и стенаний, а особенно мы — дочери императора. 
Я,  желая  избавить  Михаила  от  этих  страданий,  неоднократно  просила {332} свою  мать-
императрицу  взглянуть  на  процессию.  По  правде  сказать,  я  заботилась  об  этих  мужах  в 
интересах самодержца, чтобы он не лишился столь славных воинов, а особенно Михаила, 
которому был вынесен самый суровый приговор. Видя, что несчастие заставило Михаила 
смириться,  я,  как  уже  говорилось,  стала  понуждать  мать  выйти  в  надежде,  что  этим 
мужам,  находившимся  уже  на  краю  гибели,  удастся  спастись.  Ведь  актеры  стали 
двигаться  медленней,  стараясь  дать  возможность  убийцам  получить  прощение.  Но 
императрица  медлила  (она  сидела  с  самодержцем,  и  они  вместе  пред  ликом  богоматери 
молились богу), тогда я спустилась и в страхе остановилась в дверях. Не решаясь войти, я 
кивком  головы  вызвала  императрицу.  Уступив  моим  настояниям,  она  поднялась  наверх 

1260

, взглянула на процессию и, увидев Михаила, исполнилась жалости к нему; заливаясь 

горючими  слезами,  вернулась  она  к  самодержцу  и  стала  настойчиво  просить  его 
сохранить глаза Михаилу. 

Император  сразу  же  отправляет  человека,  который  должен  был  остановить 

палачей.  Вестник  спешит  и  застает  осужденных  еще  внутри  так  называемых  «рук» 

1261

, 

никто,  пройдя  дальше  них,  не  может  быть  избавлен  от  казни.  Императоры,  соорудив  на 
хорошо  видимом  отовсюду  месте,  на  высокой  каменной  арке  эти  бронзовые  «руки», 
установили  такое  правило:  если  кто-нибудь,  осужденный  законом  на  смерть,  окажется 
внутри  них  и  в  это  время  его  настигнет  весть  о  милосердии  самодержца,  то  он 
освобождается  от  наказания. «Руки»  символизировали  объятия,  в  которые  император 
вновь  принимает  осужденных,  протягивая  им  руку  и  не  выпуская  их  из  рук  своего 
милосердия.  Если  же  осужденные  прошли  дальше  этих  «рук»,  значит,  и  императорское 
владычество  как  бы  оттолкнуло  их  от  себя.  Таким  образом,  участь  подлежащих 
наказанию  людей  зависит  от  судьбы;  и  я  считаю,  что  она  является  божественным 
приговором  и  ее  следует  призывать  на  помощь.  Весть  о  прощении  застает  их  внутри 
«рук»,  и  несчастные  избавляются  от  опасности,  или  же  они  проходят  дальше  «рук»  и 
теряют всякую надежду на спасение. Я целиком полагаюсь на божественное провидение, 
которое и тогда избавило этого мужа от ослепления. Кажется, сам бог внушил тогда нам 
милосердие к Михаилу. Вестник спасения быстро вошел под арку, где были установлены 

Анна Комнина «Алексиада» 

бронзовые  «руки»,  передал  тем,  кто  вел  Михаила,  грамоту,  дарующую  прощение,  взял 
Михаила  с  собой,  повернул  назад,  подошел  к  башне,  сооруженной  рядом  с  дворцом  и 
запер в ней Михаила. Такой ему был дан приказ 

1262

. {333} 

7. Еще не освободили из тюрьмы Михаила, как в Анемскую тюрьму был доставлен 

Григорий 

1263

.  Это  одна  из  башен  той  части городской стены,  которая  находится  вблизи 

Влахернского  дворца 

1264

.  Называлась  она  Анемской,  и  это  имя  она  как  бы  получила  от 

самой судьбы, ибо первым ее узником был Анемад, который провел там много времени. 

В  двенадцатом  индикте 

1265

  уже  упомянутый  Григорий  был  назначен  дукой 

Трапезунда. Он давно вынашивал планы восстания и по дороге в Трапезунд осуществил 
свое  тайное  намерение.  Встретив  Даватина,  который  возвращался  в  Константинополь, 
поскольку сан дуки был передан Тарониту, он заключил его в оковы и бросил в тюрьму в 
Тивенне 

1266

.  Так  поступил  Григорий  не  только  с  Даватином,  но  и  с  многими  знатными 

жителями  Трапезунда,  в  том  числе  с  племянником  Вакхина.  Так  как  заключенных  не 
освобождали  от  оков  и  не  выпускали  из  тюрьмы,  они,  составив  заговор,  силой 
расправились  со  стражами,  поставленными  мятежником,  вывели  их  за  стены  города, 
прогнали,  а  сами  овладели  Тивенной.  Самодержец  в  многочисленных  письмах  то 
призывал  Григория  к  себе,  то  советовал  ему 

1267

,  если  он  хочет  заслужить  прощение  и 

вернуть  расположение  императора,  бросить  свои  дурные  замыслы,  а  иногда  и  грозил 
наказать  его,  если  он  ослушается.  Григорий  был  настолько  далек  от  того,  чтобы 
послушаться добрых советов самодержца, что отправил ему длинное послание, в котором 
бранил не только лучших членов синклита и воинского сословия, но даже родственников 
и свойственников самодержца. 

Из  этого  письма  самодержец  понял,  что  Григорий  с  каждым  днем  все  дальше 

ступает  по  стезе  зла  и  движется  к  полному  безумию.  Потеряв  всякую  надежду  на 
исправление Григория, император в четырнадцатом индикте 

1268

 отправляет против него 

племянника — сына  своей  старшей  сестры — Иоанна 

1269

,  который  приходился 

мятежнику  двоюродным  братом  по  отцовской  линии.  Иоанн  должен  был  прежде  всего 
дать Григорию спасительные советы, и император надеялся, что тот послушается Иоанна 
благодаря их родственной близости и общности крови. Но в том случае, если бы Григорий 
не захотел слушать советов, Иоанн должен был во главе большого войска вступить с ним 
в  мужественную  борьбу  на  суше  и  на  море.  Узнав  о  предстоящем  прибытии  Иоанна, 
Григорий выступил к Колонии (это хорошо укрепленная и неприступная крепость) 

1270

 с 

целью призвать себе на помощь Данишменда. 

Отправляясь  из  города,  Иоанн  узнал  об  этом,  выделил  из  состава  своего  войска 

кельтов  и  отборных  ромейских  воинов  и {334} выслал  их  против  Григория.  Воины 
настигли Григория и завязали с ним упорный бой. Два храбреца, сойдясь с Григорием в 
бою,  копьями  сшибли  мятежника  с  коня  и  взяли  его  в  плен.  Захватив  таким  образом 
Григория, Иоанн доставляет его самодержцу и клянется, что вообще не виделся во время 
пути с Григорием и не удостаивал его своей беседы. Тем не менее Иоанн неоднократно 
ходатайствовал за Григория перед самодержцем, ибо последний делал вид, что собирается 
выколоть  Григорию  глаза.  Нехотя  обнаружил  самодержец  свое  притворство  и  как  бы 
уступил  просьбам  Иоанна,  потребовав,  однако,  чтобы  тот  никому  ни  о  чем  не 
рассказывал. 

На четвертый день император велел наголо остричь Григория, обрить ему бороду, 

провести его через площадь и затем заключить в уже упоминавшуюся Анемскую башню. 
Но и в тюрьме Григорий вел себя неразумно и ежедневно обращался к своим стражам с 
безумными  пророческими  речами,  хотя  император  в  своей  щедрости  удостаивал  его 
большой заботы, надеясь, что он изменит свой нрав и раскается. Но Григорий оставался 
прежним; он постоянно призывал к себе моего кесаря, ибо издавна был дружески к нам 
расположен. Самодержец не препятствовал Григорию, желая, чтобы кесарь утешил его в 

Анна Комнина «Алексиада» 

его  отчаянии  и  подал  ему  благие  советы.  Тем  не  менее  Григорий,  казалось,  очень 
медленно изменялся к лучшему. Поэтому время его заключения в тюрьме было продлено; 
затем он был прощен и получил такое количество милостей, даров и титулов, какого не 
имел никогда ранее. Таков был император в подобного рода делах 

1271

. 

8.  Распорядившись  таким  образом  относительно  заговорщиков  и  мятежника 

Григория,  император  вовсе  не  забыл  о  Боэмунде.  Напротив,  он  призвал  к  себе  Исаака 
Контостефана 

1272

, назначил его великим дукой флота и отправил в Диррахий, пригрозив, 

что выколет ему глаза, если тот не успеет прибыть в Иллирик до переправы Боэмунда. В 
то  же  время  он  непрерывно  направляет  письма  дуке  Диррахия  Алексею 

1273

,  своему 

племяннику, побуждая его постоянно быть начеку и требовать того же от наблюдавших за 
морем,  чтобы  Боэмунд  не  смог  переправиться  тайно  (император  хотел,  чтобы  его 
немедленно известили письмом о переправе норманна). Так распорядился самодержец. 

Приказ,  полученный  Контостефаном,  предписывал  не  что  иное,  как  усердно 

стеречь  пролив  между  Лонгивардией 

1274

,  не  позволять  переправляться  кораблям 

Боэмунда, высланным вперед к Диррахию для доставки с одного берега на другой всякого 
снаряжения,  и  вообще  не  давать  Боэмунду  что-либо  пере-{335}возить  из  Лонгивардии. 
Однако,  выступая  из  Константинополя,  Контостефан  даже  не  знал  удобного  для 
переправы  в  Иллирик  места.  Мало  того,  пренебрегая  приказом,  он  переправился  в 
Гидрунт — город,  расположенный  на  побережье  Лонгивардии.  Этот  город  охраняла 
женщина,  как  говорили,  мать  Танкреда.  Не  могу  сказать,  была  ли  она  сестрой 
неоднократно упоминаемого мною Боэмунда или нет. Ведь я точно не знаю, по отцовской 
или по материнской линии приходился Танкред родственником Боэмунду 

1275

. 

Явившись  туда  с  флотом  и  причалив  к  берегу,  Контостефан  атаковал  стены 

Бриндизи и уже, можно сказать, держал в своих руках город. Но находившаяся в стенах 
города женщина — она обладала здравым умом и твердым характером — видела это и, 
как только корабли Контостефана причалили к берегу, послала гонца за одним из своих 
сыновей  и  срочно  потребовала  его  к  себе.  В  это  время  все  матросы  пребывали  в 
приподнятом  настроении  и,  полагая,  что  город  находится  уже  в  их  руках,  славословили 
императора.  Да  и  она  сама,  оказавшись  в  тяжелом  положении,  приказала  горожанам 
делать  то  же  самое.  Вместе  с  тем  она  направила  послов  к  Контостефану,  согласилась 
подчиниться  самодержцу,  обещала  заключить  с  ним  мирный  договор  и  выйти  для 
переговоров к Контостефану, чтобы последний смог обо всем сообщить императору. Эта 
хитрость  нужна  была  ей  для  того,  чтобы  ввести  в  заблуждение  Контостефана,  и  если 
прибудет ее сын, сбросить, как говорят о трагических актерах, маску и вступить в бой. 

В то время как крики славящих самодержца внутри и вне стен города, сливаясь в 

общий  гул,  наполняли  всю  округу — как  уже  говорилось,  эта  воительница  своими 
лживыми речами и посланиями вводила в заблуждение Контостефана, — прибывает сын, 
которого  она  ждала,  вместе  с  сопровождавшими  его  графами.  Он  нападает  на 
Контостефана  и  наголову  разбивает  его  войско.  Матросы,  неопытные  в  сухопутных 
битвах,  бросились  к  морю.  Скифы  же  (а  их  было  немало  в  ромейском  войске)  во  время 
боя  ринулись,  как  это  принято  у  варваров,  за  добычей,  и  шестеро  из  них  были  взяты  в 
плен.  Они были  отправлены  Боэмунду,  который, увидев  их,  сразу  же  отправился  в  Рим, 
взяв с собою скифов как самую ценную добычу. Явившись к апостольскому престолу и 
беседуя с папой 

1276

, он возбуждал в нем негодование против ромеев и раздувал старую 

ненависть  этих  варваров  к  нашему  народу.  Стремясь  еще  более  ожесточить  италийцев, 
входивших  в  окружение  папы,  Боэмунд  показал  им  пленных  скифов  в  доказательство 
того,  что  самодержец  Алексей  враждебно  относится  к  христиа-{336}нам,  выставляет 
против  них  неверных  варваров,  страшных  конников — стрелков,  поднимающих  оружие 
на христиан и мечущих в них стрелы. При каждом слове Боэмунд указывал папе на этих 
скифов,  одетых  в  скифские  платья  и  имевших  весьма  варварский  вид,  и  при  этом  то  и 

Анна Комнина «Алексиада» 

дело, по обычаю латинян, называл их язычниками, издеваясь над их именем и видом. Как 
можно  убедиться,  Боэмунд  прибег  к  мерзким  средствам,  подстрекая  к  войне  с 
христианами:  он  воздействовал  на  ум  первосвященника  с  целью  убедить  его  в  том,  что 
имеет  благовидные  основания  для  вражды  к  ромеям;  в  то  же  время  Боэмунд  старался 
собрать многочисленное ополчение из числа людей грубых и глупых. Ведь какие варвары 
из близких или дальних краев добровольно не пошли бы воевать с нами, если бы к тому 
побудил  их  сам  первосвященник  и  если  бы  справедливая,  как  им  казалось,  причина 
вооружила  на  бой  каждого  коня,  каждого  мужа  и  руку  каждого  воина?  Обманутый 
словами Боэмунда, папа согласился с ним и одобрил переправу в Иллирик. 

Вернемся,  однако,  к  нити  нашего  повествования.  Сухопутные  воины  храбро 

сражались, но остальных поглотили морские волны, и славная победа, казалось, была уже 
в руках кельтов. Однако наиболее храбрые наши воины, особенно из знати, и среди них 
такие доблестные мужи, как Никифор Иалий Эксазин, его двоюродный брат Константин 
Эксазин,  именовавшийся  Дукой,  мужественный  Александр  Евфорвин  и  другие  воины 
такого  же  сана  и  положения, «воспомнили  бурную  силу»,  повернули  назад,  обнажили 
акинаки,  напрягая  все  силы  души  и  тела,  вступили  в  бой,  приняли  на  себя  всю  тяжесть 
битвы,  разбили  кельтов  и  одержали  над  ними  славную  победу.  Контостефан,  получив 
благодаря  этому  передышку  от  кельтского  натиска,  отчаливает  оттуда  и  вместе  со  всем 
флотом прибывает в Авлон. 

Когда Контостефан впервые прибыл в Диррахий, он рассеял свои военные корабли 

на  пространстве  от  Диррахия  до  Авлона  и  дальше  до  места  под  названием  Химара  (от 
Диррахия  до  Авлона — сто  стадий,  от  Авлона  до  Химары — шестьдесят).  Узнав  о  том, 
что  Боэмунд  уже  торопится  с  переправой,  он  предположил,  что  скорее  всего  следует 
ожидать  прибытия  норманна  в  Авлон,  ибо  путь  до  Авлона  короче,  чем  до  Диррахия. 
Поэтому он решил усилить охрану Авлона, выступил из города с остальными дуками 

1277

 

и  стал  усердно  стеречь  пролив  Авлона.  Он  также  поместил  дозорных  на  гребне  так 
называемого холма Ясона, чтобы они вели наблюдение за морем и подстерегали корабли. 
Как раз в это время с противополож-{337}ного берега прибыл один кельт, который стал 
утверждать, что переправу Боэмунда следует ожидать с минуты на минуту. Контостефаны 

1278

 узнали это и, страшась морского боя с Боэмундом (одна мысль о нем приводила их в 

ужас),  притворились,  что  больны  и  поэтому  нуждаются  в  бане 

1279

.  Ландульф,  который 

командовал  всем  флотом,  человек,  обладавший  большим  опытом  морских  боев  и 
сражений,  настойчиво  советовал  им  постоянно  быть  начеку  и  ожидать  прибытия 
Боэмунда.  Контостефаны  же,  отправляясь  в  Химару  с  намерением  вымыться  в  бане,  у 
Глоссы,  расположенной  недалеко  от  Авлона,  в  качестве  наблюдателя  оставили  так 
называемого  второго  друнгария  флота 

1280

  с  монерой-экскуссат.  Что  же  касается 

Ландульфа, то он с некоторым числом кораблей остался у Авлона. 

9.  Приняв  эти  меры,  Контостефаны  отправились  в  баню  (или  же  под  предлогом 

бани). Боэмунд же окружил себя двенадцатью пиратскими кораблями (это были все диеры 
с  многочисленными  гребцами,  поднимавшими  шум  непрерывными  ударами  весел), 
выстроил  со  всех  сторон  торговые  суда  и  как  забором  огородил  ими  военный  флот 

1281

. 

Глядя  издали  с  какого-нибудь  возвышенного  места  на  этот  движущийся  флот,  можно 
было  принять  его  за  плавучий  город 

1282

.  Судьба  благоприятствовала  Боэмунду:  море 

было спокойно, и лишь завывающий ветер слегка щетинил его поверхность 

1283

 и надувал 

паруса  грузовых  судов — это  позволяло  им  плыть  по  ветру.  Гребные  суда  двигались 
вровень  с  парусными,  и  шум  от  них  с  середины  Адриатического  моря  был  слышен  на 
обоих берегах. От вида варварского флота Боэмунда можно было прийти в ужас, и если 
воины Контостефанов испугались, то я не буду их порицать и обвинять в трусости. Ведь 
Боэмунда, двигающегося с таким флотом, мог бы испугаться и флот аргонавтов, не то, что 
Контостефаны, Ландульфы и им подобные. 

Анна Комнина «Алексиада» 

Ландульф увидел Боэмунда, переправляющегося в таком устрашающем порядке с 

грузовыми судами, с тысячами воинов на борту — об этом подробнее говорилось выше — 
и,  будучи  не  в  состоянии  сопротивляться  такому  многочисленному  противнику,  отошел 
на  небольшое  расстояние  от  Авлона,  открыв  Боэмунду  путь  к  городу.  Боэмунд 
воспользовался благоприятным случаем, переправился из Бари в Авлон 

1284

, высадил свое 

войско на берегу и прежде всего стал грабить побережье. Боэмунд вел с собой огромное 
франкское  и  кельтское  войско  уроженцев  острова  Фула,  которые  состояли  на  военной 
службе  у  ромеев,  но  тогда  были  вынуждены  обстоятельствами  перейти  к  Боэмунду,  а 
также много германцев и кельтибе-{338}ров 

1285

. Боэмунд разместил всех собравшихся к 

нему воинов по всему адриатическому побережью, один за другим ограбил все города и 
напал  на  Эпидамн,  который  мы  называем  Диррахием 

1286

.  В  его  намерения  входило 

захватить этот город и подвергнуть опустошению всю страну вплоть до Константинополя. 
Искусный как никто другой в осаде городов, превосходивший в этом отношении самого 
Димитрия  Полиоркета 

1287

,  он  думал  только  об  Эпидамне  и  двинул  против  этого  города 

все  средства  осады.  Прежде  всего  он  разместил  войско  кругом  и  осадил  все  селения, 
расположенные у самых стен или вблизи Диррахия. Иногда ромейское войско боролось с 
ним, иногда Боэмунд не встречал никакого сопротивления. После многочисленных битв, 
сражений и убийств Боэмунд, как я говорила выше, обратился к осаде города Диррахия. 
Однако  прежде  чем  перейти  к  самой  битве  тирана  Боэмунда  за  Диррахий,  следует 
рассказать о расположении города. 

Он  стоит  на  самом  берегу  Адриатического  моря.  Это  большое  и  глубокое  море 

простирается вширь до берегов Италии, а вдоль, делая изгиб к северо-востоку, доходит до 
земли,  населенной  варварами-ветонами 

1288

,  напротив  которой  расположена  страна 

Апулия.  Таковы  границы  Адриатического  моря.  Диррахий,  или  Эпидамн,  древний 
эллинский  город,  лежит  под  Элиссом 

1289

  и  слева  от  него — Элисс  расположен  выше  и 

правее.  Я  не  знаю  точно,  назван  ли  Элисс  просто  так  или  по  имени  какой-нибудь  реки 
Элисс,  впадающей  в  большую  реку  Дримон.  Элисс — это  крепость,  расположенная  на 
высоком месте и совершенно неприступная, господствующая, как говорят, над равниной 
Диррахия. Она настолько защищена от опасностей, что может оказаться очень полезной в 
обороне Диррахия с суши и с моря. 

Этой  крепостью  Элиссом  и  воспользовался  самодержец  Алексей  для  поддержки 

города  Эпидамна.  Он  укрепил  город  Диррахий  как  со  стороны  реки  Дримона,  которая 
была судоходна, так и со стороны суши и доставил по морю и по суше все необходимое 
— провиант для воинов и жителей города, а также оружие и военное снаряжение. 

Нужно рассказать и о Дримоне. Эта река берет начало в Лихнитском озере, которое 

на современном испорченном языке называется Охридским 

1290

 и, спускаясь с Мокра 

1291

, 

течет  через  сто  каналов,  называемых  «стругами» 

1292

.  Эти  отдельные  реки  как  бы  через 

различные истоки ста потоками вытекают из озера, в дальнейшем не исчезают, а впадают 
в реку, протекающую у Девры, откуда и возникло название Дримон 

1293

. Соединяясь друг 

с  другом,  они  делают  реку  широкой  и  полно-{339}водной.  Минуя  крайние  пределы 
Далмации,  она  течет  к  северу,  затем  поворачивает  к  югу  и,  дойдя  до  подножия  Элисса, 
впадает в Адриатический залив. Вот что я хотела рассказать о расположении Диррахия и 
Элисса и о защищенности того и другого. 

Еще  находясь  в  царственном  городе,  император  узнал  из  писем  дуки  Диррахия  о 

переправе  Боэмунда  и  поспешил  выступить  из  столицы.  Дука  Диррахия,  человек 
неутомимый,  не  позволявший  себе  ни  на  минуту  сомкнуть  глаз,  узнал,  что  Боэмунд 
переправился на равнину Иллирика, сошел с корабля и разбил лагерь; он призвал к себе 
«крылатого», как его называли, скифа 

1294

 и через него сообщил самодержцу о переправе 

Боэмунда. Скиф застал самодержца, когда тот возвращался с охоты, подбежал к нему и, 
склонив  голову,  громогласно  сообщил,  что  Боэмунд  переправился.  Все,  кто  там  был,