Общая психопатология (Карл Ясперс) - часть 35

 

  Главная      Учебники - Разные     Общая психопатология (Карл Ясперс)

 

поиск по сайту            правообладателям  

 

 

 

 

 

 

 



 

содержание   ..  33  34  35  36   ..

 

 

Общая психопатология (Карл Ясперс) - часть 35

 

 


Проблема приведения безграничного и расплывчатого множества недостаточно четко отграниченных друг от друга феноменов в относительный порядок, способный хоть сколько-нибудь пригодиться в диагностической практике, сталкивается с большими сложностями. Поскольку для психотерапевта реальность таких явлений состоит прежде всего в том противодействии, которое они оказывают его терапевтическим усилиям, Й. Г. Шульц попытался обнаружить по возможности радикальные критерии для их классификации, отталкиваясь как раз от существующих сложностей и противодействия. Во- первых, он различает личность, невротическую вообще, и отдельные неврозы, проявляющиеся более или менее изолированно друг от друга (последние при этом структурируются согласно присущим им свойствам и сохраняются у больного в течение долгого времени без всяких изменений). К подобному

решению его привело изобилие гетерогенных свойств, способных проявиться у одного и того же невротика и не только различающихся количественно и качественно, но и пребывающих в беспрерывной изменчивости. Во-вторых, поскольку некоторые характеры, неврозы и реакции противодействуют лечению и возвращению своих носителей в лоно общественной жизни (тогда как при других имеет место спонтанное или обусловленное психотерапевтической помощью исчезновение симптомов и постепенное движение в сторону социальной реинтеграции), Шульц приходит к дифференциации излечимых невротических личностей и личностей, страдающих неизлечимой психопатией. В качестве диагностического критерия выступает терапевтический успех. Обе классификации представляются мне — равно как и, без сомнения, самому Шульцу — упрощенными схемами, пригодными для частных практических целей. Когда имеешь дело с людьми, всему приходится давать наименования; при отсутствии же соответствующих знаний мы вынуждены до поры до времени вести себя так, будто что-то все-таки знаем. Вообще говоря, на практике, при соприкосновении с непознанными и в принципе недостижимыми глубинами, допустимо прибегать к скрытой тавтологии («неизлечимое имеет свою первопричину в неизлечимости»); это даже свидетельствует об известной сообразительности. В области метафизики именно тавтология выступает в качестве одной из основных методологических форм. Если говорить о психопатологии, то она неизбежна, когда мы стремимся выразить не поддающийся обобщениям терапевтический опыт. Но у нас есть все основания сомневаться в том, что больные, по отношению к которым терапевтические усилия не увенчались успехом, имеют между собой что-либо общее, кроме самого факта неудачного лечения (вообще говоря, к медицине как таковой применим принцип, согласно которому классификация болезней и диагностика ex juvantibus способны лишь увести на ложный путь). Тем не менее, Шульц делает из своей базовой классификации определенные выводы: он полагает, что существует различие между истерическими психопатами и «просто» истерическими личностями. Соответственно, все множество невротиков (включая лиц, страдающих расстройствами инстинктов, инфантилизмом, псевдологией) он делит на неизлечимых психопатов и излечимых невротиков. Одни и те же явления (неврозы, реакции, характерологические признаки) могут быть симптомами как неизлечимой психопатии, так и излечимого невроза.


Далее, Шульц классифицирует неврозы согласно тому, насколько глубоко они укоренены в личности.

Он различает экзогенные неврозы (по существу, обусловленные какими-то внешними моментами и легко излечимые снятием вредоносного фактора при содействии должным образом настроенного социального окружения больного), психогенные пограничные (маргинальные) неврозы (обусловленные соматопсихическими конфликтами), психогенные структурные неврозы, возникающие вследствие внутренних душевных конфликтов, и, наконец, ядерные неврозы, укорененные в самой личности, в ее

«аутопсихических» конфликтах; последние излечиваются очень медленно и с большим трудом, через развитие личности. Короче говоря, экзогенные неврозы — это все то, что излечимо благодаря изменениям, вносимым в социальное окружение больного; маргинальные неврозы — это все то, что излечимо благодаря внушению, упражнениям, аутогенной тренировке; структурные неврозы — это все то, что требует дальнейшего психического «катарсиса» («очищения») и убеждения. В тех случаях, когда для изменения личности как таковой и ее медленного, постепенного излечения приходится прибегать к помощи «глубинной психологии» (Фрейд, Юнг), мы имеем дело с ядерными неврозами, укорененными в глубинах данной личности (о таком человеке нельзя сказать, что он поражен неврозом; он есть невротик в наиболее полном смысле этого термина). Как бы там ни было, диагностика, основанная на подобного рода идеях, представляется сомнительной. Базовая точка зрения отличается достаточно широким охватом; но она все равно представляет собой всего лишь точку зрения ex juvantibus. В настоящий момент она, по-видимому, действительно проливает определенный свет на существо проблемы; но подобный подход едва ли способен обогатить исследование конкретными результатами, поскольку категории могут применяться произвольно и допускают варьирование в весьма широких пределах, сообразно тому, насколько глубоко исследован каждый отдельно взятый больной. В конечном счете все неврозы, вероятно, указывают на какой-то ядерный невроз; и даже самый тяжелый ядерный невроз допускает возникновение простых экзогенных неврозов.


(гг) Три группы расстройств принципиально отличаются друг от друга. Не существует единой, унифицирующей и всеобъемлющей точки зрения, исходя из которой можно было бы внести порядок и систему в эти три группы. Каждой из групп соответствует своя, отдельная точка зрения (для первой группы это точка зрения соматических единств, для второй — точка зрения психологических единств и

единств, относящихся к процессам развития, для третьей — точка зрения вариаций человеческой природы); в зависимости от нее само понятие болезни меняет свой смысл. В рамках каждой из групп идея нозологической единицы сохраняет момент неполноценности; на ее место выдвигается специфическая, нормативная для данной группы точка зрения.


  1. Смысл диагностики в трех группах. В группе I возможен точный диагноз. Здесь нет переходов от болезни к здоровью. Болезнь либо диагностируется как, скажем, прогрессивный паралич, либо нет. Диагноз — соматический. Что касается группы II, то в ее рамках также удается провести отчетливую границу между здоровьем и болезнью, но границы между отдельными психозами расплывчаты. Основные понятия, относящиеся к объему и границам отдельных психозов, изменчивы. Диагноз — психологический (если говорить об эпилепсии, то основанием для диагноза служат конвульсивные припадки в их связи с данными из области психологии). В большинстве случаев психоз диагностируется однозначно; но небольшая часть случаев, когда однозначный диагноз невозможен, имеет принципиально важное значение. В группе III между типами нет отчетливой грани; кроме того, недвусмысленное разграничение болезни и здоровья для каждого отдельного случая оказывается практически невозможным. Диагноз остается типологическим и многомерным; он включает, как минимум, указание на тип личности, типологию отдельных выявленных данных, состояний, механизмов.


    Из сказанного следует, что диагноз в собственном смысле возможен и необходим только в группе I. В группе II большинство случаев, согласно утвердившемуся в современной психиатрии мнению, удается отнести к тому или иному из трех главных психозов, но диагноз при этом не имеет специфически альтернативного характера. Либо диагноз ясен в целом, либо дифференциально-диагностическое обсуждение отдельных деталей не приводит к сколько-нибудь осязаемым результатам. В группе III настоящую ценность может представлять только максимально полный анализ случая в аспекте феноменологии, генетически понятных взаимосвязей и причинности, максимально ясное понимание личности, ее реакций, биографии, наиболее существенных моментов ее развития; но диагноз как таковой (если не считать простого распределения случаев по типологически различным группам) невозможен.


    Итак, в группе I диагноз осуществляется согласно тому, принадлежит ли случай к той или иной из числа входящих в эту группу разновидностей заболеваний. В группе III диагноз осуществляется согласно типам, причем в рамках одного и того же случая, в зависимости от принятой точки зрения, могут «сойтись» несколько совершенно различных типов. Что касается группы II, то в связи с ней мы имеем в виду разновидности заболеваний, первопричины и природа которых неизвестны, но которые, тем не менее, характеризуются относительной типологической определенностью.


    Весомость наших диагнозов варьирует соответственно нашим диагностическим возможностям (которые не вызывают сомнений только в рамках группы I, тогда как в двух остальных группах они ограничиваются указанием на разновидности главных психозов и на группы в целом). Диагнозы, относящиеся к группе I, несут с собой точные понятия, обусловленные недвусмысленным характером наших знаний. В двух других группах диагнозы лишь указывают на обширные сферы главных психозов; это, конечно, само по себе создает основу для формулировки новых многообразных задач, но действительно важным родом деятельности остается анализ каждого данного случая со всех точек зрения.


  2. Диагностическая иерархия симптомов в трех группах. Принцип медицинской диагностики состоит в том, что все проявления болезни должны получить свое описание в рамках одного диагноза. Сосуществование различных явлений порождает вопрос о том, какому из них в диагностических целях должно отдаваться предпочтение перед всеми остальными, рассматриваемыми как второстепенные или необязательные. Поэтому мы исходим из следующего фундаментального положения: явления, выступающие на передний план автономно в рамках последующих групп нашей схемы, обнаруживаются и в предыдущих группах, где их значимость ниже: там они выступают либо в качестве симптомов других базовых процессов, либо в качестве побочных явлений. Так, неврозы обычны при органических заболеваниях; первоначальная картина шизофрении или маниакально-депрессивного расстройства иногда выглядит как чисто невротическая; навязчивые явления обнаруживаются не только

    как нечто существенно важное при психопатии, но и как нечто необязательное при шизофрении, летаргическом энцефалите и др. Кроме того, мы говорим о невротических феноменах,

    «накладывающихся» на базовые процессы. Соответственно, при диагностировании предыдущей группе всегда отдается предпочтение перед последующей. Мы диагностируем невроз и психопатию, когда в нашем распоряжении нет ни данных, указывающих на наличие процесса, ни симптомов какой-либо органической болезни, которые могли бы служить объяснением целого. Мы диагностируем

    «шизофренический процесс» только при отсутствии каких бы то ни было органических (соматических) признаков. Когда же такие признаки имеются, мы прежде всего мыслим болезнь в терминах соматического процесса — возможно, энцефалита. Выразим ту же мысль более наглядным образом: симптомы локализуются на различных надстроенных друг над другом плоскостях; на самом верху располагаются невротические (психастенические, истерические) симптомы; под ними находится уровень маниакально-депрессивных симптомов; далее идут симптомы процессуальные (шизофрения) и, наконец, органические (психические и соматические). Диагноз определяется тем, каков тот низший уровень, которого удалось достичь в процессе исследования каждого данного случая. То, что на первый взгляд оставляет впечатление истерии, может на поверку оказаться рассеянным склерозом, неврастения оказывается прогрессивным параличом, меланхолическая депрессия — процессом и т. д508.


    В соответствии с этой иерархией диагностической ценности симптомов постепенно сужается значение того, что диагностируется. В группе I предмет диагноза — это всего лишь один момент целой жизни, соматическая болезнь, представляющая собой не более чем один отчетливо различимый факт в рамках совокупной целостности, каковой является биографически и эйдологически постигаемая личность. Напротив, в группе III, где в расчет берутся все точки зрения, удается достигнуть высокой степени проникновения в мир целостной личности — при том, что любой отдельно взятый фактор может выступать как симптом процессов, принадлежащих группе I.


  3. Сочетания психозов (смешанные психозы). Идея нозологической единицы приводит к мысли о том, что у одного и того же человека невозможно диагностировать свыше одной болезни. Считается, что смешанные (комбинированные) психозы представляют собой редкое исключение. Понятно, что принцип единственного возможного диагноза в большинстве случаев применим только к органическим мозговым процессам, хотя даже в связи с ними выявляются настоящие сочетания — такие, например, как сочетание прогрессивного паралича с опухолью или сифилисом мозга и т. п. В этих случаях сочетаются болезни двух разновидностей. С другой стороны, следует признать, что каждый отдельный случай черпает свою специфику из множества различных типов одновременно. Так, у одного и того же индивида могут обнаруживаться различные характерологические типы, реакции, неврозы и т. д. При наличии шизофренического процесса мы полагаем, что именно его следует считать первопричиной всех симптомов; но это не более чем предположение. В принципе у нас нет оснований отрицать, что три главных психоза группы II находятся между собой в какой-то связи, которая несопоставима ни с отчетливой взаимной дифференциацией болезней группы I, ни с почти случайными взаимными наложениями типов, входящих в группу III. Все выдвинутые нами до сих пор представления и понятия неудовлетворительны. Система разложенных по полочкам нозологических единиц рушится как карточный домик при любом столкновении с неразрывными смешанными случаями. С другой стороны, представление о постепенном смешении и комбинировании множества неизвестных генов обнаруживает свою ложность перед лицом отчетливо различимых основных типов (Haupttypen), которые составляют большинство. Возвращение к идее «единого психоза» для группы II оказывается невозможным. Картина, представленная психологическими явлениями в их классических формах, течением болезни, наследственными связями, соматическими, физиогномическими, конституциональными, характерологическими конфигурациями, не может быть сведена к какому-либо одному всеобъемлющему аспекту. Нечто подобное удалось бы осуществить только при условии насильственного исключения из нашего поля зрения некоторых фактов или конструирования расплывчатой картины, где все элементы незаметно переходили бы друг в друга. До сих пор нам так и не удалось выявить связи между фактами и теми ядерными единствами, которые составляют глубинную суть реальности. Три главных психоза остаются загадкой как в аспекте того, что их связывает, так и в аспекте того, что их разделяет. Наиболее опытные психиатры утверждают, в частности, что истинная природа эпилепсии и двух других главных психозов представляется ныне куда менее ясной, чем прежде — при том, что на пути познания частностей в данной области был достигнут прогресс509.

    Гаупп пишет510: «Широко известно, что при фазной болезни, после того, как возбуждение прошло, наступает полное выздоровление без каких-либо видимых дефектов. Больной в полной мере осознает собственную болезнь и не обнаруживает признаков нивелировки личности. Тем не менее впоследствии у него вполне может проявиться шизофренический процесс. Широко известно также, что во многих случаях, когда клиническая картина напоминает кататонию или шизофреническую диссоциацию, улучшение наступает достаточно скоро; болезненное состояние часто возвращается в той же форме, вновь и вновь сменяясь выздоровлением и не приводя к дефекту. Нам известны старые циркулярные расстройства, которые в конечном счете становятся неизлечимы, равно как и случаи параноидных психозов, которые так и не завершаются слабоумием (ср. болезнь Стриндберга)».


    Подобного рода случаи побуждают нас усомниться в том, что между шизофренией и маниакально- депрессивным психозом действительно существует радикальное различие. И все же большинство случаев скорее подтверждает существование такого различия. Одно из возможных объяснений — разнообразное комбинирование генов, смешение генов, ответственных за две разновидности наследственных психозов; но мы все еще чрезвычайно далеки от какой бы то ни было уверенности на этот счет.


  4. Плодотворное значение несогласующихся моментов. Диагностическая схема представляет особый научный интерес постольку, поскольку в ней выявляются моменты, которые никак не удается согласовать друг с другом. Случаи и целые группы болезней, принадлежность которых с точки зрения диагностической схемы сомнительна или неопределенна, становятся источниками дальнейших вопросов. Степень распространенности таких случаев теоретически не имеет никакого значения (хотя ее учет может быть важен практически). В итоге вопрос об определении отдельных психических болезней, несмотря ни на что, остается актуальным. С этой точки зрения интересна паранойя511, случаи которой, будучи чрезвычайной редкостью, тем не менее принципиально важны для нозологии. Крепелин определяет паранойю как «обусловленное внутренними причинами, происходящее исподволь развитие устойчивой и непоколебимой бредовой системы при полностью сохранных, ясных и упорядоченных мышлении, воле и способности к действию». В пользу реального существования таких случаев высказывается лишь небольшая часть специалистов. У многих людей с вполне сохранным рассудком действительно развивается бредовая система (о чем свидетельствуют многолетние наблюдения над такими пациентами). Подобные случаи в силу трудностей, связанных с обнаружением для них определенного места в существующих диагностических схемах, стали поводом для дискуссии, в ходе которой под вопросом оказались почти все принципы конструирования нозологических единиц. По всей видимости, существуют переходные формы, ведущие как к развитию личности, так и к шизофреническим процессам. Статистические исследования указывают на сильно выраженную корреляцию с распространением шизофрении среди родственников (Колле [Kolle]). Вопреки распространенной тенденции не выделять паранойю в отдельную группу, Гаупп сохраняет верность этому понятию (в особенности это касается описанного им больного Вагнера [Wagner] — при том, что двоюродный дед последнего был болен шизофренией). Я полагаю, что он поступает так под влиянием интуиции, за которой стоят какие-то реальные наблюдения. Выражаясь фигурально, он ведет арьергардный бой в защиту проблемы, которая исчезла бы как таковая, если бы ей было позволено раствориться среди главных групп заболеваний. Сама проблема остается неразрешенной; но в связи с ней сохраняется возможность удивляться и задаваться вопросами. Гаупп пишет: «По сравнению со многими другими больными с бредовыми идеями, Вагнер оказался более понятен и доступен эмпатии потому, что он был не шизофреником, а параноиком, равно как и потому, что мне удалось узнать этого человека, всю его судьбу вплоть до последнего движения его души и убедиться в наличии у него редкой способности к самонаблюдению и представлению собственных переживаний; кроме того, на протяжении четверти века нашего с ним знакомства он выказывал редкостное доверие своему лечащему врачу».


(г) Статистические исследования с помощью диагностических схем


Основным побудительным мотивом для составления диагностических схем стала потребность лечебниц, поликлиник, практических врачей в статистических данных. Почему возникла такая потребность? Во-первых, она была обусловлена необходимостью должным образом объективировать клинический материал для административных целей. Во-вторых, без статистической обработки данных

невозможно было бы сопоставить основные тенденции, обнаруживаемые на материале различных клиник. В-третьих, статистика необходима для контроля практической пригодности наиболее широко признанного в данный момент понятийного аппарата. Наконец, в-четвертых, с ее помощью удается обрести исходную точку для дальнейших исследований. Приступая к изучению той или иной конкретной проблемы, мы должны прежде всего научиться выделять из всего необозримого материала историй болезней случаи, имеющие к ней отношение.


Обобщим вкратце проблему метода. Что мы хотим подсчитать? Материал, относящийся к совокупности конкретных случаев. Согласно каким критериям? Согласно возрасту, полу, происхождению и т. п., а также согласно бесчисленным надежно устанавливаемым частностям, — но на этом пути мы никогда не достигнем ничего окончательного. Мы хотим осуществить наш подсчет в применении ко всей совокупности существенно важных болезненных явлений, то есть в применении к нозологической единице. Но если нозологических единиц не существует вообще? Мы можем осуществлять подсчеты, основываясь на обобщающих понятиях, наиболее близких понятию нозологической единицы. Но такие понятия обычно многообразны и гетерогенны; откуда же в этом случае взяться осмысленной схеме, на основе которой мы могли бы упорядочить наши расчеты? Мы можем рассчитывать только на лишенную логики, непоследовательную схему, своим происхождением обязанную взаимному влиянию конкретного (того, что мы действительно можем постичь) и общего (того, что в данный момент по каким-то причинам входит в сферу нашего знания). Пытаясь анализировать и сопоставлять больных en masse, исходя только из диагнозов их болезней, мы неизбежно придем к признанию многочисленных ошибок: ведь совершенно ясно, что любая составленная без пробелов и согласованно применяемая диагностическая схема будет относиться только к конкретным заболеваниям мозга, общеизвестным интоксикациям и соматическим психозам, то есть только к группе I. Кроме того, мы можем согласовать наши представления только в применении к главным группам в целом, а в случае групп II и III — только до определенной степени и ни в коей мере не бесспорным образом. Малозаметные различия колеблются в весьма широких границах.


Поэтому мы неизбежно (пусть не вполне оправданно) ограничиваем свои стремления сравнительно

«полезными» схемами для «практических» целей и сочетаем различные точки зрения ради того, чтобы прийти к компромиссу между различными школами и теоретическими представлениями. Основой для любой надежной статистики должна служить уверенность в том, что подсчитываемые целостности идентичны друг другу. Понятно, что мы то и дело вынуждены предпринимать усилия по конструированию все новых и новых диагностических схем — усилия, которые никогда не приводят к полностью удовлетворительному результату.


Напомним требования, предъявляемые к диагностической схеме. Во-первых, схемы должны быть логичны; это означает, что они должны характеризоваться отчетливой внутренней дифференциацией или содержать простые перечисления. Смешение разных точек зрения порождает путаницу, и в итоге схема не удерживается перед внутренним взором (что касается наших собственных диагностических схем, то как раз их неясность, нелогичность и отсутствие внешней привлекательности служат тем фактором, который помогает нам после обретения некоторого общего знания прочувствовать наш материал во всей его конкретности). Диагностическая схема — это всегда болезненная проблема для исследователя.


Во-вторых, статистика имеет смысл только при условии, что все исследователи идентифицируют и подсчитывают данные абсолютно одинаково. Поскольку для психозов и типов, входящих в группы II и III, это недостижимо, приходится рассчитывать только на то, что в массе варьирующих в весьма широких пределах чисел удастся обнаружить какое-то общее ядро, способное стать ориентиром в процессе исследования случаев, выделенных из имеющегося в наличии клинического материала.


В-третьих, в диагностической схеме каждый отдельно взятый случай должен появиться лишь однажды и именно в том месте, которому он соответствует. Поэтому под ту или иную рубрику диагностической схемы может подпасть только то, что однозначно присутствует (или однозначно отсутствует) у конкретного индивида. Если подобного рода однозначность недостижима, к статистическим подсчетам вообще не следует прибегать. Если какая-то конкретная диагностическая схема обнаруживает свою неполноценность, вместо нее должны строиться другие схемы, в которых

каждый случай в соответствии с различными точками зрения может появляться с какой угодно частотой. Подсчетам подлежат все возможные разновидности данных; но подсчитывать сами болезни уже нет смысла.


Полученная с помощью диагностических схем статистика клинического материала выступает в качестве исходного пункта для интересных исследований — главным образом в области генетики, демографии и социологии, а также в специальной психиатрии (при описании конкретных случаев заболеваний). Но для любых исследований в названных областях статистика служит не более чем исходным пунктом. По ходу работы постоянно возникает нужда в новой информации, которая также может быть обработана статистически.


О плодотворности и информативности статистических методов при исследовании мозговых процессов свидетельствует история изучения прогрессивного паралича512. Статистикой были охвачены данные по течению болезни, временным промежуткам между заражением и началом паралича, распределению по различным возрастным и социальным группам и т. п.


Статистические данные по различным лечебным заведениям и лежащие в их основе диагностические схемы могут десятилетиями сохранять свое значение; они являют нашему взору поучительную картину, отражающую развитие нашей науки, крайнюю неустойчивость господствующих понятий и весьма высокую степень нашей неуверенности в собственных знаниях. Одновременно эта картина указывает на тенденцию, в соответствии с которой общепринятые категории начинают играть все более и более существенную роль. Устоявшиеся методики и представления обогащаются благодаря развитию нашего реального знания и способности к критическому осмыслению фактов.


Глава 13

Человек как разновидность живого (эйдология)

(а) Идея эйдоса


Все моменты несходства между людьми имеют свое биологическое основание. Люди различаются по признакам пола, расы и конституции. Имея в виду эти, относящиеся к человечеству в целом, факты, мы задаемся следующим вопросом: не является ли многообразие индивидуальных различий всего лишь следствием столь же великого многообразия по-разному распределяемых индивидуальных причин (иными словами, не являются ли люди всего лишь разнообразными скоплениями случайным образом соединяющихся элементов)? Не вернее ли было бы утверждать, что существует ограниченное количество целостностей, в рамках которых все многообразные вариации необходимым образом координируются и выступают в качестве взаимосвязанных составных частей некоторых всеобъемлющих конфигураций человеческого? Принцип таких целостностей стал бы уже не просто одним из многих причинных факторов, а существенно важным признаком человеческой природы как таковой. Правда, индивидуальные факторы могут воздействовать на любые функции, на любые виды переживаний и поведения; но они, тем не менее, остаются всего лишь соположенными индивидуальными факторами. С другой стороны, можно говорить о методологически субъективной идее целостности, которой мы руководствуемся, когда, исходя из концепции объективно данного нам эйдоса, строим соматопсихическое единство как структурное целое, отражающее само существо человеческого, — целое, в рамках которого все индивидуальные факторы удерживаются вместе, упорядочиваются и модифицируются. Биология личности хотела бы видеть эту целостность человека укорененной в витальной почве, где существует лишь очень небольшое число способных варьировать фундаментальных конфигураций.

Эта альтернатива — человек как случайное скопление индивидуальных факторов или как целое, наделенное собственной спецификой, — на самом деле не является альтернативой в истинном смысле. Скорее следовало бы говорить о двух гетерогенных плоскостях исследования; на одной из них исследование осуществляется на основе рационального и в конечном счете непременно механического способа мышления, тогда как на другой преобладает интуитивное, руководствующееся идеями понимание конфигураций. Но научная реализация идейно обоснованного взгляда на целостность находится в прямой зависимости от рационального анализа элементов. Отсюда — постоянное движение нашего познания в пространстве между двумя полюсами; мы должны всячески остерегаться ненужного крена в ту или иную сторону. С нашей стороны было бы неправильно полагать, будто аналитическое разложение целого на элементы способно исчерпать объект; но столь же ошибочным было бы предположение, что умозрительно представляемое целое — это фактор, который, как таковой, доступен познанию и управлению.


Отсюда вопрос: является ли целостность чем-то таким, что может быть представлено в виде конечного ряда целостностей низших порядков? Ответ: такая целостность существует как идея, но не как конечный ряд реальных целостностей, о которых нам известно, что они являются таковыми.


Следующий вопрос: не являются ли основы этих целостностей всего лишь частными данными, возведенными в абсолют просто потому, что с их помощью удается относительно удачно сообщить определенную форму многообразным психосоматическим явлениям, — или они, в противоположность частным данным, представляют собой действительные исконные основы, никоим образом не сводимые к индивидуальным факторам? Ответ: первое мы обнаруживаем в тех случаях, когда прибегаем к анализу причин; ведь всякий раз, когда выявляется некая причинно-следственная связь (например, связь между половыми гормонами и определенными физиологическими и морфологическими эффектами), анализ перестает относиться к целостности как таковой. Что касается второго, то это как раз то, что всегда ждет нас у последних пределов анализа причин.


У пределов анализа причин мы оказываемся лицом к лицу с основами целостностей — основами, выведенными из определенных идей и посему недоступными наглядной демонстрации. В предшествующих разделах этой книги все явления, которые в принципе могут быть непосредственно продемонстрированы, рассматривались в аспекте соответствующих фундаментальных форм. Теперь же мы будем говорить о том, что мы ищем с помощью наших идей и постигаем опосредованно, через сопоставление частностей и приведение их в единство.


Природа вещей такова, что целое может быть обнаружено только через частности. Оно ускользает от анализа причин; оно остается руководящей идеей и никогда не становится объектом, доступным нашему познанию.


Поэтому все, о чем говорится в настоящей главе, нам уже известно (или могло бы быть известно), — но только как множество частностей, обнаруженных благодаря использованию определенных методов. Новое заключается в следовании идеям как своего рода виртуальным точкам. Следуя идеям, мы не только все яснее и яснее видим взаимосвязи между частностями; мы также по-новому ставим вопросы и обнаруживаем ранее не замеченные частности, которые, как таковые, могут быть установлены с помощью уже описанных методов.


Предмет поисков, которые мы предпринимаем, руководствуясь идеей целостности, нам хотелось бы назвать эйдосом человека.


(б) Пол, конституция, раса


Существует определенная базовая структура, общая для всех представителей человеческого рода независимо от того, является ли человек мужчиной или женщиной, монголоидом или представителем белой расы, низкорослым и полным или высоким и худым. Но в одном человеке не может присутствовать больше одного из числа перечисленных здесь признаков. Человек может быть либо одним, либо другим. Кроме того, он может представлять собой промежуточный тип, гибрид или то, что принято называть переходной формой. Будучи укоренено в судьбе личности и находясь в зависимости

от ее контекста, это качество «промежуточности», «гибридности» или «переходности» может представлять собой нечто низшее, вырожденное и упадочное или, наоборот, нечто ценное, сообщающее жизни более широкий масштаб, гармонию, приносящее с собой новое развитие. Соответственно, человек либо заслуживает звания бастарда, гермафродита, ничтожества, либо должен проявить себя как полноценный представитель рода человеческого, обладающий повышенными возможностями.


Рассматривая фундаментальные различия между людьми в целом, «человеческое» в его наиболее фундаментальном разрезе, мы неизбежно вновь и вновь исходим из частностей: пола, конституции (телосложения) и расы, то есть группы, являющейся результатом многовекового развития. Поначалу может показаться, что, продвигаясь по этому пути, мы все равно не способны постичь ничего, кроме частностей в их неповторимости, — тогда как биологическая целостность «человеческого» остается вне сферы нашего понимания. Кажется, что пол — это не более чем обладание определенными органами и проистекающие отсюда следствия; что телосложение — это всего лишь нечто, поверхностно детерминированное некоторыми причинными факторами; что раса — это факт изменчивости под воздействием некоторых внешних обстоятельств, процесс селекции, который может быть взят под контроль и даже повернут вспять. Но стоит только сформулировать эти мысли, как их бессодержательность станет совершенно очевидной. Исследуя одни только частности, мы так никогда и не поймем, что различие между полами указывает на нечто существенно большее, нежели различие между отдельными органами; что телосложение — это не просто что-то случайное и чисто внешнее; что раса — это особый способ существования. Но все это отчетливо просматривается в целостности

«человеческого», когда мы раскрываем ее для себя через частности, — пусть даже задача эта в принципе невыполнима в полном объеме.


Пол — это фундаментальная полярность всего живого, укорененная в самых глубинах жизни.

Конституция — это экстериоризация того или иного типа «человеческого» в соответствии с некоторыми общими тенденциями, определяющими человеческую природу. Раса — это исторически данный итог селекции; в каждый отдельно взятый момент беспрерывной, но очень медленно протекающей трансформации потока жизни она выступает как выражение образа бытия, сообщающего

«человеческому» определенную индивидуальность и вписывающего его в живой исторический контекст.


Сложности, связанные с прояснением фундаментальных качеств биологической целостности, одинаковы независимо от того, идет ли речь о поле, конституции или расе. Единственное различие состоит в следующем: практически все представители человеческого рода (за исключением крайне немногочисленных гермафродитов) принадлежат к одному из двух полов, значительное большинство людей выказывает явные признаки принадлежности к одной из трех крупных расовых групп — белой, черной или желтой (при том, что уже существует — даже без всякой гибридизации — множество промежуточных типов); что касается конституции, то здесь ситуация выглядит иначе, ибо большинство людей не может быть однозначно отнесено к тому или иному ясно очерченному конституциональному типу. Но мера «классифицируемости» индивида не имеет сколько-нибудь решающего значения для постижения его фундаментальных, сущностных качеств. Наше понимание пола, конституции и расы остается в равной мере неполным.


Рассматривая биологию личности в терминах единства сфер соматического и психического и пытаясь проследить это единство с точки зрения пола, конституции и расы, мы обнаруживаем тесную связь между всеми этими тремя факторами в том, что касается типологии их проявлений. Можно утверждать, что пол и конституция — это общечеловеческие универсалии. Все, что относится к ним, встречается у всех рас; то, что специфично для расы, не обязательно должно быть специфично для конституции; любая конституция должна обнаруживаться у обоих полов. Трудности возникают всякий раз, когда мы пытаемся абсолютизировать наши разграничения: ведь у каждого данного индивида пол, конституция и расовая принадлежность составляют неразрывное биологическое единство. Будучи факторами, рассматриваемыми с различных точек зрения, они должны различаться самым отчетливым образом; но когда дело доходит до конкретного представления сущностно важных признаков, мы нередко обнаруживаем, что эти три фактора словно «вливаются» друг в друга. Основные внешние признаки принадлежности к тому или иному полу — это в то же время признаки принадлежности к определенной конституции (например, особи женского пола выказывают близость к пикническому типу).

Представляется, что основные конституциональные признаки совпадают с основными расовыми признаками (лептосоматический тип и «нордическая» раса). Как пол, так и раса выступают в качестве

«модусов» конституции. Это не мешает нам в целях наглядного представления комплексного биологического единства различать в его рамках несколько единств более низкого порядка и обнаруживать в них определенное место для каждого конкретного индивида.


Психопатический характер, неврозы и психозы связаны с этими тремя фундаментальными модусами

«человеческого». Поэтому наше изложение должно быть всякий раз нацелено на проблему этой связи: пол и психоз; конституция и психоз; раса и психоз.


(в) Методы эйдологии


Методы эйдологии обусловливаются тем, что ее объект представляет собой не какую-то конкретную частность, а идею. Следовательно, методы должны носить непрямой, опосредованный характер.

Бесчисленные, относящиеся к частностям данные должны быть собраны воедино и подчинены идее, согласно которой все они представляют собой проявления некоей объединяющей целостности. Чтобы подступиться к этой целостности, мы должны вначале установить типологию, а затем указать на корреляции, существующие между теми данными, которые относятся к частностям.


  1. Говоря об эйдологии, мы имеем в виду действительные единства (Entitaeten); но наши исследовательские возможности ограничиваются их типологической дифференциацией. Принцип, на основании которого строится типология, — это не действительная основа какой-либо реально существующей целостности, а некая попытка, в связи с которой мы получаем возможность задаться вопросом о том, насколько наши умозрительные построения согласуются с реальностью. В эйдологии мы мыслим единства как некие целостности в составе соматопсихического единства высшего порядка; но непосредственная демонстрация этих единств выходит за пределы наших возможностей. Эйдология использует типологию в целях опосредованного подхода к подразумеваемым единствам. Иначе говоря, все типологии суть умозрительные построения — тогда как эйдология нацелена на сущностные точки самой действительности. Используя многочисленные и разнообразные, постоянно пересматриваемые типологии, открывающие перед нами ряд изменчивых перспектив, эйдология пытается приблизить нас к человеческой природе во всех ее аспектах, к эмпирически постигаемым первичным силам (Urmaechten) человеческой жизни — силам, которые интегрируют все явления и, таким образом, связывают их в комплексные целостности. Тип — это непременно относительная целостность, сформированная на основе некоторого конкретного принципа специально ради того, чтобы охватить взглядом некоторую конкретную область. Эйдос же стремится стать самой целостностью.


    Напомним об исключительном, если не сказать бесконечном, многообразии возможных типологий. Логически нет ничего невозможного в типологиях, построенных на основе пар противоположностей, или групп по три, или нескольких измерений, а также на основе всех этих комбинаций. Мы можем говорить о формах жизни, различающихся в материальном аспекте; так, мы конструируем типологии культуральных установок (таковы активная, созерцательная, интеллектуальная, эстетическая, экономическая—политическая—метафизическая, религиозная и др. установки), или фундаментальных установок по отношению к миру и трансцендентности (в философской типологии), или профессий, окружающей среды и т. д. В каждом из этих случаев мы конструируем нечто исторически сложившееся, некий продукт духовной деятельности, взятый во всей его сложности. Что касается постижения первичных форм, то оно предполагает обращение к внеисторичным, чисто биологическим основаниям человеческого, безотносительно к каким бы то ни было содержательным аспектам. Нужно ограничить взгляд формой и функцией, тем, что может быть извлечено из телосложения и других соматических моментов, тестов на работоспособность, характеристик болезней и всех прочих объективных, доступных исследованию моментов. Сюда мы относим типы, выявленные в ходе характерологических исследований (см. выше, §3 главы 8).


    Существует множество различных типологий. Почти в каждой из них можно найти нечто полезное для тех, кто работает с ней и привык к ней. Борьба между типологиями вызвана различиями не столько в разумных убеждениях (которые сами по себе могли бы привести к плодотворной дискуссии), сколько в том, к чему успели привыкнуть те или иные исследовательские школы и группировки. Важно, чтобы

    исследователь был полновластным хозяином типологии, не слишком легко поддавался воздействиям со стороны и помнил, что типология — это лишь вспомогательное средство, которое не должно приниматься за окончательную научную классификацию «человеческого»513.


    Перед лицом бесконечного многообразия возможных типологий мы нуждаемся в том, чтобы удерживать их под методологическим контролем, постоянно имея в виду единство индивида и единство

    «человеческого». В любом отдельно взятом человеке возможны любые типы; каждый человек в потенции представляет собой всеобъемлющую целостность, в рамках которой отдельные акценты смещены в ту или иную сторону по сравнению с другими целостностями аналогичного рода.

    Потенциальные возможности исчезают в течение жизни, по мере своей реализации или благодаря тем ограничениям, которые изначально накладываются на них конституцией. Поэтому мы с таким же успехом можем утверждать, что никто не есть все.


    Одни типологии оказывают на нас более сильное впечатление, чем другие, и причин этому несколько.

    Во-первых, схемы конкретных типов запечатлеваются в нас постольку, поскольку они подтверждают данные нашего непосредственного опыта и тем самым убеждают нас в своей объективной истинности. Во-вторых, на нас производят впечатление те типы, которые, будучи сведены в абстрактную схему, согласуются с нашим стремлением к упорядочению, классификации и обзору, ибо наглядно и систематически демонстрируют взаимную связь между всеми уже известными нам конкретными картинами. Наконец, в-третьих — и это особенно важно, — пристрастие к типологиям обусловлено нашим интересом к формам проявления человеческого, укоренившимися в нас воззрениями на человеческую природу, нашей способностью видеть человеческое в широком контексте и охватывать его с должной полнотой.


  2. Типология наглядно демонстрирует нашему разуму ту необходимую взаимную связь, которая существует между самыми различными явлениями; но типология имеет дело с идеальными формами, к которым реальная действительность лишь приближается в большей или меньшей степени. Пользуясь методами выявления корреляций, мы стремимся эмпирически установить реальную меру взаимосвязанности отдельных явлений: измеряя и подсчитывая, мы стремимся выяснить, насколько часто эти явления выступают совместно. Коэффициент корреляции принимается за единицу, если различные явления коррелируют в ста процентах случаев; если совпадения носят случайный характер, коэффициент принимается за 0. Соответственно, мера корреляции выражается цифрами от 0 до 1.


Подсчитанные таким образом корреляции могут быть осмысленными и понятными; таковы, например, корреляция между характерологическими признаками. Но они могут указывать и на неосмысленную связь между гетерогенными явлениями. Так, удалось обнаружить ряд корреляций между характерологическими признаками; соответствующая статистика была выведена на основании подсчетов частоты совпадений различных признаков514. Это объективное исследование являет собой абсолютную противоположность субъективному методу понимания. Что мы можем из него извлечь? Во-первых, благодаря ему мы узнаем, насколько часто в действительности коррелируют признаки, находящиеся между собой в понятной связи; во-вторых, мы узнаем реальную меру корреляции признаков, между которыми понятная взаимосвязь не обнаруживается. Решение вопроса о том, что же именно представляет собой «признак», целиком и полностью зависит от предварительной работы, осуществленной согласно принципам понимающей психологии. Поэтому корреляция может быть подсчитана только на основе этой психологии. Во всех осуществленных до сих пор исследованиях лица, заполняющие анкеты, отбирались исходя из принципов той же психологии. Общий опыт последней в данной области небогат и развивается не слишком активно. Но процедура подсчета корреляций может быть использована (и, действительно, широко используется) в применении к тестам на умственное развитие: с ее помощью выясняется, какие проявления умственных способностей принадлежат друг другу или независимы друг от друга. Она также широко используется в исследованиях по генетике, равно как и при выявлении объективных показателей, отражающих взаимосвязи при различных конституциях.


Недостаток процедуры проявляется тогда, когда она используется в течение длительного времени. Корреляции, обнаруженные первыми, обычно производят большое впечатление, поскольку выглядят как реальные, долгожданные доказательства; но впечатление это быстро тает по мере того, как

неограниченность возможных корреляций становится все более и более очевидной. Тогда мы понимаем, что всякая мало-мальски расплывчатая корреляция имеет весьма небольшое познавательное значение.

Корреляции как таковые совершенно бессодержательны, если в связи с ними возникает прежде всего вопрос об их возникновении. Интересны только такие корреляции, в связи с которыми возникает возможность ответить на вопрос об их глубинной основе.


Типологии могут убеждать нас своей наглядностью; с другой стороны, они разочаровывают, если не выказывают связи с действительностью. Корреляции (при условии, что результаты подсчетов не вызывают неоднозначных толкований) убеждают нас как явные, наглядные доказательства, но часто разочаровывают бессодержательностью выводов.


Корреляции могут быть абсолютными или почти абсолютными (с коэффициентом, равным или очень близким единице). Понятно, что такие корреляции имеют большое значение. С другой стороны, корреляции могут быть относительными (с коэффициентом между 0 и 1). Возникает вопрос о том, значат ли они что бы то ни было, и если да, то что именно. Они могут выражать какую-то отдаленную связь, пока еще не выявленную другими методами, — например, связь, осуществляемую через эндокринную систему. Поскольку статистические корреляции между тестами по отдельным признакам представляют собой не более чем статистические данные частного характера, они не указывают на какую-либо необходимую, сущностную связь. Кроме того, поскольку их коэффициент обычно невысок, они сплошь и рядом «расплываются» — тем более что данные, относящиеся к отдельным индивидам, обычно неравноценны как по своему смыслу, так и по иерархической значимости.


(г) Сбор фактических данных


Для эйдологии имеют значение любые попытки сбора и сопоставления фактических данных, варьирующих от одного индивида к другому515.


Элементарные и основные признаки, характеризующие разновидности человеческого, выявляются благодаря комбинированному применению тестов на осуществление способностей согласно методам экспериментальной психологии. Уже Крепелин называл признаки, устанавливаемые исходя из его

«кривых работоспособности» (то есть такие признаки, как утомляемость, способность к восстановлению сил, способность действовать по собственному побуждению и др.),

«фундаментальными качествами личности» («Grundeigenschaften der Persoenlichkeit»). Цель таких тестов состоит в выявлении формальных (то есть не содержательных) характеристик психических функций (таких, как скорость, связность, способность к концентрации внимания и т. д.), в оценке способности обращать внимание на несколько предметов одновременно, в выявлении типа апперцепции (то есть того, направлено ли восприятие объекта в основном на целое или на частности), в оценке таких моментов, как подверженность субъекта геометрически-оптическим иллюзиям, интенсивность субъективных цветовых контрастов, способность выделять отдельные фигуры из контекста целостного изображения, апперцепция при тахистоскопическом чтении (соответствующий тест определяет, что именно важнее в процессе чтения — отдельные буквы или целостный образ слова), предпочтение, оказываемое в процессе восприятия формам или цветам, эйдетическая способность и др.516


Во всех этих случаях мы получаем в наше распоряжение количественные данные и имеем возможность сравнивать их друг с другом и с данными, которые до нас были получены другими исследователями. Среди множества данных нам важно обнаружить нечто, составляющее целостный контекст, «корневые формы человеческого» («Wurzelformen des Menschseins»), «радикалы личности» («Persoenlichkeitsradikale») (Кречмер). Мы хотим выявить фундаментальные качества, биологические по своей природе и поэтому остающиеся неизменными на протяжении тысячелетий, внеисторические, всепроникающие, присутствующие в любом переживании, акте поведения и творчества, но лишенные какой бы то ни было содержательной специфики. В связи с исследованиями подобного рода вновь и вновь возникает один и тот же фундаментальный вопрос: действительно ли мы сталкиваемся с качествами, принадлежащими реальности, или мы всего лишь вращаемся среди бесконечных поверхностных моментов, относящихся, возможно, к области физиологического «инструментария» человека, но ни в коей мере не к «человеческому» как таковому.

§1. Пол


Биологическое и психологическое введение


(а) Пол как первичный феномен. Может показаться, что половой диморфизм — это универсальное свойство живого. На низших ступенях существуют виды, не выказывающие полового диморфизма; но даже у таких видов по мере смены поколений обнаруживаются случаи слияния клеток, подобные позднейшему слиянию яйцеклетки и семени. Следовательно, качеством универсальности обладает только полярность как таковая. У некоторых низших форм живого половые клетки могут функционировать то как мужские, то как женские; иначе говоря, они характеризуются биполярностью. Но еще никто не доказал, что воспроизводство половым путем само по себе необходимо для поддержания жизни. Наблюдения за дегенерацией одноклеточных организмов (когда через ряд поколений, размножающихся простым делением, смешение клеток прекращается) и их расцветом, наступающим сразу же вслед за возобновлением копуляции, никак не согласуются с фактами, выявленными на примере некоторых растений, когда размножение может бесконечно долго осуществляться неполовым путем и при этом не сопровождаться дегенерацией. Способ размножения, который не основан на половом диморфизме и, значит, не сопровождается никаким трансформирующим движением, приводит лишь к однообразию форм, массовому воспроизводству совершенно одинаковых конфигураций, нивелировке жизненных проявлений, обеднению фантазии.

Представляется, что пол — это источник творчества, а половое размножение есть своего рода уловка природы, благодаря которой ей удается создавать многообразие форм и, через реализацию все новых и новых возможностей, проявлять свою фантазию. Подобный взгляд помогает нам осознать, что все, связанное с полом, чревато не только неповторимыми возможностями, но и особого рода опасностями. Гибридизация ведет к созданию новых форм живого, но также и к вырождению. Смешение может носить не только продуктивный, но и разрушительный характер. Половой фактор вносит в человеческую жизнь момент беспокойства; он может стать источником как высочайших взлетов, так и глубочайшего упадка. Благодаря ему в существовании человека возникает не только элемент верности, но и элемент измены. Период полового созревания — это как раз то время, в котором кроются истоки многих болезней. Отсюда ведет свое начало гениальность, но отсюда же может начаться и шизофрения. Любые явления, связанные с полом, могут быть связаны и с развитием душевных расстройств.


Универсализм половых отношений проявляется и во многом другом. Разнообразие конкретных проявлений — в особенности у растений — поистине удивительно. Половые органы — лишь один из частных случаев действия полового фактора; технические способы, которыми осуществляется половое размножение у разных форм живого, отличаются крайним многообразием, но в конечном счете всегда сводятся к конъюгации яйцеклетки и семени. Это биологическое многообразие половых органов позволяет нам рассмотреть человеческую сексуальность в более ясной, хотя и непрямой, перспективе. Самый важный момент заключается в следующем: любое живое существо исконно заключает в себе потенциал обоих полов.


Первичные половые признаки (то, что однозначно отличает мальчика от девочки еще до того, как у них начинают функционировать половые железы) необходимо отличать от половых признаков вторичного характера, возникающих как результат функционирования половых желез и появляющихся только в период полового созревания. Следовательно, морфология и физиология половых желез не исчерпывает того, что имеет отношение к полу. Психология полового влечения и его последствий также не исчерпывает психологии жизни, поляризованной по половому признаку.


Нельзя сказать, что же именно представляет собой сексуальность. Кажется, что жизнь и сексуальность принадлежат друг другу. Пол можно наблюдать в его проявлениях, последствиях и моментах частичной реализации; но его глубинная сущность необъяснима. Никакие толкования в духе

«метафизики сексуальности» не могут считаться научными.


(б) Биологические факторы полового диморфизма. В наборе хромосом имеется пара половых хромосом. У особей женского пола это хромосомы XX, у особей мужского пола — XY. Каждая яйцеклетка несет в себе одну X-хромосому; что касается сперматозоидов, то одна их половина содержит X-хромосому, тогда как другая — Y-хромосому. Сочетание яйцеклетки со сперматозоидом,

несущим X-хромосому, приводит к зачатию девочки, а со сперматозоидом, несущим Y-хромосому, — мальчика. У особей мужского пола все клетки содержат пару хромосом XY, а у особей женского пола — пару ХХ. Иначе говоря, особь мужского пола в каждой своей клетке имеет хромосому, отсутствующую у особи женского пола. Таким образом, различие между полами обнаруживается не только на уровне половых желез, половых органов и вторичных половых признаков, но и в одном — пусть крохотном — универсальном факторе.


С другой стороны, первичная предрасположенность индивидов обоего пола включает весь набор возможностей биологического вида, который расщепляется по двум полам уже в процессе роста и развития организма. Особям обоего пола свойственна предрасположенность как к мужским, так и к женским половым органам и половым железам. Та или иная из этих альтернативных возможностей окончательно определяется только в процессе развития зародыша; соответственно, вторая возможность дегенерирует, сохраняясь только в виде минимальных остаточных признаков. В крайне редких случаях этого не происходит, и в результате развивается настоящий гермафродит (организм, обладающий как мужскими, так и женскими половыми органами). Развитию некоторых насекомых свойственна следующая особенность: после первоначально правильного развития, начиная с какого-то момента, у зародыша самки могут развиться мужские половые органы; последние, таким образом, оказываются внутри тела, исконно принадлежащего организму женского пола.


Итак, понимание природы сексуальности сталкивается с немалыми трудностями. Иногда кажется, что половой диморфизм представляет собой нечто абсолютно фундаментальное; в других случаях фактор пола оставляет впечатление частичного отклонения, происшедшего в рамках такой целостности, которая, по существу, превыше всякой сексуальности. Осторожность не позволяет нам считать загадку пола понятой до конца; но мы знаем, что половые признаки в телосложении, функциях и инстинктивных влечениях регулируются по меньшей мере тремя взаимозависимыми факторами, которые никоим образом не могут быть сведены к общему знаменателю. Речь идет, во-первых, о наборе хромосом в клетках, во-вторых, о гормонах половых желез в сочетании с гормонами передней доли гипофиза и коры надпочечников (Штайнах [Steinach] путем удаления и трансплантации половых желез превращал детенышей-самцов морской свинки в самок и наоборот; при этом наряду с изменением формы и силы мышц наблюдалось развитие пугливости у феминизированных самцов и воинственности — у маскулинизированных самок) и, наконец, в-третьих, об импульсах, сообщаемых центральной нервной системой и передаваемых через средний мозг (через опухоли, которые на этом участке могут привести к преждевременному наступлению половой зрелости), и о далеко идущих воздействиях событий психической жизни на половое влечение и его формирование.


Половое развитие проходит через ряд стадий, каждая из которых представляет собой целую эпоху в жизни индивида. Самая главная из них — стадия полового созревания. Гормоны половых желез — это метаболические агенты, определяющие характер формирования вторичных половых признаков (у особей мужского пола это специфически мужское телосложение, развитые внешние гениталии, волосы на лобке и подбородке, ломка голоса). У особей женского пола гипофиз продуцирует гормон, стимулирующий секрецию половых гормонов половыми железами. Удаление гипофиза у животного приводит к тому, что половая зрелость не наступает. Нам неизвестно, почему данная стадия развития наступает именно в данный момент; нам неизвестно также, в какой части организма она «запускается» в первую очередь (по всей видимости, средний мозг занимает в этом процессе одно из первых мест). Это загадка «внутренних часов, которые заботятся о правильном течении времени»517.


Вторая важнейшая стадия — это климакс у женщин: регрессия половых желез и прекращение половой активности. Первопричина этого должна локализоваться в яичнике. Тело в целом переживает глубокую трансформацию. Ввиду нехватки гормонов яичника наступает расстройство гипофиза.

Бурные нарушения в сфере внутренней секреции (которые в этом возрасте часто становятся причиной заболеваний) постепенно успокаиваются и переходят в состояние новой упорядоченности. У мужчин ситуация выглядит иначе. Либидо и потенция сохраняются вплоть до конца жизни; они уменьшаются, но не исчезают. То, что мужчинами переживается как вазомоторные нарушения, сердечные боли, перемены настроения и упадок жизненных сил (ошибочно называемый «мужским климаксом»), есть не что иное, как начало старения.

(в) Соматические и психологические различия между полами. Пол — это наиболее отчетливо и определенно выраженный тип телосложения и конституции. Он описывался как в соматических, так и в психологических терминах. Пол оказывает неограниченное воздействие на психику; но человек всегда больше того пола, к которому он принадлежит. Человек, существующий как некая целостность, облечен в оболочку одного из двух альтернативных полов; но в своей сущности он не полностью совпадает с этим полом. Поэтому мы постоянно колеблемся между недооценкой и переоценкой значимости пола.


В общих чертах душевная природа мужчины и женщины достаточно хорошо известна; известны описания «настоящего» мужчины и «настоящей» женщины. В конечном счете все эти описания представляют собой эротически детерминированные, идеализированные образы. С другой стороны, мужское и женское начала часто рассматриваются как противоположные полюса «человеческого»; соответственно, каждая отдельно взятая человеческая особь рассматривается как сочетание мужских и женских качеств. Например, лицо, наделенное женскими половыми органами, может обладать

«мужской» натурой или сочетать в себе чисто мужские и чисто женские душевные качества. Такое сочетание может порождать либо пугающее внутреннее расщепление личности, либо гармоничный синтез, благодаря которому личности удается в полной мере проявить свою человеческую природу.


В противовес интерпретациям подобного рода (которые рискуют быстро выродиться в догмы518), а также художественному видению форм, были осуществлены попытки эмпирической дефиниции различий между полами при помощи объективных наблюдений и подсчетов. На первый взгляд может показаться, что решение такой задачи — в отличие от задачи установления конституциональных типов — не связано с особыми трудностями: ведь почти все индивиды благодаря наличию у них половых органов соответствующего типа однозначно принадлежат к мужскому или женскому полу. И все же исследования в данном направлении развиваются неудовлетворительно, поскольку

«мужественность» и «женственность» представляют собой лишь идеальные типы, подверженные исторической изменчивости и не предоставляющие в распоряжение статистики никаких усредненных вариантов. Что касается психики, то мы не можем указать на какие-либо абсолютные разграничения, применимые к любым индивидам, равно как и на различия качественного характера; мы можем говорить только о количественных различиях, подсказываемых каждому в соответствии с его повседневным жизненным опытом. Статистика не добавляет к этому почти ничего нового; но она может обеспечить нас определенным набором представлений519. Психопатологу важно иметь в виду более выраженную эмоциональность женщин, их более глубокую способность к переживанию.


Различия между полами, укорененные в конституции, мы, конечно же, не должны смешивать с теми различиями, которые зависят от исторически обусловленного социального неравенства мужчин и женщин.


Как ни странно, научно удовлетворительной дифференциации полов все еще не существует.

Идеальные образы «мужественности» и «женственности» в их эротическом аспекте изменчивы как индивидуально, так и исторически. Пытаясь осмыслить их с научной точки зрения, мы сталкиваемся с великим множеством контрастных различий и противоречий, охватывающих все возможные полярности психики. В итоге выявляется аспект, при котором психическая поляризация полов не столько осуществляется между двумя индивидами (в каждом из которых присутствует только один полюс, тогда как другой исключается), сколько выступает в форме внутренне контрастного целого внутри одного индивида. При односторонней реализации одного из двух полюсов другой полюс, конечно, отодвигается в тень; но напряжение жизни зависит от сохранения полярности, без которой живое, будучи сведено к односторонности и однообразию, нивелируется, утрачивает широту и объемность. Жизнь достигает своей вершины, когда полярность внутри индивида сохраняется в полной мере, когда между двумя противоположностями осуществляется беспрерывное движение.


(г) Половое влечение. В определенном смысле либидо — это влечение к физическому наслаждению и состояние удовольствия, связанное с прикосновением к поверхности кожи; так таковое, оно присуще человеку от рождения до смерти. Что касается полового влечения в специальном смысле, то оно вызывается гормонами половых желез. Соответственно, характер полового влечения до наступления половой зрелости (когда половые железы еще не развиты) радикально отличается от того, что имеет место после достижения железами полного развития. Хотя у ребенка бывают состояния либидо с

соответствующими фантазиями, они отличаются неполнотой и качественной «инакостью». Но, будучи однажды испытано, половое влечение, судя по всему, способно сохраняться и тогда, когда половые железы уже перестали функционировать. У многих лиц, подвергшихся кастрации в относительно позднем возрасте, половое влечение и способность к совершению полового акта сохраняются — при том, что эти лица ощущают собственную «холодность». Нинон де Ланкло520 будто бы сохраняла эротическую активность до семидесяти лет. Все это указывает на то, что, хотя половое влечение обусловлено в основном половыми гормонами, оно имеет и иные, дополнительные источники и отличается весьма сложной структурой. Либидо может возникнуть и без участия гормонов, благодаря стимулу, исходящему из центральной и вегетативной нервной системы, из сферы психического. Но в норме именно это циклическое движение гормонов — воздействующее на центральную и вегетативную нервные системы, которые, в свою очередь, воздействуют на половые железы и, в особенности, на психику, — будучи однажды начато, стимулирует само себя. Состояние либидо — это специфическое состояние возбуждения, охватывающее все тело и изменяющее его витальное самоощущение.


Направленность влечения кардинально отличается от либидо, которое, по существу, всегда неизменно. Влечение направляется определенными представлениями и опытом. Направленность влечения и типология специфически воздействующих на него стимулов (эрогенных зон на поверхности кожи, чувственных стимулов зрительного, слухового, обонятельного характера) варьируют от одного индивида к другому. Вариации зависят от разного рода случайных переживаний, от фиксации прежнего опыта, ассоциаций, привычек. Они зависят также от типа вытеснения (Verdraengung), имевшего место под внешним давлением или под воздействием внутренней моральной цензуры. Своими корням они, по-видимому, уходят в целостность соматического и психического характера индивида.


Фундаментальный феномен человеческого состоит в том, что, в отличие от животных, мы не наделены не знающей тормозов, чисто инстинктивной сексуальностью, проявляющейся только в краткие периоды течки. Постоянно присущая нам способность к половому возбуждению упорядочивается, тормозится или даже насильственно подавляется. У первобытных и цивилизованных народов это проявляется по-разному, но присутствует неизменно. Везде мы обнаруживаем радикальное несоответствие между биологическим импульсом и требованиями общества, нравственности, религии. И это несоответствие не может быть преодолено. Стоит его, так сказать, «отодвинуть в сторону», как оно непременно возникает в какой-то новой форме.


Что же касается простой, беспримесной реализации сексуальности, то в связи с ней человек поставлен в непреодолимые рамки собственной соматопсихической целостности. Единство соматического и психического, будучи при других обстоятельствах проблемой, занимающей человека исключительно в спекулятивном аспекте, становится теперь его судьбой, которая владеет им и которой он, в свою очередь, владеет сам. Соматопсихическое единство превращается для него в нечто более значимое и решающее, нежели соматическая болезнь, способная изменить это единство. Единственная нить, ведущая от витальной сексуальности через культивированный эротизм к настоящей любви, проходит через множество ловушек, смысл которых характеризуется постоянной изменчивостью. Многократно утверждалось, что сексуальность оказывает универсальное воздействие на тело и душу человека, что сексуальностью характеризуется вся психическая жизнь человека, вплоть до своих последних истоков. Любые представления, мысли, направленные импульсы, любые переживания могут окрашиваться в эротические тона. Но это происходит вовсе не пассивно. То, что придает событиям психической жизни эту универсальную в своем роде окраску, представляет собой часть личности, формируемую под воздействием отнюдь не сексуальных источников. Отсюда — постоянная, непреодолимая дисгармония (пусть время от времени, под влиянием возбуждения или опьянения, ненадолго исчезающая); отсюда же — бесконечные отклонения, аномалии, болезни, равно как и отношение к любой форме изоляции (сексуальной или обусловленной идейными мотивами) как ошибке, за которую приходится расплачиваться тяжелой ценой страданий, заблуждений, неутоленных желаний и разочарований.


Инстинктивное влечение не может быть одинаковым у представителей обоего пола. Поскольку соматическая сфера в целом выказывает половой диморфизм, сексуально-эротические переживания мужчины отличаются от аналогичных переживаний женщины.

 

 

 

 

 

 

 

содержание   ..  33  34  35  36   ..