Общая психопатология (Карл Ясперс) - часть 7

 

  Главная      Учебники - Разные     Общая психопатология (Карл Ясперс)

 

поиск по сайту            правообладателям  

 

 

 

 

 

 

 



 

содержание   ..  5  6  7  8   ..

 

 

Общая психопатология (Карл Ясперс) - часть 7

 

 


Психологическое введение. Существует практически всеобщее согласие относительно того, что мы называем ощущением, восприятием, представлением, мышлением, а также, возможно, инстинктивным влечением и волевым актом. Что же касается термина «чувство» и соответствующего ему понятия, то здесь все еще царит неясность. Мы все еще не можем быть вполне уверены, что имеется в виду под словом «чувство» в каждом отдельном случае. Обычно термином «чувство» обозначается любое событие психической жизни, которое явно не может быть отождествлено с осознанием объективной реальности, инстинктивным побуждением или волевым актом. Существует тенденция называть

«чувствами» любые неразвитые, неопределенные психические проявления — все то, что неосязаемо и неуловимо, не поддается анализу, для чего мы не можем подобрать другого названия. Можно чувствовать безразличие; можно чувствовать, что где-то допущена ошибка. Можно чувствовать, что комната слишком мала; что все понятно; можно чувствовать себя не в своей тарелке и т. п. Весь этот разнородный набор данных, которые мы называем «чувствами», до сих пор не был удовлетворительно проанализирован с психологической точки зрения. Мы не знаем, в чем именно состоит базовый элемент

(или набор элементов) чувства, и мы не умеем их классифицировать — тогда как для ощущений базовые элементы хорошо изучены и систематизированы. Существует очень мало научных исследований, посвященных чувствам; они будут упомянуты в соответствующих местах текста. С другой стороны, существует обширная литература по патологическим феноменам, относящимся к осознанию объектов внешнего мира, а также по извращениям в сфере инстинктивных влечений.


Не вполне понятно, с чего следует начинать разработку данной проблематики. Тем не менее психологи48 уже заложили определенную основу для анализа чувств, и ведущие школы могут обеспечить нам определенную ориентацию и методологический подход, который поможет точнее оценить то, что уже удалось установить. Подробный анализ разнообразных типов чувств приведет лишь к массе банальностей49. Поэтому прежде всего мы рассмотрим различные подходы к классификации чувств.


  1. Феноменологическая классификация согласно различным способам существования чувств. Различаются:


    (а) Чувства, представляющие собой аспекты сознательной личности и определяющие «Я»; они противопоставляются чувствам, окрашивающим наше осознание объектов внешнего мира (например, моя собственная тоска, противопоставленная тоскливому облику пейзажа) (Гайгер [Geiger]).


    (б) Чувства, которые до известной степени могут быть сгруппированы в пары противоположностей.

    Например, Вундт различает удовольствие и неудовольствие, напряженность и расслабленность, возбуждение и покой. Есть и другие противоположности: глубокие и поверхностные чувства (Lipps); возвышенное чувство, потрясение, глубокая скорбь и досада, чувство комического.


    (в) Чувство либо не имеет объекта и является просто лишенным содержания состоянием, либо

    направлено на какой-либо объект и в этом случае соответствующим образом классифицируется.


  2. Классификация согласно объекту чувства (Meinong, Witasek). Противопоставляются воображаемые чувства, направленные на нечто предполагаемое, и действительные чувства, направленные на реально существующие объекты. Чувства, связанные с качественной оценкой, могут быть направлены на самого чувствующего или на другого человека; они могут быть положительными или отрицательными (гордость — смирение, любовь — ненависть). Любая классификация по содержанию (общественные, патриотические, семейные, религиозные чувства и т. д.) ведет не столько к систематизации самих чувств, сколько к систематизации бесчисленных элементов содержания, к которым могут относиться чувства, связанные с качественной оценкой. В распоряжении языка есть бесчисленные возможности для данной цели, но они приспособлены скорее для конкретного описания, а не для общего феноменологического анализа.


  3. Классификация согласно источнику. Эта классификация проводится согласно различным уровням психической жизни: различаются локализованные чувства-ощущения, чувства, испытываемые телом в целом (витальные чувства, Vitalgefuehle), душевные чувства (грусть, радость и т. д.), духовные чувства (блаженство и т. д.) (Шелер [Scheler], Курт Шнайдер).


  4. Классификация согласно биологической цели, то есть жизненной значимости чувства: например, приятные чувства выражают успех, тогда как неприятные — неудачу в достижении биологических целей.


  5. Частные чувства, направленные на отдельные объекты или частные аспекты целого, отличаются от всеобъемлющих чувств, в которых отдельные элементы сливаются в некие временные целостности, называемые состояниями чувств (Gefuehlzustaende). Эти состояния чувств характеризуются по- разному; например, существуют состояния раздражения, состояния обостренной чувствительности, состояния повышенной или пониженной возбудимости. Чувство «полноты жизни» возникает на основе органических ощущений как выражение витального состояния, стремлений, потребностей, склонностей и органической предрасположенности в целом.

  6. Старая и полезная классификация чувств, аффектов и настроений основывается на различиях в интенсивности и длительности. Чувства — это единичные, особенные, радикальные душевные движения. Аффекты — это мгновенные и многосоставные эмоциональные процессы высокой степени интенсивности, сопровождаемые заметными проявлениями в сфере соматического и оказывающие продолжительное воздействие на соматические функции. Настроения — это длительные душевные состояния или расположения духа, придающие эмоциональную окраску всей психической жизни.


  7. Чувства отличаются от ощущений. Чувства — это состояния «Я» (печальные или радостные); ощущения — это элементы восприятия окружающей действительности и собственного тела (зрительные, слуховые, температурные, органные ощущения). Существует, однако, обширная шкала ощущений: от чисто объективных до чисто субъективных. Зрение и слух всецело связаны с объектами внешнего мира, тогда как органические ощущения, витальные ощущения, ощущения положения в пространстве и равновесия относятся преимущественно к субъективным физическим состояниям. Между этими двумя полюсами мы обнаруживаем ощущения, относящиеся одновременно и к физическим состояниям, и к объектам внешнего мира: осязательные, вкусовые, обонятельные. Голод, жажда, усталость и половое возбуждение представляют собой ощущения (элементы телесных восприятий) и одновременно чувства (в форме удовольствия или неудовольствия). Следовательно, можно говорить о чувствах-ощущениях (Gefuehlsempfindungen) (Stumpf). Физические ощущения, подобно чувствам, входят в состав инстинктивных влечений; так, голод побуждает к еде, усталость — к отдыху, сексуальное возбуждение — к контакту. Таким образом, ощущение, чувство, аффект и влечение составляют единство.


Классифицируя аномальные состояния чувств, мы должны прежде всего различать: (1) аномально преувеличенные и специфически окрашенные эмоциональные состояния, понятным образом проистекающие из определенного переживания; (2) эндогенные аффективные состояния, недоступные нашему пониманию и являющиеся нам в качестве самодостаточной, нередуцируемой психологической реальности. Попытки объяснения таких состояний в лучшем случае указывают на источники вне сознания (соматические процессы, фазы, периоды и т. п.). Это может помочь нам отличить, к примеру, нормальную тоску по дому от преувеличенной, но понятной тоски по дому (которая у девушек, впервые покинувших родительский дом, иногда приводит к вспышкам бессмысленной ярости), а обе эти разновидности — от депрессии, не обусловленной какой-либо внешней причиной, но субъективно интерпретируемой как тоска по дому.


Аномальные всеобъемлющие состояния чувств представлены богатой терминологией, в которую входят печаль, тоска, веселость, радость, «мировая скорбь» и т. п. Известно также несколько типичных состояний: бьющая через край веселость при гипомании, тоскливое настроение при депрессии, эйфория и самодовольная безмятежность при прогрессивном параличе, бессмысленное, экзальтированное веселье при гебефрении. Оставляя в стороне множество тривиальных состояний чувств, мы считаем своим долгом указать лишь на наиболее типичные и интересные феномены.


(а) Изменения, затрагивающие соматические чувства


При соматической болезни чувства тесно связаны со всем комплексом многочисленных ощущений, которые с общемедицинской точки зрения распознаются как симптомы. Именно таковы страх сердечника, подавленное состояние при астматическом приступе, сонливость при энцефалите, общее недомогание на начальной стадии развития инфекционной болезни и т. д.


Соматические чувства — это основа для общего чувства. При психопатиях и психозах (особенно при шизофрении) чувства часто подвергаются таким изменениям, по отношению к которым сопереживание затруднено. Описания собственного состояния самими больными почти ничего не сообщают нам обо всем многообразии этих витальных и органических чувств.


В изменении витального чувства Курт Шнайдер усматривает ядро циклотимной депрессии. Связанная с этой витальной депрессией тоска локализуется в конечностях, во лбу, в груди или в желудке.

Больная говорит: «Я всегда чувствую стеснение в желудке и в горле. Кажется, что она никогда не пройдет, что она засела очень крепко. Боль в груди настолько сильна, что я чувствую, что лопну». Другая больная описывает чувство давления в груди и животе и говорит: «Это скорее тоска». Еще одна больная говорит о груди: «У меня там страшная печаль». Этой витальной тоске обычно сопутствуют жалобы на другие витальные расстройства (Kurt Schneider).


(б) Изменения, затрагивающие чувство собственных возможностей и способностей


Всем нам свойственно чувство собственных возможностей и способностей; оно сообщает нам уверенность в себе, оставаясь при этом без какого-либо эксплицитного осознания. Больные, страдающие депрессией, чаще всего жалуются на чувство собственной несостоятельности. Отчасти это чувство представляет собой осознание действительной несостоятельности, отчасти же оно является не имеющим обоснования, первичным чувством. Сознание собственной бесполезности для реального мира, собственной некомпетентности, неспособности к действию и принятию решений, бесхребетности, неловкости, неумения мыслить и что-либо понять — все это отягощает многие аномальные состояния, хотя на самом деле неспособность и несостоятельность могут присутствовать лишь в умеренной степени или отсутствовать вовсе. Жалобы подобного рода часто сопровождаются симптомами объективной заторможенности, переживаемой как субъективная заторможенность.


(в) Апатия


Этим термином обозначается отсутствие чувств. Когда отсутствуют какие бы то ни было чувства — как бывает при острых психозах с больными, находящимися в полном сознании, не утратившими ориентировки и способности видеть, слышать, наблюдать и вспоминать, — человек относится ко всему, что с ним происходит, с одинаково полным безразличием. Для него не существует разницы между событиями, способствующими его счастью и удовлетворению, и тем, что причиняет скорбь, чревато опасностями, грозит уничтожением. Он — «мертвец с бодрствующими глазами». В этих условиях не существует побудительных мотивов для действий; апатия приводит к абулии. Кажется, что тот единичный аспект психической жизни, который мы называем осознанием объектов внешнего мира, оказался изолирован от всех остальных; сохранилось только разумное понимание мира как объекта. Это можно сравнить с фотографической пластинкой. Разум может воссоздать картину окружающего, но не может дать ему оценку. Это отсутствие чувств объективно проявляется в том, что больной не принимает пищу, выказывает пассивно-безразличное отношение к ударам, ожогам и т. д. Больной умрет, если мы не будем поддерживать в нем жизнь кормлением и уходом. Апатия в подобных острых случаях не должна смешиваться с добродушным тупоумием некоторых аномальных личностей, которые всецело отданы на милость бесчисленных — но грубоватых — чувств.


(г) Чувство утраты чувств


Чувство утраты всех чувств («чувство бесчувствия», Gefuehl der Gefuehllosigkeit) — явление примечательное. Оно встречается при некоторых периодических психопатиях, при депрессиях, а также на начальных стадиях любых процессов. Речь идет не об апатии в собственном смысле, а о горестном чувстве отсутствия каких бы то ни было чувств. Больные жалуются, что они больше не чувствуют радости или горя, не испытывают любви к своим близким, безразличны ко всему на свете. Пища не доставляет никакого удовлетворения; если она плоха, они этого не замечают. Они чувствуют себя опустошенными, мертвыми. Их покинула всякая «joie de vivre» (радость жизни). Они жалуются на неспособность участвовать в окружающей жизни, на утрату интересов. Больной шизофренией говорит:

«Во мне ничего не осталось. Я холоден и безмолвен, как глыба льда, я окоченел» (Fr. Fischer). Это субъективное чувство пустоты причиняет больным огромные страдания. Но тот самый страх, которого, как они воображают, они не чувствуют, может быть объективно распознан на основании соматических симптомов. В относительно легких случаях больные жалуются на «оцепенелость» или

«приглушенность» чувств, на чувство отчужденности.


(д) Изменения, затрагивающие чувственный аспект восприятия объектов


Во-первых, отмечаются случаи простого возрастания интенсивности чувства:

«Мысли, которые я обычно ощущал как просто неприятные и легко от них избавлялся, теперь стали причинять мучительное, почти физическое чувство страха. Минимальные угрызения совести вырастали до масштабов почти физического ужаса, ощущаемого как давление в голове» (случай летаргического энцефалита, Mayer-Gross und Steiner).


Следующее описание, относящееся к ранней фазе острого психоза, указывает на повышенную чувствительность к обычным предметам:


«Ванна, прикрытая крышкой, произвела на меня самое мрачное впечатление... Ключи на связке, висевшей на поясе у привратницы, с их двойными зубцами, казалось, могут служить для выкалывания людям глаз. Я ждала, что тяжелая связка ключей вот-вот свалится с пояса привратницы мне на голову, а когда она, упав, звякнула о пол, это было невыносимо... Каморка, куда меня поспешно отправляли каждый вечер, чтобы я была предоставлена там самой себе, казалась мне глубоко оскорбительной из-за своей пустоты и отсутствия всяких украшений... Самыми болезненными из всех были чувства, вызываемые руганью и пустой болтовней пациентов. Мои страдания из-за этого были сильнее всего того, что мне приходилось испытывать, когда я была здорова» (Forel).


Далее, существуют также изменения характера чувств при восприятии объектов. Такие изменения могут происходить с простыми ощущениями и представлять собой аномальные чувства-ощущения:


«Чувство осязания стало крайне неприятным. Когда я прикасаюсь к дереву (они дают мне отравленные карандаши), шерсти или бумаге, все мои члены пронизывает обжигающее ощущение. То же обжигающее чувство я испытываю перед зеркалом. Зеркало „излучает“ нечто, от чего я чувствую себя так, словно на меня вылили кислоту (вот почему я избегаю зеркала). Приятнее всего касаться фарфора, металла, серебряных ложечек, тонкого белья или определенных участков моего тела… Вдобавок к этому навязчивое сверкание некоторых красок (цветов и т. д.) поражает мои чувства как нечто дьявольское и ядовитое. Некоторые цвета — например, красный, коричневый, зеленый или черный (типографская краска, глубокие тени, черные мухи) — испускают болезненное излучение, тогда как фиолетовый, желтый и белый приятны для взгляда» (Gruhle).


«Все мои чувства дают более острое наслаждение. Даже чувство вкуса стало другим, значительно более интенсивным, чем прежде» (Ruemke).


Все содержание нашего предметного сознания — формы, фигуры, природа, пейзажи, другие люди — имеет для нас определенные чувственные характеристики. Мы можем говорить о физиогномии вещей, выражающей их психическую сущность. Мы обладаем лишь самым обобщенным знанием об изменениях, которые могут произойти с этими характеристиками предметов. В одном случае больной говорит о внешнем мире, будто он стал холодным и чуждым: «Я вижу, что солнце светит, но я не чувствую этого». В других случаях по отношению к объектам испытывается позитивное чувство: больного охватывает глубокий покой, его взгляд на окружающее ясен и полон чувств. Все полно значения, великолепно и чудесно. Он бездумно наслаждается впечатлением от божественного, кажущегося далеким мира (при легкой лихорадке и периодических состояниях, под воздействием опиума и т. д.). Природа чудесна, золотой век в полном разгаре, окружающий пейзаж оставляет такое впечатление, будто он сошел с картины Тома или Г. фон Маре50, солнце несравненно в своей красоте (все это — на начальной стадии острого психоза). Но чувства могут акцентировать в предметах и их призрачность, их яркость, их пугающий характер.


«Природа казалась бесконечно более прекрасной, чем прежде, — более теплой, пышной, спокойной.

Разлитый в воздухе свет был более ярким, голубизна неба — более глубокой, игра облаков — более впечатляющей, контраст между светом и тенью — более острым. Пейзаж был необыкновенно прозрачен, многоцветен, глубок» (Ruemke).


Эмпатия (вчувствование) по отношению к другим людям — это особый тип чувства, испытываемого по отношению к объектам внешнего мира. Можно наблюдать, как больные либо страдают от аномально сильной эмпатии, либо жалуются, что люди кажутся им автоматами, бездушными машинами.

(е) Беспредметные чувства


Стихийное вторжение переживаний, генезис которых недоступен психологическому пониманию, находит свое проявление в беспредметных чувствах (gegenstandslose Gefuehle). Чтобы обрести значимость для субъекта, эти чувства должны прежде всего найти себе объект или попытаться его создать. Однажды возникнув, чувства остаются в силе, хотя объект для них может так и не найтись. Например, беспредметная тревога обычна для депрессивных, тогда как беспредметная эйфория — для маниакальных состояний; то же можно сказать о неопределенном эротическом возбуждении в ранний период полового созревания, о чувствах, возникающих в начале беременности и на ранних стадиях психоза. Побуждаемые почти непреодолимой потребностью сообщить таким чувствам какое-либо содержание, больные часто произвольно выдумывают его. Если же эти чувства описываются как лишенные содержания, это свидетельствует о способности отнестись к ним критически. Опишем некоторые из этих беспредметных чувств.


  1. Тревога (Angst) встречается весьма часто и причиняет большие страдания. Страх (Furcht) имеет определенную направленность; тревога же ни к чему не привязана. Витальная тревога как специфическое чувство-ощущение в сердце принимает форму тревоги при angina pectoris (стенокардии) и тревоги при затрудненном дыхании (например, при недостатке воздуха, обусловленном нарушениями в системе кровообращения). Но тревога может быть также первичным психическим состоянием — таким же всепроникающим и доминирующим, как соматически обусловленная витальная тревога, и поражающим бытие субъекта в целом. Спектр ее проявлений весьма широк — от беспредметного, могущественного тревожного чувства, приводящего к помрачению сознания и безжалостным актам насилия против самого себя или других, до легкого тревожного напряжения, при котором тревога переживается как нечто чуждое по отношению к «Я» и необъяснимое. Тревога связана с физическими ощущениями — такими, как давление, удушье, напряженность. Часто она бывает локализована — например, прекордиальная тревога, тревога в голове. Один больной упоминает об испытываемой им потребности «ковыряться» в ней — так, как в больном зубе ковыряют зубочисткой. Что касается экзистенциальной тревоги, проявляющейся в граничных ситуациях, — то есть тревоги как источника экзистенции, имеющего фундаментальное значение для становящегося человеческого бытия, — то она уже не может быть понята в терминах феноменологии.


  2. Тревога обычно бывает связана с сильным чувством беспокойства, но последнее, будучи эмоциональным состоянием внутреннего возбуждения, может также выступать самостоятельно. Ретроспективно больные называют это чувство «нервным возбуждением» или «лихорадкой». В легких случаях оно может принимать форму чувства, будто что-то необходимо сделать, какое-то дело осталось неоконченным или нужно что-то найти или выяснить. При богатых переживаниями психозах это чувство беспокойства может развиться до высокой степени напряженности и подавленности. Больные чувствуют, что больше не в силах выдержать натиск массы впечатлений, и хотят, чтобы их оставили в покое.


    Больной шизофренией на начальной стадии описывает свое беспокойство как нечто новое и отличное от обычного чувства беспокойства, когда человек бывает не в состоянии работать, часто встает рано поутру, выбегает на прогулку. Новое беспокойство, так сказать, более осязаемо, оно пронизывает все его существо, поглощает его. Он бегает вверх и вниз по комнате, тщетно пытаясь от него удрать. О прогулках в этом состоянии вообще не может быть речи. «Ничто на свете не доставляет мне столько мучений. Я не могу выйти за пределы его досягаемости. Я хочу улетучиться, но не могу; от этого становится только хуже. Возникает непреодолимая потребность разбить все на мелкие кусочки, но я не могу довериться самому себе и начать с чего-то маленького — за этим последует все остальное.

    Поэтому я просто наношу удары куда попало. Стоит мне бросить стакан на пол, как все остальное приходит само собой. Я уже не имею сил остановиться. Мне бывает настолько трудно сдержаться, что иногда я желаю самому себе, чтобы все поскорее кончилось».


  3. Аномальное чувство счастья51 осложняется смутно переживаемыми значениями, относительно которых у больного нет объективной ясности. Спектр таких значений простирается от чисто чувственного удовольствия до религиозно-мистического экстаза. Возвышенные чувства52 появляются как фазы у психастеников и как состояния экстатического опьянения у больных шизофренией. Больных

переполняет удивительное воодушевление; все окружающее их глубоко трогает, они находят его волнующим и полным смысла. Состояния нежной, сентиментальной любви ко всему миру возникают в фазе выздоровления при легких лихорадках, туберкулезе и т. д. Приведем несколько описаний, относящихся к случаям шизофрении:


«Однажды утром я проснулся с блаженным чувством, будто я воскрес из мертвых или родился заново. Я ощутил сверхъестественное наслаждение, потрясающее чувство свободы от всего земного... Охваченный светлым чувством счастья, я спрашивал себя: „Я — солнце? Кто я? Должно быть, я сияющий сын Божества...“ Дядюшка А., превратившись в Бога, придет за мной... Естественно, мы взлетим прямо на Солнце, в это обиталище всех тех, кто воскрес из мертвых... В блаженном, просветленном состоянии я принялся петь и произносить торжественные речи; я отказывался от еды и больше не нуждался в еде; я ждал рая, где человек вкушает райские плоды» (Gruhle).


«Легкие облака подняли меня; казалось, мой дух с каждой минутой освобождался от связывавших его уз, и безымянное наслаждение и благодарность наполнили мое сердце... Во мне началась совершенно новая, небесная жизнь... Меня охватила неописуемая радость, я казался просветленным... Я чувствовал себя изумительно, я испытывал такое довольство... Мое тогдашнее состояние было достойно зависти... В своей душе я ощущал настоящее предвкушение неба... Мой голос зазвучал ясно и светло, и я все время пел...» (Engelken).


Другой больной называл свое блаженное чувство «радостью души». Он ощущал его как нечто божественное, как суть вечного блаженства. Такие больные наслаждаются абсолютно самодостаточным состоянием непобедимого радостного блаженства; представляется, однако, что телесные ощущения играют при таких состояниях чувств более существенную роль, чем обычно.


На начальной стадии болезни больной шизофренией различал три разновидности чувства счастья:

  1. «интуитивное счастье», при котором он остается дееспособным. Это полнокровное, беспрерывное ликование; символически он видит его как сферу, из которой в виде единой плотной массы вырастают другие сферы; (2) «блаженство», которое переживается на совершенно ином уровне. Оно подобно парению; он пребывает где-то вверху, почти не ощущая собственного тела; (3) «интуитивное счастье» ощущается часто, а «блаженство» — редко; и лишь однажды он испытал приступ счастья на том же уровне, что и первая разновидность, но символически его лучше было бы выразить бесконечно вздымающейся ввысь волной — мощными, громоздящимися друг на друга массами. Это чувство самовозрастающего счастья. Что касается блаженства, то оно, напротив, представляет собой покой. Оно совершенно самодостаточно, то есть лишено содержания. Наряду с душевным счастьем ощущается и физическое, но оно более «поверхностно». Волна счастья казалась светлой и пустой внутри и темной снаружи — подобно коже, под которой ничего нет. Казалось, она постоянно рвется ввысь и существует сама по себе, вне связи с чем бы то ни было. В конце концов она быстро исчезла, оставив после себя состояние душевной опустошенности. Чувство счастья было бессодержательным, но светлым; другие счастливые переживания были не столь утонченными, но значительно более оформленными. Больной чувствовал, что не сможет выдержать этого состояния еще раз; по его словам, оно было бы невыносимо, поскольку возникает изнутри, и уничтожило бы его физически.


    Следующий случай может служить примером того, как чувство счастья связывается с бредом отношения и выступает в качестве источника последнего: «Казалось, все могут видеть, как я счастлива, и сами становятся счастливы, глядя на меня... Во мне словно было что-то божественное. Пожилые люди приходили на вокзал, чтобы бросить взгляд в мое купе... Все лезли из кожи вон, чтобы поймать мой взгляд; офицеры, высокопоставленные чиновники, дамы и господа с детьми бежали в мою сторону в надежде, что я взгляну на них... Я находила все это прекрасным, но мне нужно было знать, кто я и что я. Не стала ли я совершенно другим человеком?.. Потом я заплакала, так как мне постоянно нужно было двигаться дальше; но я чувствовала себя бесконечно счастливой. Даже животные были рады видеть меня; в знак почтения ко мне лебеди раскрывали крылья» (Ruemke).


    (ж) Возникновение миров из беспредметных чувств (Wie aus gegenstandslosen Gefuehlen Welten erwachsen)

    Эти новые, не знакомые прежде чувства побуждают того, кто их испытывает, к самопознанию. В них кроются бесчисленные возможности, которые могут быть осознаны только при условии, что рефлексия, воображение и мысль создадут на их основе нечто вроде связного мира. Поэтому всегда существует путь, ведущий от этих невообразимо счастливых переживаний к тому, чтобы попытаться их познать.

    Переживание блаженства начинается с кристаллической ясности видения при отсутствии реального, ясного содержания, которое могло бы стать предметом сообщения. Больные с наслаждением верят, что им удалось постичь глубочайшие из смыслов; такие понятия, как вневременность, мир, Бог, смерть, становятся огромными открытиями, которые, после того как соответствующее состояние осталось в прошлом, уже никак не могут быть воспроизведены или описаны — ведь они были не чем иным, как чувствами.


    У Нерваля мы находим следующее автобиографическое описание этого чувства кристаллической ясности видения и глубокого проникновения в суть вещей: «Меня осенило, что я знаю все; в эти возвышенные часы мне открылись все тайны мира». Описание, данное одной из больных: «Мне казалось, что я вижу все настолько четко и ясно, словно меня осенило новое и необычайное понимание вещей» (Gruhle). Другая больная говорила: «У меня словно появилось особое чувство, подобное ясновидению; я словно научилась воспринимать вещи, не доступные восприятию других, в том числе и моему собственному в прежние времена» (K. Schneider).


    Больной, давший мне описание трех своих разновидностей счастья в то время, когда он еще сохранял способность относиться к собственным переживаниям критически (то есть не подвергать их бредовой обработке), позднее развил на этом основании определенный религиозный и мистический опыт. Свои приступы он ощущал как «метафизические переживания», поскольку они были наделены «характером бесконечности». У него бывали также некоторые предметные переживания (непосредственное осознание физического присутствия и т. д.), о которых он говорил: «Я вижу нечто бесконечно великое, заставляющее меня трепетать». Однажды он сообщил о том, что «на собственном опыте пережил Бога» и что это стало «кульминацией, вершиной его жизни». Он «обрел собственный смысл». Это продолжалось целый час. От него исходило излучение — «расширение души». Возбуждение было невероятно сильным. Наконец, наступил покой и блаженство с Богом, и Бог излился в него. Сравнивая это «переживание Бога» с собственными прежними переживаниями счастья, он поставил его рядом с тем, когда счастье казалось ему постоянно нарастающей волной; но в данном случае верхушка волны отделилась и превратилась в сферу, расширяющуюся в бесконечность. Переживание имело

    «космический характер». По его словам, символический смысл этого переживания отличался от того, который был свойствен прежним переживаниям счастья. Его содержанием, очевидно, был Бог, но только в чувственно постигаемой форме. По словам больного, все было совершенно ни с чем не сравнимо, недоступно воображению и не имело ничего общего с нашими обычными представлениями. Он формулировал свой опыт и по-другому, например: «Я прихожу к Богу, а не Он ко мне. Я изливаюсь. Я словно могу объять весь мир, пребывая при этом вне пределов самого себя, как если бы моя душа вышла, чтобы обнять Бога».


    С этими чувствами счастья, ясновидения, переживания Бога часто бывают связаны чувства отпущения грехов, которые быстро уводят больного из этой сферы чувств вниз, в мир конкретных объектов и бредовых идей. Больной ощущает себя свободным от грехов, святым, как Божье дитя, а в конечном счете — Мессией, пророком, Богоматерью.


    Такие состояния чувств свойственны не только ранним стадиям шизофрении. Они встречаются также при отравлениях (опиумом, мескалином и т. п.), а в наиболее классической форме — в короткие моменты, непосредственно предшествующие эпилептическому припадку; они также до известной степени не чужды переживаниям нормальных людей, то есть случаям, когда нет каких-либо иных специфических симптомов (мы не можем отнести все развитые, богатые описания мистического экстаза к области психиатрии).


    Достоевский описывает собственные переживания, связанные с эпилептической аурой: «Что же в том, что это болезнь?.. Какое до того дело, что это напряжение ненормальное, если самый результат, если минута ощущения, припоминаемая и рассматриваемая уже в здоровом состоянии, оказывается в высшей степени гармонией и красотой, дает неслыханное и негаданное дотоле чувство полноты, меры,

    примирения и восторженного молитвенного слития с самым высшим синтезом жизни?» «В этот момент... мне как-то становится понятно необычайное слово о том, что времени больше не будет».


    Пробуждение новых миров при шизофренической трансформации личности происходит параллельно ее отчуждению от природного мира. Больные ощущают потерю контакта с вещами. Они чувствуют себя далекими и чужими. «Что там есть в мире?.. Я к нему больше не принадлежу» (Fr. Fischer).


    §6. Влечение, инстинкт и воля


    Психологическое введение. Здесь, как и в предшествующих случаях, мы будем рассматривать только феномены, принадлежащие к области действительных переживаний, безотносительно к внесознательным механизмам. Последние — например, двигательный механизм и т. д. — приводят в действие переживаемые нами инстинктивные и волевые импульсы и помогают им выразиться вовне; иначе говоря, они прежде всего придают этим импульсам действенность. Действенность волевых импульсов, осуществляемых на внесознательном уровне, бывает либо внутренней (как в случае возникающих в памяти четко очерченных образов), либо внешней (связанной с двигательной функцией). К этому кругу вопросов мы обратимся в главе, посвященной объективным проявлениям; пока же ограничимся только прямыми субъективными переживаниями.


    В связи с волевыми и инстинктивными переживаниями53 психология предоставляет в наше распоряжение лишь небольшое число фундаментальных понятий. Исходя из общей феноменологической картины этих переживаний, можно наглядно представить их в форме восходящего ряда, внутри которого могут возникать разрывы, обусловливаемые появлением качественно новых элементов. В результате мы различаем: а) переживание первичного, лишенного содержания, не имеющего определенной направленности влечения; б) переживание естественного инстинктивного побуждения, бессознательно направленного к некоторой цели; в) переживание волевого акта, имеющего осознанную цель и сопровождаемого осознанным представлением о средствах и последствиях достижения этой цели.


    В качестве определяющих поведение мотивов влечения, инстинктивные побуждения, целенаправленные представления находятся в непрерывной борьбе. Этим мотивам, представляющим собой, так сказать, исходный материал, противопоставлено решение, возникающее как результат взвешивания за и против, колебаний и конфликта. Это — личностное «я хочу» или «я не хочу». Это осознание своей воли представляет собой не поддающийся редукции феномен — наряду с переживанием инстинктивного побуждения и переживанием раздвоенности или противопоставления. О воле или волевых актах можно говорить только при наличии переживания, связанного с выбором и решением. Когда такого переживания нет и инстинктивное побуждение вступает в действие, не будучи сдерживаемо волевым актом, можно говорить об инстинктивном поведении. Если в основе при этом лежит возможный волевой импульс, мы испытываем ощущение, будто нами «управляют» или нас

    «заставляют» что-то делать; если же такой основы нет, за себя говорит чисто биологическая необходимость, не имеющая никакого отношения к воле.


    Помимо феноменов влечения, инстинктивного побуждения, борьбы и волевого импульса существует осознание инстинкта и воли, действующих посредством разрядки двигательной энергии или через определенные психические эффекты. Эти эффекты затем переживаются как имеющие волевую обусловленность или вызванные особого рода импульсом, то есть исходящие от меня, принадлежащие мне и отличные от других спонтанных феноменов — таких, как сокращение мышц. Благодаря особого рода внутренним проявлениям воли внимание произвольно или непроизвольно направляется на определенное содержание, которое в результате становится более ясным и осмысленным.


    (а) Импульсивные действия


    Когда инстинктивная деятельность имеет место непосредственно, без борьбы и принятия решений, но все еще не выходя из-под, так сказать, скрытого контроля со стороны личности, мы используем термин инстинктивные действия (Triebhandlungen). Для тех же случаев, когда проявления инстинктивной деятельности ничем не сдерживаются, не могут сдерживаться и контролироваться, мы используем

    термин импульсивные действия (impulsive Handlungen)54. Об аномальном импульсивном действии можно говорить в том случае, когда, независимо от степени нашей эмпатии (вчувствования), не удается представить себе никакой возможности его подавления. Действия такого рода обычны для острых психозов, помрачения сознания, недифференцированных состояний развития. Инстинктивные (но не патологические импульсивные) действия принадлежат к самым обычным явлениям нашей повседневной жизни.


    Больной шизофренией на ранних стадиях болезни описывает импульсивное поведение следующим образом: «Мы были на пикнике. По пути домой меня, как гром среди ясного неба, поразила мысль: ты должен переплыть реку в одежде. Это не было похоже на толчок, в котором я мог бы дать себе отчет; это был скорее единый, колоссальный, мощный импульс. Не задумываясь ни на мгновение, я бросился в воду. Только почувствовав, что нахожусь в воде, я осознал всю необычность своего поведения и выкарабкался на берег. Весь этот инцидент дал мне обильную пищу для размышлений. Впервые со мной произошло нечто необъяснимое, нечто редкостное и совершенно чуждое» (Kronfeld).


    В случаях острых психозов и некоторых переходных состояний мы часто сталкиваемся с различными инстинктивными действиями, которые совершенно недоступны пониманию. Двигательная разрядка обычно наступает очень быстро. Больной внезапно выходит из ступора, вскакивает с кровати, принимается наносить удары, кусаться, биться головой о стену; на следующий день он доступен, знает, что произошло, и утверждает, что импульс был непреодолим. Другой больной внезапно, посреди спокойной беседы, бьет врача в грудь; несколько позднее он приносит свои извинения и говорит, что импульс охватил его внезапно, с непреодолимой силой и одновременно с мыслью, что врач — это враг. В условиях острого психоза обычны как простое влечение к движению (инстинктивная разрядка через удовольствие от совершения бесцельного движения), так и влечение к совершению чего-либо (разрядка через определенные действия, через физическую работу и т. д.). Влечение к движению может возникнуть также само по себе и иметь ограниченные пределы — например, как порыв заговорить (при том, что остальное время больной проводит в полном молчании).


    При эпидемическом энцефалите (особенно у больных молодого возраста на острой стадии и непосредственно после нее) импульсивные действия могут наблюдаться в форме внезапной агрессивности и жестокости. Тиле55 исследовал эти влечения во всех подробностях и описал их как элементарные, бесцельные и не имеющие определенной направленности тенденции к разрядке, проистекающие из неприятного ощущения беспокойства и напряженности. В соответствующей ситуации и при наличии соответствующих возможностей это влечение оформляется в действие с определенным содержанием, приводящее к определенному эффекту. Такого рода влечение, как нарушенный инстинкт, только находит свой объект — тогда как инстинкт в собственном смысле всегда ищет объект, а воля определяет свой объект.


    (б) Осознание заторможенной воли


    Осознание заторможенности — это характерное расстройство, субъективно переживаемое как заторможенность инстинктивных действий (жалобы на потерю интереса, на отсутствие желаний, мотивов и т. д.) или как заторможенность волевого импульса (жалобы на собственную некомпетентность, на неспособность принимать решения). Наряду с этой субъективной заторможенностью обычно обнаруживается и объективная заторможенность, которая, однако, не обязательно бывает выражена в той же степени. Субъективная заторможенность может интенсивно переживаться также в отсутствие какой-либо объективной заторможенности.


    (в) Осознание бессилия воли или собственного могущества


    Переживание полного бессилия воли представляет собой примечательное явление. Чувства пассивности и подчиненности вполне обычны при острых, богатых переживаниями психозах. Часто мы не можем с точностью определить, имеем ли мы дело с переживанием неполноценности волевого акта или с осознанием действительного, объективного бессилия воли. Следующий пример может служить подходящей иллюстрацией:

    Больная лежит в постели. Она слышит, как хлопает дверь. «Нечто» входит и идет прямо к ее кровати. Она чувствует это и не может пошевельнуться. «Оно» приближается к ее телу, к шее, словно рука. Она охвачена ужасом; она бодрствует, но не может крикнуть, подняться, сесть. Она словно связана по рукам и ногам.


    Встречаются также случаи, когда при отсутствии переживания, связанного с каким-либо содержанием, больные в полном сознании не могут двигаться и говорить. Больной оставляет впечатление пьяного, окружающие смеются над ним, вызывая его раздражение, но он не способен ответить. Впоследствии он вспоминает все это совершенно безошибочно, ясно показывая, что в течение всего этого времени он был в полном сознании. Состояния такого рода частично описаны как нарколептические. У Фридмана56 находим следующее описание: «Глаза закатываются вверх, неподвижны; зрачки расширены, на свет реагируют. Сознание сохранено, мышление заторможено. Тело расслаблено и неподвижно; реже наблюдается автоматическое продолжение действий, которые непосредственно предшествовали данному состоянию. После пробуждения больные обычно не выказывают никаких остаточных расстройств». Сообщения о сходных приступах оцепенелости встречаются также в связи с больными, страдающими истерией, и в особенности в связи с больными шизофренической группы. Сознание сохраняется полностью. Внезапно — словно от какого-то

    толчка — тело в целом или какая-то его часть перестает отвечать на волевые импульсы. Собственное тело ощущается как нечто неподвижное, лишенное эластичности, тяжелое, бессильное, безжизненное. Обычно, хотя и не всегда, это состояние охватывает больного в то время, когда он лежит; в силу своего преходящего характера оно отличается от паралича.


    Клоос57 описывает случай одной из своих больных: «Она делает над собой усилия, чтобы заговорить, но у нее ничего не получается. Она не может встать со стула, сделать какой-либо знак, дать понять что- либо — словно ее связали по рукам и ногам. К этому добавляется постоянный страх… Во время молитвы она не могла пошевелить губами и конечностями. Казалось, она умирает. Она не боялась, потому что думала, что еще проснется. Она продолжала молиться в уме; затем все прошло. В следующий раз, однако, она ощутила настоящий страх смерти. В обоих случаях у нее было чувство, что все ее тело безжизненно». «Она почувствовала себя связанной; она не могла оторвать ногу от пола и должна была стоять там, где стояла (но только в течение нескольких секунд)».


    Во всех этих случаях мы сталкиваемся не с двигательным параличом и не с психогенным расстройством, а с элементарным событием, при котором волевой импульс не трансформируется в физическое движение. Мы не знаем, где истоки расстройства. В феноменологическом плане мы, совершая движение, в последнюю очередь переживаем наше усилие вместе с образом той цели, к которой направлено наше движение. Данная ситуация была проанализирована Пиклером58. Когда мы прилагаем волевое усилие, чтобы осуществить то или иное движение, наше сознание бывает сконцентрировано не на нервах или мышцах, а на поверхности той части тела, которая принимает наиболее активное участие в данном движении (например, на поверхности пальцев при хватательном движении и т. п.). Сама по себе воля не имеет динамической точки приложения; она прилагается к той точке, которая должна быть приведена в движение. Нам недоступно видение того, где именно находится эта фактическая точка приложения и где именно мы можем обнаружить связь между психологическим переживанием и гетерогенным и многосоставным нервно-мышечным процессом.

    Только в патологических случаях (при отсутствии паралича) для нас раскрывается драматическая картина исчезновения того, что принимается нами как нечто само собой разумеющееся. Суть переживания заключается в бессилии двигательного импульса, отсутствии нормального магического воздействия воли на наши физические движения.


    Это переживание крайнего бессилия или неспособности действовать может относиться также к нашей способности контролировать процессы мышления и воображения — способности, которая в нормальном состоянии является для нас чем-то самоочевидным. Больным кажется, будто что-то овладело их головой; они не могут сосредоточиться на своей работе; нужные мысли куда-то исчезают, а вместо них появляются совершенно неуместные мысли. Больные чувствуют сонливость, рассеянность. Вдобавок к неспособности работать они испытывают отсутствие желания работать. Но механические действия им удаются, и часто они с радостью к ним прибегают; в этом отношении они отличаются от больных в состоянии торможения и усталости. Феномены этого рода обычны на начальных стадиях

    процесса; больные с высоким уровнем умственного развития непременно отмечают отличие своего состояния от обычной усталости, с которой они достаточно хорошо знакомы.


    При некоторых острых психозах больные испытывают нечто прямо противоположное, а именно чувство собственного огромного могущества — словно они действительно способны совершить все что угодно. Физически они чувствуют себя невероятно сильными; с ними не справиться и сотне людей. Они чувствуют, что их мощь действует также на расстоянии. С этим иногда бывает связано чувство огромной ответственности и сознание того, что им предстоит совершить деяния, которые потрясут весь мир.


    Нерваль описывает: «У меня возникло представление, будто я стал огромен и с помощью потока электрических сил могу сокрушить все, что меня окружает. Было что-то комическое в том исключительном старании, которое я прилагал, чтобы держать свои силы под контролем и тем самым спасти жизни схвативших меня солдат».


    Больная шизофренией пишет: «Все, с кем я говорю, безоговорочно верят в меня и делают все, что я им приказываю. Никто не пытается мне лгать; большинство людей перестало верить в собственные слова. Я оказываю неописуемое воздействие на свое окружение. Я думаю, что мой взгляд делает других людей прекрасными; я испытываю это свое волшебное свойство на сиделках. Весь мир, и в горе, и в радости, зависит от меня. Я улучшу и спасу его» (Gruhle).


    Другие больные на начальной стадии острого психоза удивляются появившейся у них необычной мощи и ясности мысли. Стоит им только захотеть, как мысли начинают струиться с неведомой прежде легкостью и в чудесном изобилии. Они чувствуют себя в силах играючи решить любую задачу.

    Могущество их разума увеличилось в тысячи раз.


    §7. Сознание собственного «Я» (Ichbewusstsein)


    Психологическое введение. Сознание «Я» противопоставлено предметному сознанию. Подобно тому как мы дифференцируем различные типы осознания объектов, мы должны дифференцировать различные типы сознания «Я»: ведь способы, посредством которых «Я» осознает само себя, отнюдь не сводимы к некоему единому и простому феномену. Сознание «Я» имеет четыре формальных признака: (1) чувство деятельности — осознание себя в качестве активного существа; (2) осознание собственного единства: в каждый данный момент я сознаю, что я един; (3) осознание собственной идентичности: я остаюсь тем, кем был всегда; (4) осознание того, что «Я» отлично от остального мира, от всего, что не является «Я». В рамках этих четырех признаков сознание «Я» выказывает различные уровни развития: от простейшего, убогого бытия до полнокровной жизни, богатой самыми разнообразными осознанными переживаниями. Развиваясь от низшего уровня к высшему, «Я» постепенно осознает себя как личность. Аномалии сознания собственного «Я» в типичных случаях представляют собой отсутствие того или иного из перечисленных формальных признаков. Под конец мы вкратце рассмотрим аномалии, относящиеся к осознанию себя как личности.


    (а) Активность «Я»


    Сознание «Я» наличествует во всех событиях психической жизни. В форме «я мыслю» оно сопровождает все восприятия, представления и мысли — тогда как чувства пассивны, а инстинкты представляют собой приведенные в движение состояния «Я». Вся психическая жизнь включает в себя переживание единственной и фундаментальной активности. Любое проявление психического — восприятие, телесное ощущение, воспоминание, представление, мысль, чувство — несет в себе этот особый аспект принадлежности «мне»; данное качество психики мы называем персонализацией. Когда перечисленные проявления психического сопровождаются осознанием того, что они не принадлежат мне, чужды, автоматичны, существуют сами по себе, приходят извне, мы имеем дело с феноменом деперсонализации.


    1. Изменения, касающиеся осознания собственного наличного бытия. Феномены, имеющие отношение к недостаточному осознанию собственных действий, — это деперсонализация и

      дереализация (отчуждение воспринимаемого мира), утрата нормального ощущения собственного тела, субъективная неспособность представлять и вспоминать, заторможенность чувств, осознание автоматизма собственного поведения. Все перечисленные феномены находятся в очевидной связи друг с другом. Мы приведем сообщения только тех больных59, у которых сознание бытия выступает как сознание потери чувства собственного «Я».


      Больные, у которых данное явление развито относительно слабо, чувствуют себя отчужденными от себя же самих, изменившимися, механическими. Они живописно рассказывают о своем сумеречном состоянии; они утверждают, что уже не являются естественным образом самими собой. Амиель отмечает в своем дневнике следующее: «Я чувствую себя безымянным, безликим; мой взгляд застыл, как труп; мой дух стал неопределенным и обобщенным, подобно Ничто или Абсолюту; я парю; меня словно и нет вовсе». Больные говорят также: «Я только машина, автомат. Это вовсе не я ощущаю, говорю, ем, страдаю, сплю; тот, кто делает все это, — не я. Настоящий „я“ больше не существует. Я умер. Я чувствую, что я — абсолютное Ничто».


      Больная говорит: «Я не живу. Я не могу двигаться. У меня нет ни разума, ни чувств. Меня никогда не было; люди просто думали, что я существую». Другая больная говорит: «Самое худшее заключается в том, что я не есмь... Меня не существует до такой степени, что я не могу ни умываться, ни пить». Речь идет не о том, что она — ничто, а о том, что ее просто-напросто нет; она только действует так, словно существует в действительности. Говоря о том, что она делает, «не существуя», она употребляет слово

      «вертеться»; она не делает ничего такого, что исходило бы из ощущения «я есмь» (Kurt Schneider).


      В этом специфическом феномене примечательно то, что человек, обладая бытием, больше не способен чувствовать собственное бытие. Декартовское «мыслю, следовательно, существую» еще может поверхностно мыслиться, но уже не может полноценно переживаться.


    2. Изменения, касающиеся сознания принадлежности «мне» тех или иных проявлений психического. Утрата ощущения собственного бытия может быть понята также как ослабление осознания того, что те или иные проявления психического принадлежат именно «мне» — между тем как в норме такое осознание сопровождает любое событие психической жизни. В обычной жизни мы не замечаем, насколько существенную роль играет единство переживания, объемлющего все проявления психического. Для нас само собой разумеется, что когда мы думаем — это думаем именно мы, что мысль — это наша мысль, а внезапные идеи, которые кажутся нам странными и, возможно, заставляют нас говорить «мне кажется» вместо «я думаю», — это также наши мысли, продуманные не кем иным, как нами.


Это общее осознание того, что различные проявления психического принадлежат «Я», может изменяться в различных направлениях и принимать формы, которые невозможно постичь или вообразить и по отношению к которым не удается проявить эмпатию. В отношении навязчивых явлений, когда больной оказывается не в состоянии избавиться от преследующих его мелодий, представлений или фраз, мы все еще можем проявить известную меру понимания: ведь в подобных случаях та составляющая переживаний, которая причиняет больному страдания, воспринимается им как часть его собственных мыслей. Что же касается того типа мышления, с которым мы сталкиваемся у шизофреников, то он характеризуется принципиальным отличием: больные толкуют о «мыслях, сделанных другими» и об «отнятии мыслей» (пользуясь их собственными словами, которые психопатология волей-неволей вынуждена была взять на вооружение). Больной мыслит о чем-то и одновременно ощущает, что его мысли — это мысли кого-то другого, кто каким-то образом навязал их ему. В тот самый момент, когда возникает мысль, возникает и непосредственное осознание того, что мыслит не сам больной, а некто внешний по отношению к нему. Больной не знает, почему у него появилась данная мысль; в его намерения вовсе не входило мыслить именно об этом. Мало того что он не чувствует себя хозяином собственных мыслей — он ощущает, что находится под властью какой-то недоступной пониманию внешней силы.


«На меня оказывается какое-то искусственное воздействие; чувство подсказывает мне, что кто-то словно привязал себя к моему духу и к моей душе — подобно тому как при игре в карты кто-то, подглядывающий из-за плеча игрока, может вмешиваться в ход игры» (больной шизофренией).

Больным свойственно считать, что мысли не только «делаются» для них, но и «отнимаются» у них. Исчезновение мысли сопровождается возникновением чувства, будто это произошло вследствие какого- то воздействия со стороны. Затем, вне всякого контекста, возникает новая мысль. Это тоже «делается» извне.


Больная рассказывает, что, когда она хочет о чем-то подумать — например, о каком-то деле, — все ее мысли внезапно расходятся, как занавес. Чем больше она старается, тем больше ей приходится страдать (словно из ее головы вытягивают веревку). Все-таки ей удается удержать эти мысли или восстановить их в себе.


Необычайно трудно вообразить, что представляют собой переживания, связанные с этим «деланием» («наведением») мыслей и «отнятием» мыслей. Мы вынуждены ограничиться принятием к сведению соответствующих сообщений и довериться предоставляемым в наше распоряжение описаниям феноменов, которые в остальном легко распознаются и которые не следует смешивать с мыслями необычного содержания, немотивированными идеями или навязчивыми явлениями.


Существует еще один аномальный модус представления мыслей. Никто не «говорит» их больному, они не «делаются» для него, он не оказывает им никакого противодействия. Тем не менее мысли не принадлежат ему и не имеют ничего общего с тем, о чем он обычно думает; они внезапно «вручаются» ему, появляясь, подобно вдохновению, откуда-то извне:


«Я никогда их не читал и не слышал. Они приходят непрошеными. Я не отваживаюсь считать самого себя их источником, но я счастлив, что, не мысля их, тем не менее знаю их. Они приходят внезапно, подобно дару, и я не смею полагать, что они — мои» (Gruhle).


Это ощущение «сделанности» может охватить любую форму человеческой активности — не только мышление, но и хождение пешком, речь, поведение. Во всех этих феноменах принципиальную роль играет момент воздействия на волю. Речь идет о чем-то принципиально ином, нежели жалобы лиц, страдающих расстройствами личности (психопатиями) и депрессиями и утверждающих, будто они утратили способность действовать и превратились в настоящие автоматы; в данном случае мы имеем в виду элементарное переживание оказываемого на человека «действительного воздействия». Больные ощущают, что их что-то тормозит и задерживает извне. Они не могут делать то, что хотят: стоит человеку захотеть что-то поднять, как его рука чем-то удерживается; он оказывается во власти какой-то психической силы. Больные ощущают, что их тянут назад, что их лишили способности двигаться, обратили в камень. У них внезапно возникает чувство, будто они больше не могут идти — словно их охватил паралич, — после чего они столь же внезапно продолжают идти дальше. Их речь вдруг обрывается. Они могут делать движения, которые они вовсе не хотят делать, испытывая при этом удивление из-за того, что рука направляется ко лбу или что приходится напасть на другого человека. В их намерения это вовсе не входило. Все это ощущается как действие некоей чуждой, недоступной пониманию силы. Больной, о котором сообщает Берце (Berze), говорит: «Я вовсе не кричал; это из меня кричали голосовые связки... Руки поворачиваются то туда, то сюда, я не управляю ими и не могу их остановить». Речь идет о феноменах, которые, кажется, выходят за рамки нашего воображения. С одной стороны, в них сохраняется некоторое сходство с волевым актом; с другой стороны, они похожи на аутистические рефлекторные движения, которые мы только наблюдаем. Они «делаются» для человека, но не осуществляются им самостоятельно. Следующие отрывки из описания, принадлежащего самому больному, прольют дополнительный свет на природу обсуждаемых феноменов:


«Особенно замечательно это „чудо кричания“: мои дыхательные мышцы... приводятся в движение таким образом, что я оказываюсь вынужден кричать — если я не предпринимаю нечеловеческих усилий, чтобы сдержать себя... что не всегда бывает возможно из-за внезапности импульса, или, точнее говоря, я должен неустанно сосредоточивать все свое внимание на этой точке... Иногда крики повторяются с такой скоростью и частотой, что мое состояние становится невыносимым... поскольку в моих воплях встречаются членораздельные слова, нельзя сказать, чтобы моя воля была совершенно ни при чем... Только о нечленораздельных воплях можно сказать, что они действительно вынужденны и автоматичны... Вся моя мускулатура подвергается воздействию, которое можно приписать только какой-то внешней силе... Трудности, с которыми мне приходится сталкиваться, когда я хочу поиграть

на фортепиано, также не поддаются описанию: это паралич моих пальцев, изменение направления моего взгляда, отклонение пальцев от правильных клавиш, ускорение темпа из-за преждевременных движений пальцев и т. д.». У того же больного мы встречаем аналогичные переживания, связанные со

«сделанными мыслями», «отнятием мыслей» и т. д. (Schreber).


Известны также случаи, когда в качестве «сделанных» переживаются инстинктивные влечения — в частности, сексуальные.


Больной шизофренией описывает «метафизическое наслаждение с девушками без всякого личного контакта... Хорошенькая девушка, проходя мимо, кокетливо стреляет глазками. На нее обращаешь внимание. Происходит знакомство, словно вы — пара любовников. Чуть погодя она делает жест рукой в направлении своего лона. Она хочет вызвать сексуальное возбуждение на расстоянии, телепатически, без физического контакта и привести к поллюции, как при настоящем объятии».


Другая больная говорит: «Мне сделали характер».


(б) Единство «Я»


Переживание фундаментального единства «Я» может подвергаться заметным изменениям. Например, иногда во время разговора мы замечаем, что говорим словно автоматически (хотя, возможно, вполне правильно); мы можем наблюдать за самими собой и слушать себя как бы со стороны. Если такое раздвоение длится достаточно долго, обычное течение мыслей нарушается (больные описывают это явление в самых отчетливых словах и выражениях60); но за короткий промежуток времени мы переживаем «раздвоенность» собственной личности без каких бы то ни было расстройств. Речь здесь идет не о широко известных ситуациях, которые мы привыкли описывать формулами типа: «Две души живут во мне / И обе не в ладах друг с другом61», не о борьбе разума со страстями и т. п. Нас также не должны вводить в заблуждение больные, считающие раздвоением личности собственные навязчивые идеи или по тем или иным причинам объявляющие себя носителями раздвоенного «Я» (как, например, при аутоскопических галлюцинациях). Наконец, переживание, которое мы здесь имеем в виду, не может быть отождествлено с так называемым раздвоением личности, представляющим собой объективную данность при альтернирующем состоянии сознания. Переживание раздвоенности в истинном смысле возникает только тогда, когда характер развертывания двух рядов событий психической жизни позволяет говорить о двух отдельных, абсолютно независимых друг от друга личностях, каждой из которых свойственны свои переживания и специфические ассоциации в сфере чувств. В старом автобиографическом тексте патера Сурина (Surin)62 мы находим выразительное (со скидкой на религиозный характер языка) описание именно такого переживания:


«Дело зашло настолько далеко, что мне показалось, будто Бог из-за моих грехов позволил, дабы в Церкви произошло нечто необычное (патер практиковал экзорцизм — К. Я.). Дьявол покидает тело одержимого и вселяется в мое тело, валит меня на землю и жестоко избивает в течение нескольких часов. Я не могу описать в точности, что же именно происходит: этот дух объединяется с моим духом и отнимает у меня сознание и свободу моей собственной души. Он царит во мне как какое-то другое „Я“, будто у меня две души: одна лишена возможности распоряжаться собственным телом и загнана в угол, тогда как другая — захватчица — обладает непререкаемой властью. Оба духа борются внутри одного тела, и моя душа оказывается, так сказать, расщепленной надвое. Одна часть подчинена этому дьяволу, тогда как другая действует согласно собственным или Божественным мотивам. Я чувствую глубокий покой и согласие с Богом и одновременно не знаю, откуда берется то страшное неистовство и та ненависть к Нему, которые я ощущаю в себе, то бешеное желание оторваться от Него, которое всех так изумляет; но я чувствую также великую радость и кротость духа, которая кричит во мне наряду с дьяволом. Я ощущаю себя проклятым, я испытываю ужас — словно в одну из моих душ вонзились шипы отчаяния, моего собственного отчаяния, тогда как моя вторая душа вовсю насмехается над виновником моих страданий и проклинает его. Мои крики доносятся с обеих сторон, и я не могу понять, что же именно в них преобладает — радость или ярость. Когда я приближаюсь к причастию, меня начинает бить безумная дрожь, которую я не в силах остановить; кажется, что она вызвана как страхом его непосредственной близости, так и преклонением перед ним. Одна душа побуждает меня перекрестить собственные уста, тогда как вторая останавливает меня и заставляет в бешенстве кусать

пальцы. Во время таких приступов мне бывает легче молиться; мое тело катается по земле, и священники проклинают меня так, словно я — Сатана; я испытываю радость из-за того, что я стал Сатаной, — но не потому, что бунтую против Бога, а из-за собственных жалких грехов» (судя по всему, патер стал жертвой шизофренического процесса) .


Описания этих переживаний раздвоенности — когда «Я» в действительности одно, но ощущает себя как два, живет одновременно в двух ассоциативных рядах и обладает знанием об обоих, — редки, но примечательны. Факты подобного двойного существования не могут быть оспорены, а относящиеся к ним формулировки всегда противоречивы.


(в) Идентичность «Я»


Третий признак сознания собственного «Я» — осознание собственной идентичности во времени.

Часто больные шизофренией, говоря о своей жизни до начала психоза, утверждают, что это были не они сами, а кто-то другой. Один из больных формулирует свое переживание следующим образом:


«Рассказывая свою историю, я сознаю, что все это было пережито только частью моего нынешнего

„Я“. То, что было до 23 декабря 1901 года, я не могу назвать своим нынешним „Я“; прошлое „Я“ ныне кажется мне маленьким карликом внутри меня. Это неприятное чувство; мое ощущение бытия нарушается, когда я описываю свои прошлые переживания в первом лице. Я могу делать это только прибегая к образным представлениям и сознавая, что карлик царил до упомянутого дня, но его роль уже исчерпана» (Schwab).


(г) Противопоставление сознания «Я» внешнему миру


Четвертый признак сознания собственного «Я» состоит в отчетливом противопоставлении «Я» окружающему миру. Судя по некоторым достаточно невразумительным утверждениям больных шизофренией, они отождествляют себя с предметами внешнего мира. Они страдают от действий, совершаемых другими. Когда кто-то работает за прялкой или выбивает ковер, они говорят: «Почему ты прядешь меня?», «Почему ты бьешь меня?» (Kahlbaum). Больной шизофренией говорит: «Я видел перед собой водоворот; или, точнее, я чувствовал, как это я сам верчусь в ограниченном пространстве» (Fr.

Fischer). В одном из сообщений, сделанных в состоянии мескалинового отравления, читаем: «Я чувствовал, как собачий лай, касаясь моего тела, причиняет мне боль; собака была в лае, а я был в боли» (Mayer-Gross und Stein). Под воздействием гашиша: «Я стал апельсиновой долькой» (Fraenkel und Joel, S. 102).


К той же категории мы можем отнести переживания больных, подверженных мгновенному ощущению, будто они исчезают, будто они становятся чем-то вроде «математических точек» или продолжают жить в окружающих предметах. Бодлер описывает нечто в этом роде в связи с отравлением гашишем:

 

 

 

 

 

 

 

содержание   ..  5  6  7  8   ..