Общая психопатология (Карл Ясперс) - часть 8

 

  Главная      Учебники - Разные     Общая психопатология (Карл Ясперс)

 

поиск по сайту            правообладателям  

 

 

 

 

 

 

 



 

содержание   ..  6  7  8  9   ..

 

 

Общая психопатология (Карл Ясперс) - часть 8

 

 


«Иногда личность исчезает, и объективная реальность — как это бывает у поэтов-пантеистов — занимает ее место; но происходящее настолько аномально, что вид предметов внешнего мира заставляет вас забыть о собственном существовании, и очень скоро вы словно вплываете в них. Вы смотрите на дерево, склоняющееся под дуновениями ветра. Будучи поэтом, вы совершенно естественно видите в нем собственный символ — но не проходит и нескольких секунд, как оно становится вами. Вы приписываете ему ваши страсти, ваши стремления, вашу тоску. Его вздохи, его колебания становятся вашими, и вот вы уже дерево. То же с птицей, парящей высоко в небесной синеве; поначалу она, возможно, всего лишь символизирует вечное стремление подняться над людскими заботами, но потом вы внезапно превращаетесь в самое птицу. Представьте себе, что вы сидите и курите трубку; ваше внимание чуть-чуть задерживается на голубом дымке трубки... и вот возникает какое-то особенное уравнение, заставляющее вас ощутить, что это именно вы там клубитесь, вы превращаетесь в трубку (и чувствуете, что ее набили именно вами, как табаком) и тем самым наделяетесь удивительной способностью курить самого себя».

Больной шизофренией говорит: «Чувство собственного „Я“ уменьшилось до такой степени, что возникла необходимость дополнить его другой личностью — какое-то желание иметь рядом с собой более сильные „Я“, которые могли бы меня защитить... Я чувствовал себя так, словно я — лишь частичка человека» (Schwab).


Добавим сюда еще несколько сообщений о сходных переживаниях, объединяемых той же стертостью грани, которая в обычных условиях разделяет «Я» и внешний мир. Больные шизофренией часто уверяют, что весь мир знает их мысли. Больные отвечают на все вопросы фразой: «Почему вы меня спрашиваете, вы ведь и так все знаете».


Больные замечают, что стоит им подумать о чем-то, как их мысли тут же становятся известны другим.

Или же — подобно тому как это происходит в случае «сделанных» или «отнятых» мыслей — им кажется, что они выставлены на всеобщее обозрение. «Вот уже несколько лет мне кажется, что я больше ничего не могу скрыть от других. Все мои мысли отгадываются. Я замечаю, что уже не могу удержать свои мысли при себе».


(д) Сознание собственной личности


После того как чисто формальное сознание собственного «Я» обретает содержание, можно говорить о сознании личности. Последнее, во всей своей полноте, составляет предмет понимающей психологии (то есть психологии, интерпретирующей генетические связи событий психической жизни). С точки зрения феноменологии важно следующее.


  1. Существуют два типа отношения человека к собственным переживаниям. Многие инстинктивные действия ощущаются личностью как естественные проявления ее существа, ее состояния на данный момент времени — абсолютно понятные в терминах данной личности и переживаемые как ее собственные инстинктивные движения. Это верно и для совершенно аномальных садомазохистских позывов, стремления испытать страдание и т. д. Существуют, однако, и другие инстинктивные побуждения, ощущаемые как чуждые, неестественные, недоступные пониманию, «не свои»; личность переживает их как нечто навязанное извне. Этой феноменологической оппозиции инстинктивных побуждений, переживаемых как субъективно понятные и непонятные, противопоставляется оппозиция побуждений, объективно доступных и недоступных пониманию наблюдателя. Эти пары противоположностей, однако же, не обязательно перекрываются. Извращенные сексуальные позывы, дающие о себе знать на начальной стадии процесса (например, при одряхлении), могут субъективно переживаться и распознаваться как проявления собственных инстинктов больного — тогда как с объективной точки зрения они могут выглядеть как нечто абсолютно новое, недоступное генетическому (психологическому) пониманию и своим возникновением всецело обязанное болезненному процессу как таковому. С другой стороны, инстинктивные побуждения, превратившиеся в непреодолимую привычку, могут субъективно переживаться как нечто чуждое — тогда как объективно они вполне понятны.


  2. Ощущение того, что личность меняется, принадлежит к числу нормальных переживаний — особенно в период полового созревания, когда в темных глубинах психического мира возникает множество разнообразных бурных импульсов и новых, незнакомых прежде переживаний. У человека появляется сильно выраженное — болезненное или доставляющее наслаждение, калечащее или окрыляющее — осознание того, что он стал другим, что он полностью обновился. На ранних стадиях психотического процесса многие больные испытывают нечто очень похожее. Они сознают, что происходит что-то новое и загадочное; они чувствуют, что стали другими, не такими, как прежде. Они чувствуют, что осознание ими собственной личности утратило определенность, что возникло нечто чуждое, против чего они должны бороться. Наконец, приходит осознание полной подавленности. Некоторые больные прямо утверждают, что они думают, чувствуют и ощущают иначе, чем прежде, что в них произошли какие-то глубокие преобразования. Другие утверждают, что изменения, наступившие после острого психоза, субъективно ощущаются ими как нечто приятное. Эти больные более безразличны, менее возбужденны, не столь легко уходят в себя; в то же время их бывает легче вызвать на разговор, они смелее и увереннее в своем поведении.

    Больной пишет: «В течение нескольких лет я испытывал величайшую физическую слабость; из-за этого болезненного физического состояния я постепенно превратился в бесстрастного, спокойного и задумчивого человека. Это было прямой противоположностью того, что следовало бы ожидать, имея в виду действовавшие на меня влияния» (имеется в виду телепатическое воздействие).


    Больная жалуется: «Она тоскует по себе, но не может себя найти; она должна искать в себе человека».

    «Два года назад я начала увядать». «Я потеряла себя, я изменилась, стала такой беззащитной» (Gruhle).


  3. Лабильность, неустойчивость сознания собственной личности разнообразно переживается при острых, богатых переживаниями психозах. Нижеследующее описание, совмещающее осознание лабильности с процессом ее переживания, может служить удачной иллюстрацией данного феномена, который сами больные часто трактуют как «исполнение роли»:


«Я была в состоянии, которое граничило с настоящим бредом, хотя и явственно отличалось от него.

Это состояние часто повторялось в течение моей болезни, когда я, наполовину движимая вдохновением, наполовину зная и желая, создавала сама для себя роль, которую исполняла как актриса и декламировала. Я жила в ней и действовала в соответствии с ней, не идентифицируя себя с персонажем». Среди исполненных ролей были такие, как «персонификация волны», «скачка горячего молодого жеребца», «юная сестра царицы Суламифь в возвышенной песне», «дочь Альфреда Эшера»,

«молодая француженка» или «земледелие» (причем поместьем было не что иное, как больничный двор) (Forel).


При других сходных психозах больные переживают самих себя как Мессии, существа божественного происхождения, ведьмы, исторические личности. При параноидных психозах (на материале которых Бонгеффер описал лабильность сознания собственной личности63) мы можем видеть, как больной тщательнейшим образом разрабатывает для себя какую-нибудь роль — например, роль всемирно известного изобретателя — и в течение длительного времени упорно придерживается ее. Подобные фантастические превращения не исключают того, что больные продолжают сознавать свою прежнюю идентичность: они остаются теми же, что и прежде, но становятся Мессиями и т. п.


(е) Расщепленная личность (персонификации)


Раздвоение «Я» или его расщепление на большее число частей может происходить таким образом, что больные оказываются лицом к лицу с совершенно чуждыми силами, ведущими себя как отдельные личности, характеризующиеся многогранностью, преследующие вполне очевидные цели, имеющие определенный характер, настроенные дружественно или враждебно. На самом элементарном уровне эти единства представляют собой так называемые одновременные галлюцинации нескольких органов чувств. Личность, являющаяся больному в зрительной галлюцинации, вдобавок еще и говорит64. Голоса, зрительные галлюцинации, бред воздействия, раздвоение сознания собственного тела — все эти феномены могут вступить в сложную взаимосвязь и в итоге оформиться в настоящие персонификации (в данном случае мы используем удачный термин, введенный больным Штауденмайером [Staudenmaier]).


Штауденмайер, профессор химии, описал эти персонификации в ряду собственных патологических переживаний. В отличие от многих других больных той же группы (то есть шизофреников) он считает их не духами или чуждыми существами, а «обретшими самостоятельность частями собственного бессознательного». Приведем его сообщение, выказывающее известные черты сходства с процитированным выше сообщением отца Сурина: «Отдельные галлюцинации выступали во все более и более отчетливом виде и повторялись все чаще и чаще. В конце концов они оформились в персонификации: например, самые значительные зрительные образы вступали в регулярные сочетания с соответствующими слуховыми образами, в результате чего возникали фигуры, которые заговаривали со мной, давали мне советы и критиковали мои действия, и т. п. Характерный недостаток этих персонификаций заключается в том, что они действительно думают, будто они суть то, чем они кажутся или хотят казаться; поэтому они говорят и действуют абсолютно всерьез. В течение длительного времени я всячески пытался дать им дальнейшее развитие». Вот некоторые примеры:

«Несколько лет назад, в то время, когда я наблюдал за какими-то военными учениями, мне неоднократно доводилось видеть невдалеке от себя одну даму царствующей фамилии и слышать ее разговоры. Позднее у меня случилась необыкновенно яркая галлюцинация: будто я слышу ее голос еще раз. Поначалу я не обращал внимания на этот голос, который то и дело возникал и очень скоро исчезал. С течением времени, однако, ощущение ее близости стало посещать меня все чаще и чаще, делаясь к тому же все более и более отчетливым; отчетливость приобрел и ее зрительный образ, постоянно навязывавший себя мне параллельно ее внутреннему голосу, — хотя поначалу он не выглядел как настоящая галлюцинация. В дальнейшем появились персонификации других царствующих особ — в частности, германского императора, а также некоторых умерших монархов (например, Наполеона I).

Постепенно меня охватило единственное в своем роде возвышенное чувство, будто я — диктатор и правитель великой нации. Моя грудь сама собой сделалась шире, я стал держаться навытяжку, по- военному; это доказывает, что соответствующие персонификации оказывали на меня существенное влияние. Например, я слышал внутренний голос, говоривший торжественным тоном: „Я — германский император“. Затем я почувствовал усталость; мне явились другие образы, и я расслабился. Явившиеся мне персонификации царственных особ в сумме дали начало понятию „величества“, которое получило свое постепенное развитие. Мое „величество“ испытывало сильнейшее желание стать важной или, точнее говоря, могущественной, царствующей персоной и — по мере того как мои представления прояснялись — наблюдать за этими персонификациями и подражать им. „Величество“ интересуется военизированными зрелищами, изящной жизнью, хорошими манерами, обильной и изысканной едой и питьем, порядком и роскошью в моем доме, элегантными нарядами, безупречной военной выправкой, гимнастикой, охотой и другими видами спорта; оно стремится оказать соответствующее воздействие на мой образ жизни с помощью советов, предостережений, приказов и угроз. С другой стороны,

„величество“ враждебно детям, милым безделушкам, шуткам, веселью — очевидно, потому, что царствующие особы известны ему только по полным достоинства появлениям на публике или по изображениям на картинах. Кроме того, „величество“ — противник юмористических журналов, карикатур, питья воды и т. п. Ростом я, пожалуй, маловат для „величества“». Похожую роль играет персонификация «дитя» — с детским голосом, детскими потребностями и радостями. Есть также персонификация «круглоголовый» — любитель шуток и забав. У каждой персонификации — свой голос; с ними можно разговаривать как с посторонними людьми. Но при этом «нужно держаться в рамках определенной области, которую они представляют, исключив из нее все постороннее. Стоит заговорить о чем-то другом, в особенности диаметрально противоположном, как вся идиллия исчезнет». Персонификациям, наделенным отчетливыми признаками, предшествуют во времени менее определенные, довольно-таки смутные персонификации. «Иногда мне кажется, что на свободу вырвалось множество чертей. В течение долгого времени я то и дело с полной отчетливостью вижу перед собой дьявольские морды. Однажды, будучи в постели, я явственно ощутил, как кто-то стягивает мою шею цепью; затем я почувствовал запах серы, и жуткий внутренний голос произнес: „Теперь ты мой пленник, и я тебя не выпущу. Я не кто иной, как сам дьявол“. На меня часто сыпались угрозы. Я все это пережил на себе. Нельзя сказать, чтобы эти россказни о злых духах, которые кажутся современным людям страшными средневековыми сказками, эти сообщения адептов спиритизма о полтергейстах были совершенно беспочвенны. Персонификации действуют вне связи с сознательной личностью, но каждая из них стремится взять ее под свой полный контроль. С ними приходится вести долгую борьбу, да и они сами начинают бороться друг с другом, стоит какой-то их части прийти на помощь сознательной личности. Я часто с полной отчетливостью наблюдаю, как две или несколько персонификаций помогают друг другу, поддерживают друг друга или по секрету договариваются вступить в борьбу со мной — „стариком“, как они всегда меня называют между собой, — и по возможности досаждать мне (это похоже на ситуацию, когда двое или несколько телеграфистов на нескольких станциях, входящих в какую-то сложную сеть, втайне от окружающих плетут заговор), а иногда еще и борются друг с другом, оскорбляют друг друга». «Благодаря далеко идущим, иногда патологическим влияниям некоторых центров и персонификаций я мог наблюдать, как яростно они дрались, как усиленно старались вытеснить чувства и представления, казавшиеся им неприятными, и утвердить собственные желания и представления, чтобы тем самым улучшить свое положение в моем организме и приобрести большее влияние». В каждой из персонификаций есть какая-то специфическая односторонность.

Персонификации не целостны; это лишь части, которые могут существовать как расщепленные «куски» бессознательного рядом с сознательной личностью.

По этим описаниям можно судить и об отношении самого Штауденмайера к этим феноменам. В следующем отрывке оно выражается особенно отчетливо: «У того, кто неопытен в подобных вещах, непременно создастся впечатление, будто таинственная, невидимая и абсолютно чуждая личность исполняет какую-то роль. Этот „внутренний голос“ известен с незапамятных времен; его признают божественным или дьявольским». Но Штауденмайер считает это неверным; он, подобно средневековым святым, чувствует себя одержимым — но не какими-то чуждыми силами, а расщепленными частями собственного бессознательного. «Я считал их единствами, живущими до известной степени самостоятельной жизнью, хотя и образованными ради некоторых частичных целей и раз и навсегда ограниченными определенным местом внутри организма. В силу односторонности своей позиции и своих задач каждая из них обладает собственной памятью и интересами, которые не обязательно совпадают с памятью и интересами сознательной личности. В особенности у нервных людей они приобретают исключительную власть над аффектами и всем образом жизни и действий сознательного

„Я“ — ведь сами они также способны на необычайно разнообразные аффекты. Если они способны к обучению, они в конечном счете могут развиться в весьма разумные „частичные экзистенции“, с которыми нужно считаться самым серьезным образом. Именно так и произошло в моем случае». У нормальных людей воздействие со стороны бессознательного выражается в испытываемых ими смутных ощущениях; но Штауденмайер вступил в контакт со своими расщепленными личностями в форме членораздельного диалога и таким образом пережил собственное бессознательное куда более живо, чем это было бы возможно в любом другом случае. Штауденмайер не считает, что эти расщепленные единства принципиально отличаются от содержания нормального бессознательного.

«Существует ряд промежуточных ступеней, ведущих от полноценного, самовластного психического единства нормальных людей вниз, к патологическому расщеплению и далеко зашедшей эмансипации отдельных частей мозга». Штауденмайер считает очевидным, что «в психическом аспекте человек есть единое целое. Не следует забывать, что здесь мы имеем дело с таким состоянием, которое переходит непосредственно в патологию. Сама возможность существования такого рода феноменов играет необычайно важную роль при выработке оценок и суждений, касающихся человеческой души и ее природы».


§8. Рефлексивные феномены


Психологическое введение. Говоря о сознании «Я», мы имеем в виду не только определенного рода внутренние переживания; сознание собственного «Я» побуждает меня еще и рефлексивно обращаться к самому себе. Рефлексируя, я не только познаю себя, но и влияю на самого себя. Во мне не просто что-то происходит; я к тому же еще и планирую, побуждаю, формирую то, что происходит внутри меня. Я могу, так сказать, впитывать действительность в себя, могу вызывать ее и управлять ею.


Развитие человека как в индивидуальном, так и в историческом аспекте не является — в отличие от всех остальных биологических событий — пассивной трансформацией; это собственная внутренняя работа души и духа, развертывающаяся в контексте универсальной диалектики борьбы и превращения противоположностей.


Поэтому уже не приходится говорить просто о непосредственной душевной жизни. Мышление и воля дают начало рефлексии, а вместе с рефлексией начинается опосредующее вмешательство в любое непосредственное переживание. Но как только непосредственное переживание перестает быть единственным определяющим фактором, мы обнаруживаем не просто расширение, развертывание, новое измерение переживания, но и совершенно новые по своему характеру расстройства. Возьмем, к примеру, простейшую, основную форму непосредственности — инстинкты; рефлексирующее намерение может поддерживать их, «помогать» им, но может и полностью запутывать и подавлять их.


Расстройства возникают тогда, когда действие механизмов, реализующих и координирующих рефлексию в ее связи с непосредственными данностями психической жизни, отклоняется от естественного пути (который для нас во многом неясен, но включает в себя все то, что в нашей жизни является самоочевидным, безопасным, не проблематичным, то есть противоречащим любому рефлексированию).

Душевная жизнь человека — в отличие от душевной жизни животных или идиотов — уже не может быть чисто непосредственной. Если бы она была чисто элементарным процессом, нам следовало бы считать ее расстроенной; то же, впрочем, относится и к чисто рефлексивной душевной жизни.


Тот факт, что непосредственно переживаемые нами феномены подвергаются постоянным трансформациям под воздействием рефлексии, в большинстве случаев никак не отменяет их непосредственного характера (именно таковыми мы их пытались описать в их огромном разнообразии). Но данный факт имеет фундаментальное значение, и при исследовании явлений психической жизни мы должны со всем вниманием отнестись к возможному вмешательству со стороны рефлексии. Это, в частности, может быть источником некоторых новых психопатологических феноменов. Во-первых, содержащийся в рефлексии элемент преднамеренности может стать источником неискренности; сталкиваясь с лицами, страдающими истерией, мы можем ошибочно посчитать их переживания истинными. Во-вторых, тот же элемент может привести к нарушению упорядоченности в сфере инстинктивной деятельности (в частности, на уровне соматических функций). Наконец, в-третьих, он может привести к возникновению навязчивых явлений — этих единственных в своем роде душевных переживаний, возможных только на основе рефлексии и воли. Во всех трех случаях рефлексия и преднамеренность служат совершенно необходимыми предпосылками для возникновения совершенно

«непроизвольных» феноменов.


Огромное значение рефлексии, наполненной соответствующим содержанием, мы обсудим в главе о понятных психических взаимосвязях. Все патологические проявления, рассматриваемые в настоящем разделе с точки зрения феноменологии, естественным образом найдут там свое место. Это моменты человеческой жизни, и их содержание должно быть понято в ее контексте. Здесь нас интересуют только переживаемые явления как таковые, то есть различные типы и формы явлений, а не их содержание и смысл.


(а) Стихийная и опосредованная мышлением психическая жизнь


Нормальная, повседневная психическая жизнь всегда так или иначе укоренена в рефлексии. В данном отношении она противоположна психотическому, стихийному переживанию. Например, когда мы сопоставляем бредовую идею с простой ошибкой, живое осознание с переживанием некоей

«мнимости», меланхолию с невротической депрессией после несчастного случая, настоящую галлюцинацию со спроецированным в пространство фантастическим представлением, переживание раздвоенного «Я» с ощущением «двух душ в одной груди», инстинктивное побуждение с простым желанием, двигательное возбуждение с осмысленной моторной разрядкой эмоций, мы каждый раз видим, с одной стороны, элементарное, непосредственное и не поддающееся редукции переживание, а с другой стороны — нечто, являющееся результатом определенного развития и роста, укорененное в мышлении и живущее в нем, пусть сравнительно мимолетное и второстепенное, но тем не менее являющее собой некий мгновенный аффект, очевидное и сильное чувство. На стихийное и непосредственное невозможно воздействовать психологическими средствами; последние способны оказывать влияние только на то, что опосредованно мыслью. Стихийное первоначально лишено содержания (то есть содержание для него — нечто приобретенное, вторичное); но все, относящееся к сфере мышления, развивается исходя из содержания. То, что доступно пониманию в аспекте своего генезиса и развития, противостоит явлениям, сущность и причинные связи которых неясны и которые врываются в сферу психического с какой-то первобытной силой. Чисто стихийное, таким образом, выявляет себя в качестве болезненного процесса.


Если доступное пониманию развитие психических процессов соответствует норме, то есть представляет собой ненарушенную действительность психической жизни, разворачивающейся естественным путем, в нем нет ничего ложного или обманчивого. Но стоит возникнуть опосредующему фактору, как он вполне может стать источником разного рода расстройств. В область скрытых взаимосвязей сплошь и рядом вкрадывается малозаметный обман. Ровному, хорошо адаптированному к соответствующим условиям животному существованию приходит конец, как только в дело вмешивается этот самый опосредующий фактор. Животные существуют по ту сторону правды и лжи — тогда как я, человек, живу переживаниями и не могу от этого отрешиться. Я полагаю, что я есмь я, что я истинен; но я впадаю в преднамеренность и подражание, и тем самым — в обман. Лица с выраженными

истерическими данными могут в данном отношении заходить очень далеко — так что в итоге их психическая жизнь, сама по себе абсолютно производная, продуманная, опосредованная, искусственная и обманчивая, внезапно может обратиться в стихийное переживание, захватывающее и непосредственное. Например, молодой человек, страдающий шизофренией, живет с истеричкой, делящей с ним многие из его галлюцинаций и тревог. Он говорит о ней: «Тот, кто подхватил заразу, — нервничает; тот, кто сам испытал переживание, — не нервничает. В моем случае все это выглядит куда спокойнее и яснее».


(б) Расстройства инстинктов и соматических функций


Если говорить о соматических функциях, то наша жизнь протекает успешно в силу присущего нам свойства доверяться бессознательному руководству со стороны инстинктов. Последние, в свой черед, развиваются благодаря упражнению, обновляются и обогащаются благодаря нашим изначально осознанным действиям. Детали этого процесса исключительно сложны, и мы никогда не сможем разобраться в них до конца. Наша биологическая наследственность и то, что мы обретаем в ходе нашей личной истории, составляют единство. Но рефлексия (без которой в равной мере невозможны как развитие, так и сохранение этих наследственных и приобретенных факторов) может сама по себе вызывать расстройства.


Человек утрачивает способность осуществлять такие функции, как мочеиспускание, хождение пешком, писание, совокупление. Он чувствует катастрофичность и в то же время смехотворность своего положения. Он хочет вернуть себе способность делать все эти вещи, но концентрация внимания на них только ухудшает ситуацию. Страх перед неудачей ухудшает дело в еще большей степени.


Озабоченность собственным здоровьем, концентрация внимания на нем приводит к возникновению ипохондрических жалоб. Вследствие постоянного рефлексирования над собственным телом и его функциями развиваются субъективные синдромы с частично объективными проявлениями. Наконец, ожидания и страхи направляют сознание к жизни, сосредоточенной преимущественно на соматической сфере и в процессе поиска самой себя фактически теряющей самое себя.


(в) Навязчивые явления65


1. Навязчивость в сфере психического (общие положения). Переживание психической навязчивости — это факт, обладающий свойством, так сказать, предельности. Даже при вполне нормальных условиях я могу ощущать, что мною руководит, меня побуждает что-то делать или меня подавляет не столько внешняя сила или кто-то иной, сколько моя собственная психическая жизнь. Мы

не должны упускать из виду этот не выходящий за рамки нормы феномен и четко представлять себе эту совершенно уникальную способность человека противостоять самому себе, хотеть следовать инстинктивному побуждению и одновременно бороться с ним, желать и одновременно не желать. В противном случае мы не достигнем адекватного понимания феноменов, которые в психопатологии описываются как навязчивые представления, навязчивые побуждения и т. д.


В норме «Я» живет свободной жизнью в своих восприятиях, тревогах, воспоминаниях, мечтах и снах — независимо от того, предается ли оно им инстинктивно или преднамеренно выбирает объект своего внимания и особого чувства. Но если «Я» перестает быть хозяином своего выбора, утрачивает способность влиять на селекцию материала, которому суждено наполнить его сознание, а содержание, присутствующее в сознании в данный момент, помимо желания и воли остается в нем и не может быть из него удалено, «Я» оказывается в состоянии конфликта с содержанием, которое оно хотело бы подавить, но не может этого сделать. Именно это психическое содержание и обретает навязчивый характер. Это не та навязчивость, которую мы ощущаем, когда что-то начинает неумеренно занимать наше внимание; данная разновидность навязчивости исходит изнутри. Вместо нормального осознания того, что человек контролирует последовательность событий (Курт Шнайдер), появляется осознание некоей навязанности, сопровождаемое неспособностью при всем желании освободить от него собственное сознание.

Мы не говорим о навязчивости в сфере психического в тех случаях, когда в процессе обычного инстинктивного переживания наше внимание приобретает ту или иную направленность или в нас возникает то или иное желание. Навязчивые явления возможны только при условии, что психическая жизнь до определенной степени находится под контролем воли. Явления психической жизни становятся навязчивыми, только если в них содержится переживание определенной активности «Я». Соответственно, при отсутствии волевого контроля и выбора — как у идиотов или очень маленьких детей — говорить о навязчивости не приходится.


Любые события психической жизни, содержащие в себе элемент произвольности, могут приобрести навязчивый характер, и мы говорим о «навязчивости» всякий раз, когда хотим специально выделить значимость того или иного из этих событий. Например, когда «Я», помимо собственной воли, никак не может отвлечь своего внимания от галлюцинации, ощущения, пугающей мысли и т. п., мы говорим о навязчивой галлюцинации, навязчивом ощущении, навязчивом страхе и т. п. Степень возможного развития навязчивого явления определяется волевыми качествами данного человека. Ощущение сохраняет навязчивый характер только до того момента, когда я отвлекаю от него свои органы чувств или изолирую их от воздействия соответствующего стимула.


До сих пор мы говорили о навязчивости только в связи с той формой, в которой выявляется психическое содержание. Что же касается самого содержания, то оно может быть осмысленным и находиться в полном соответствии с данной личностью. Таков, например, страх перед родами, который является для женщины не просто мгновенным страхом ее «Я», но оправданным страхом, охватывающим всю ее личность. Но если ей, несмотря на все попытки, никак не удается отвлечься от этого страха и подумать о чем-то ином, она начинает переживать его как навязчивое явление. С другой стороны, она может понять, что ее страх на самом деле неоправдан, и отказаться от отождествления самой себя с ним — считая его необоснованным, глупым, не своим. Такой страх наделен признаком навязчивости и по своему содержанию связан с «Я», хотя и, возможно, по существу чужд ему. В других случаях содержание навязчивых идей бывает абсолютно бессмысленным; качество «чуждости» дает о себе знать самым безжалостным образом (человек не выходит на прогулку, так как боится случайно попасть своим зонтиком в глаз идущему позади него прохожему). Строго говоря, навязчивые мысли, импульсы и т. д. — это только такие страхи и импульсы, которые могут переживаться человеком как постоянная, непрекращающаяся забота, — хотя при этом он убежден в необоснованности страха, бессмысленности импульса и невозможности соответствующих мыслей. Таким образом, навязчивые явления в строгом смысле — это явления, чье существование вызывает в человеке сильнейшее противодействие и чье содержание кажется ему беспочвенным, бессмысленным и абсолютно или относительно непонятным.


Для того чтобы получить полную картину навязчивых явлений, мы разделим их на две группы. К первой мы отнесем навязчивые явления в широком смысле: главным отличительным признаком в данном случае служит субъективное ощущение навязчивости, тогда как содержание безразлично (формальное навязчивое мышление). В сознание постоянно, то и дело вторгается образ, мысль, воспоминание или вопрос; типичный пример — это когда человека упорно преследует какая-то мелодия. Но речь вовсе не обязательно должна идти о таком изолированном содержании; возможны также явления назойливой переориентации мышления (человек постоянно что-то подсчитывает, читает по буквам имена, размышляет над нерешаемыми и явно бессмысленными задачами и т. д.). В отношении второй группы — навязчивых явлений в узком смысле — следует добавить признак

«чуждости»; кроме того, содержание этих явлений обладает сильным аффективным воздействием. Данная группа делится на следующие категории:


  1. Навязчивые аффекты — чуждые, немотивированные чувства, с которыми испытывающее их лицо безуспешно борется.


  2. Навязчивая убежденность — когда больной испытывает побуждение верить в истинность того, что сам же считает ложным.


  3. Навязчивые побуждения, лишенные смысла побуждения, абсолютно противоречащие данной личности — например, побуждение убить своего же ребенка. Когда такие побуждения выказывают

тенденцию выступать целыми группами, мы можем говорить о навязчивых состояниях или влечениях — например, о навязчивом влечении к преувеличению чего-либо (образцом такого влечения может служить хотя бы навязчивая чистоплотность).


  1. Навязчивая убежденность. Характерный признак навязчивых идей состоит в следующем: личность верит в некоторое содержание (которое в большинстве случаев является осмысленным), одновременно зная, что данное содержание ложно. Возникает борьба между убежденностью в чем-то и знанием того, что истинно как раз противоположное. Данное явление следует отличать от обычного сомнения и прочной уверенности. Приведем пример:


    У Эммы А. уже было несколько фаз эмоционального расстройства. Каждый раз она полностью выздоравливала. Несколько недель тому назад она вновь заболела. У нее началась ностальгия, депрессия; она попала в больницу. Там ее дразнили двое мужчин; они щекотали ее под мышками и хватали за голову. Она дала им отпор: «Я не собираюсь в больнице заниматься флиртом». Затем у нее появилась мысль, что мужчины могли ее изнасиловать и она, возможно, забеременела. Эта совершенно необоснованная мысль постепенно приобретает над ней непреодолимую власть. Она говорит: «Иногда я отбрасываю эту мысль от себя, но она упорно возвращается». Все ее мысли вращаются вокруг одной темы: «Целый день я снова и снова восстанавливала в уме ход событий; но ведь у них наверняка не хватило бы наглости так поступить». Она выражает уверенность, что вот-вот родит, но потом вдруг говорит: «Я все-таки не уверена до конца; я всегда хоть немного, а сомневаюсь». Она рассказывает эту историю своей сестре, и они вместе смеются над ней. Ей нужно идти на обследование к врачу, но она всячески сопротивляется этому из опасения, что врач станет насмехаться над ней, над ее «глупыми идеями». Врач ничего не обнаруживает. Этого оказывается достаточно, чтобы внушить ей уверенность на один день, но потом она перестает верить врачу, считая, что он лишь хотел ее успокоить. «Я просто- напросто больше никому не верю». Она ждет, что ее менструации прекратятся; когда же очередная менструация начинается в должный срок, она ненадолго успокаивается, но этого оказывается недостаточно для того, чтобы ее переубедить. «Я пытаюсь достичь полной ясности относительно всего этого. Я сажусь и думаю: это не может быть правдой, ведь я не была дурной девчонкой. Но потом я начинаю думать дальше и говорю себе: в один прекрасный день обнаружится, что все это правда». «И так — целый день. Внутри меня происходит беспрерывный спор: это могло быть и так, и этак, чаша весов склоняется то на одну, то на другую сторону». Она ведет себя исключительно беспокойно. Она постоянно думает, что у нее огромный живот и что люди это замечают. «Я все время думаю о том, как это будет ужасно». Иногда больная смеется над бессмысленностью собственных мыслей. Когда ей задается вопрос о ее болезни, она отрицает, что вообще больна, но говорит: «Я знаю, что это всегда проходит».


    Обобщая, мы можем сказать, что все мысли больной группируются вокруг одной центральной идеи, которая помимо ее воли постоянно возвращается в ее сознание (навязчивое мышление); истинность этих идей навязывается больной в противоположность ее убежденности в обратном (навязчивая убежденность).


    Навязчивая убежденность феноменологически отличается от бредовых идей, сверхценных идей и нормального сомнения. При бредовых идеях существует полная и осознанная уверенность не только в значимости, но и в абсолютной истинности соответствующих суждений — тогда как в случае навязчивой убежденности осознанная абсолютная уверенность такого рода отсутствует. При сверхценных идеях существует сильная вера, которая только и имеет значение; с точки зрения самой личности ее психическая жизнь остается нормальной и нетронутой, — тогда как при наличии навязчивой убежденности личность сама воспринимает ее как нечто болезненное. Наконец, при обычном сомнении продуманное взвешивание всех «за» и «против» приводит к неуверенности, переживаемой как психологически целостное мнение о ситуации, — тогда как при навязчивой убежденности чувство уверенности в чем-то одном сопровождается знанием о чем-то прямо противоположном. В качестве аналогии можно привести «спор» полей зрения в стереоскопе (Фридман [Friedmann]). Существует постоянный антагонизм между осознанием истинности и осознанием ложности. Каждое из них тянет в свою сторону, но ни одно не способно взять верх полностью и окончательно. Что касается нормального сомнения, то здесь вообще нет этого переживания истинного и

    ложного; с точки зрения самого субъекта есть только единый акт суждения, в котором устанавливается отсутствие полной ясности относительно предмета суждения.


  2. Навязчивые побуждения и навязчивое поведение. Когда у нас возникает влечение, реализация которого может иметь сколько-нибудь существенные последствия, не исключено возникновение конфликта мотивов. Решение может приниматься двояко: либо с чувством самоутверждения и осознанием свободы, либо с чувством поражения и осознанием необходимости подчиниться. Это нормальное, всеобщее явление. Но во втором случае может возникнуть также дополнительное сознание какого-то чуждого побуждения, которое исходит как бы не из самой личности, противоречит ее природе, явно лишено смысла, недоступно пониманию. Если за этим следует какое-то действие, то мы говорим о навязчивом поведении. Если же влечение подавляется и, таким образом, не получает выхода на поведенческий уровень, мы говорим о навязчивом влечении. Часто лица, испытывающие явления данного рода, позволяют себе следовать относительно безобидным навязчивым влечениям (например, передвигают стулья, божатся и т. д.), но успешно сопротивляются побуждениям преступного или катастрофического характера — таким, как желание убить ребенка или покончить с собой (например, бросившись вниз с большой высоты).


    Навязчивые влечения можно отчасти понять как вторичное навязчивое поведение, имеющее свой источник в других навязчивых явлениях; например, человек, испытывающий навязчивую уверенность, будто он дал какое-то невыполнимое обещание, может потребовать письменной справки, что ничего такого на самом деле не было. Такое вторичное поведение включает в себя множество защитных действий, имеющих в своей основе другие навязчивые явления (к ним относится, например, навязчивое влечение умываться, обусловленное страхом перед заразой). Поведение превращается в настоящий ритуал, призванный защитить от несчастья, — в разновидность магии против другой магии. Процесс выполнения требований этого ритуала становится все более и более мучительным, поскольку никогда не приносит полноценного удовлетворения. Действия выверяются до мельчайших подробностей, любые отклонения исключаются, в реализацию процесса вовлекаются все душевные силы. Любая возможность ошибки порождает сомнение относительно эффективности ритуала и усиливает потребность в новых, прибавляющих уверенности, действиях; поскольку и это не рассеивает сомнений, весь ритуал должен быть повторен с самого начала. Таким образом, окончательный результат в виде успешного завершения целостного поведенческого цикла оказывается недостижимым. Когда человек поддается навязчивым влечениям, он, как и в случае импульсивных действий, испытывает живейшее чувство облегчения. Но если человек сопротивляется им, возникают тяжелые приступы страха или другие симптомы (такие, как разрядка через движение). Чтобы освободиться от страха, больной должен еще раз осуществить бессмысленный ритуал, состоящий из серии безобидных действий. Опасение вновь испытать страх служит достаточным поводом для того, чтобы в очередной раз вызвать его; в этом порочном кругу феномен, о котором идет речь, самовозбуждаясь, продолжает свое неуклонное, все более и более болезненное развитие.


  3. Фобии. Больные охвачены непреодолимым ужасом перед самыми что ни на есть естественными ситуациями и действиями; в качестве примеров приведем страх закрытых помещений и страх перед пересечением открытых пространств (агорафобию). Этот феномен описывается следующим образом:


Больные испытывают необычайную тревогу, по-настоящему смертельный страх, если им предстоит пересечь открытое пространство, оказаться на пустынной улице, или перед высотными зданиями, или в иных аналогичных обстоятельствах. Они ощущают давление в груди, усиленное сердцебиение, дрожь, подступающий к голове жар, потливость, у них возникает чувство прикованности к земле, парализующей слабости в конечностях, страх перед падением66.


Раздел 2. Мгновенное целое: состояние сознания

В данном разделе, впервые на протяжении нашего феноменологического исследования переживаний, мы затрагиваем идею целостности, а именно — такой тип целостности, который проявляется в непосредственном, мгновенном переживании общего состояния собственной души.


Феномены возникают не по отдельности; причины, обусловливающие возникновение единичных феноменов, редки. Отдельные феномены порождаются общим состоянием сознания. В наших описаниях единичные феномены выделены и отчасти сгруппированы; это сделано потому, что только через такую четкую дифференциацию можно прийти к хорошо структурированным (и посему плодотворным) воззрениям на целое. Но сама по себе эта дифференциация неполна.


Говоря об отдельных феноменологических данностях, мы придерживались допущения, согласно которому общее состояние психической жизни, в рамках которой выявляются эти данности, остается неизменным; мы называем это состояние рассудительностью (Besonnenheit), нормальной ясностью сознания. Но в действительности общее состояние психической жизни характеризуется исключительной вариабельностью; феноменологические элементы ни в коем случае не остаются одними и теми же, но меняют свою суть в зависимости от того, что представляют собой все остальные элементы и что может представлять собой общее состояние психики в каждый данный момент. Таким образом, мы видим, что анализ отдельного случая не может состоять в простом расчленении ситуации на отдельные элементы; он должен постоянно соотноситься с психическим состоянием как некоей целостностью. Все в психической жизни находится во взаимной связи; каждый отдельный элемент окрашен в цвета соответствующего психического состояния и контекста. Традиционно этот фундаментальный факт подчеркивается дифференциацией содержания сознания (в широком смысле к содержанию сознания относятся все до сих пор описанные элементы) и деятельности сознания. В условиях ясного сознания любой отдельный элемент (восприятие, представление или чувство) — это нечто совершенно иное, чем тот же элемент в условиях помраченного сознания. Чем больше состояние сознания отличается по своим признакам от того, к которому мы привыкли, тем труднее адекватно понять это состояние в целом, равно как и отдельные феномены. Психическая жизнь, протекающая в условиях крайне помраченного сознания, вообще говоря, недоступна (или почти недоступна) феноменологическому исследованию.


Следовательно, очень важно уметь оценить все субъективные феномены с точки зрения того, происходят ли они в состоянии ясного сознания или нет. Галлюцинации, псевдогаллюцинации, бредовые переживания и бредовые идеи, имеющие место в условиях ясного сознания, не могут считаться частичными симптомами какого-то преходящего изменения сознания; их следует рассматривать как симптомы значительно более глубинных процессов внутри психической жизни. О галлюцинациях и настоящих бредовых идеях вообще можно говорить только при наличии ясного состояния сознания.


Существует множество измененных состояний сознания (таких, например, как сны и сновидения), которые не выходят за рамки нормы и присущи всем людям; другие состояния зависят от определенных условий. С целью визуализации психотических состояний мы прибегаем к сравнениям с нашими собственными переживаниями (связанными со сновидениями, состоянием засыпания, состоянием усталости); некоторые психиатры подвергают себя интоксикации (мескалином, гашишем и т. п.), тем самым переживая непосредственную модель психотического опыта, возможно, родственного тому, который соответствует состоянию некоторых душевнобольных.


Психологическое введение. Термин «сознание» обозначает, во-первых, действительный опыт внутренней психической жизни (в противоположность чисто внешнему характеру событий, являющихся предметом биологического исследования); во-вторых, этот термин указывает на дихотомию субъекта и объекта (субъект преднамеренно «направляет себя», свое внимание на объект своего восприятия, воображения или мышления); в-третьих, он обозначает знание собственного сознательного «Я» («Я»- сознание: Selbstbewusstsein). Соответственно, бессознательное, во-первых, обозначает нечто, не принадлежащее действительному внутреннему опыту и не выявляемое как переживание; во-вторых, под бессознательным понимается нечто такое, что не мыслится в качестве объекта и остается незамеченным (благодаря тому, что оно бывает предметом восприятия, оно впоследствии может «всплыть» в памяти); в-третьих, бессознательное ничего не знает о самом себе.

Целостность психической жизни в каждый данный момент называется сознанием и включает все три перечисленных выше аспекта. Потеря сознания возникает в случае исчезновения элементов, составляющих внутренний душевный опыт, — как при обмороке, под воздействием наркоза, при глубоком сне без сновидений, коме и эпилептическом приступе. Но наличие даже минимального внутреннего переживания означает, что сознание не потеряно до конца — даже если объекты при этом осознаются смутно, а «Я-сознание» почти или вовсе отсутствует. Ясность сознания требует, чтобы то, о чем я думаю, с полной отчетливостью находилось передо мной; чтобы я знал, что я делаю, и хотел делать это; чтобы то, что я переживаю, было связано с моим «Я» и сохраняло свою целостность в контексте моей памяти. Психические феномены становятся осознанными только при условии, что они в какой-то момент попадают в поле внимания личности и таким образом получают возможность возвыситься до уровня ясного сознания.


Нашему воображению сознание предстает как некое подобие сцены, на которую выходят и с которой уходят отдельные психические феномены, или как среда, внутри которой они передвигаются. Будучи категорией психического, сознание, естественно, принадлежит к психическим феноменам и выступает во множестве разнообразных модусов. Оставаясь в рамках той же метафоры, мы можем говорить о сужении сцены (сужении сознания), омрачении среды (помрачении сознания) и т. п.


  1. Область ясного сознания внутри общего сознательного состояния мы обозначаем термином внимание. Данный термин покрывает три тесно взаимосвязанных, но концептуально различных явления.


    1. Внимание как переживание внутренней переориентации на тот или иной объект может проявляться либо как преимущественно активное переживание — когда оно сопровождается осознанием обусловливающих его факторов, — либо как преимущественно пассивное переживание, состоящее главным образом во влечении к чему-то или в захваченности чем-то. В первом случае мы говорим о преднамеренном, тогда как во втором — о невольном внимании.


    2. Степень ясности и четкости сознания и его содержания может быть обозначена как «степень внимания». Степень внимания связана с отбором предпочтительного содержания. Липман метафорически говорит о ней как об «энергии внимания», а Липпс (Lipps) теоретически трактует ее как применение душевной силы к событию душевной жизни. Такая ясность или отчетливость содержания обычно бывает связана с переживанием направленности на что-либо или тяготения к чему-то. Но в патологических состояниях этого сопровождающего переживания может не быть, и названные качества могут появляться, исчезать, флюктуировать сами по себе.


    3. Термином «внимание» обозначается также воздействие внимания в двух уже описанных смыслах на дальнейшее течение психической жизни. Возникновение дальнейших ассоциаций обусловлено преимущественно отчетливостью и ясностью осознанного содержания: ведь такое содержание особенно легко удерживается сознанием. Представления и понятия, играющие ведущую роль с мировоззренческой точки зрения, поставленные задачи, целенаправленные представления — все это, став объектом внимания в первых двух смыслах, несомненно, оказывает воздействие на появление других представлений, поскольку обеспечивает автоматический отбор уместных и полезных ассоциаций (детерминирующие тенденции).


    Таким образом, наше мгновенное состояние сознания не есть нечто однородное. Вокруг фокуса сознания распространяется поле внимания, утрачивающее свою отчетливость по мере приближения к периферии. Абсолютная ясность сознания существует только в одной точке; от нее во все стороны расходится множество менее осознанных явлений. Обычно эти явления остаются незамеченными, но, взятые как целое, они создают определенную атмосферу и способствуют формированию общего состояния сознания, общего настроения, смысла и потенциала данной ситуации. Начинаясь от ярко освещенного центра сознания, сфера более или менее осознанного содержания доходит до той темной области, где уже становится трудно различить грань между сознанием и бессознательным.

    Высокоразвитая способность к самонаблюдению делает возможным исследование «уровня сознания» (или, что то же самое, уровня внимания)67.

  2. В рамках общего состояния нашего сознания, в нашей психической жизни, взятой во всей ее целостности, в каждый данный момент может присутствовать множество различных степеней сознания, начиная от абсолютно ясного сознания, через различные стадии помрачения — до полной утраты сознания. Сознание может быть обрисовано как своего рода волна на пути к потере сознания. Ясное сознание — это гребень волны; этот гребень понижается, волна уплощается и, наконец, исчезает. Речь, однако же, не идет о простом следовании одного за другим. Мы имеем дело с изменчивым многообразием. Мы можем столкнуться со сжатием области сознания, с ослабленным различением субъекта и объекта, с неспособностью разобраться в том множестве состояний чувств, которое охватывает и затуманивает мысли, образы и символы.


Нарушения сознания и расстройства состояния сознания неоднородны. Они возникают вследствие разнообразных причин и могут выявиться благодаря контузии, соматическим болезням, ведущим к психозу, токсическим состояниям и аномальным психическим реакциям. Но они могут возникать и у здоровых людей — в сновидениях, в состоянии гипноза.


Итак, измененное сознание имеет множество модусов. Единственный общий фактор носит негативный характер и заключается в том, что все эти изменения сознания представляют собой некое отклонение от состояния нормальной ясности и континуальности сознания и от его связи с «Я».

Нормальное состояние сознания, — которое само по себе способно выказывать самые разнообразные степени ясности и смысловой наполненности и включать самое гетерогенное содержание, — остается в качестве фокуса, вокруг которого во всех направлениях могут обнаруживаться отклонения, изменения, расширения и сжатия.


Технические аспекты исследования. Понять больных и проникнуть в те события, которые происходят в их психической жизни, можно двумя различными путями. Первый путь — это беседа; с ее помощью мы можем попытаться установить психическую связь с больным и достичь эмпатии по отношению к его внутренним переживаниям. Или же мы можем попросить больного записать задним числом то, что произошло в его психике, то есть использовать «самоописание» прошедшего психоза. Чем дальше зашли изменения в общем психическом состоянии, тем больше мы зависим от такого рода

«самоописаний» post factum.


Если общее душевное состояние больного в целом осталось нетронутым — даже несмотря на наличие таких серьезных психических расстройств, как бредовые идеи, галлюцинации или изменения

личности, — мы считаем, что он сохранил рассудок. Под рассудком мы понимаем такое состояние сознания, при котором интенсивный аффект отсутствует, содержание сознания характеризуется достаточно высокой степенью ясности и отчетливости, а психическая жизнь протекает упорядоченным образом, в соответствии с целеполаганием. Объективным признаком рассудочного состояния служит ориентация (понимаемая в данном случае как реально присутствующее осознание личностью упорядоченной структуры ее собственного мира в целом); другой признак состоит в способности вспоминать и собираться с мыслями при ответе на вопрос. Это состояние сознания наилучшим образом подходит для того, чтобы достичь взаимопонимания. По мере изменения общего состояния контакт с больным затрудняется. Одно из условий поддержания определенной духовной связи с ним заключается в нашей способности каким-либо образом «фиксировать» его, то есть добиваться от него тех или иных реакций на поставленные вопросы и задачи — так, чтобы на основании его реакций мы могли заключить, уловил ли он соответствующие вопросы и задачи или нет. Нормальный человек способен сосредоточиться на любой поставленной ему задаче — тогда как при изменении общего психического состояния данная способность неуклонно падает. Больные могут не отвечать на вопросы сколько- нибудь понятным образом, но постоянное повторение одного и того же вопроса, возможно, вызовет какую-либо реакцию. Можно добиться того, чтобы больные «фиксировались» на некоторых простых и нейтральных пунктах — таких, как место рождения, происхождение и т. п.; но они могут не отвечать на более сложные вопросы — в частности, относящиеся к содержанию их мыслей. Мы можем добиться от них фиксированной реакции на зрительные стимулы, но не получить ничего в ответ на вербальные стимулы. В той мере, в какой нам так или иначе удастся «зафиксировать» больного, мы можем рассчитывать на более или менее успешное непосредственное понимание того, что происходит в его душевном мире. С другой стороны, если больной всецело занят собой, скудные обрывки доходящей до

нас информации практически не могут предоставить нам достаточного основания для выработки убедительного взгляда на его внутренние переживания.


§1. Внимание и флюктуации сознания

(а) Внимание


Внимание предопределяет ясность наших переживаний. Взяв за основу второй из приведенных выше аспектов понятия «внимание» — то есть внимание как ясность и отчетливость психических феноменов, степень сознания, уровень сознания, — мы сможем увидеть, что любой из психических феноменов, обнаруживаемых нами у наших больных, требует от нас знания меры его внимания, уровня осознанности им переживаемого феномена. В противном случае мы не достигнем полного понимания. Если больной в данной связи не говорит ничего особенного, мы можем предположить, что его переживание имело место в состоянии ясного сознания.


Обман чувств может иметь место в условиях как полноценного внимания, так и абсолютного невнимания. Например, некоторые виды обмана чувств могут иметь место только на низком уровне внимания и исчезают, если на них концентрируется все внимание. Больные жалуются на невозможность

«ухватить голоса» или на «адские призраки» (Бинсвангер). Другие обманы чувств — в особенности при затухающих психозах — переживаются только в условиях полной концентрации внимания и исчезают, когда внимание направляется на что-либо иное: «Когда я молюсь: „Отче наш“, голоса уходят»; наблюдение за каким-либо предметом приводит к исчезновению оптических псевдогаллюцинаций.

Значимость той роли, которую играет степень внимания при обманах чувств, хорошо проиллюстрирована Бонгеффером68 на примере больных с алкогольным делирием. Когда исследователь, побуждая больного говорить и отвечать на вопросы, поддерживает внимание на умеренном уровне, обманы чувств случаются редко; когда же внимание резко падает, — а такая тенденция характерна для ситуаций, когда больные предоставляются самим себе, — происходит массовый наплыв иллюзий и богатых сценических галлюцинаций. С другой стороны, когда исследователь насильно переориентирует внимание на зрительные стимулы, в данной области появляются бесчисленные отдельные иллюзии. В связи со «сделанными» психическими явлениями мы иногда сталкиваемся с примечательно низким уровнем сознания. Когда больной чем-то занят, он ничего особенного не чувствует; но когда он сидит без дела, возникают «сделанные» явления — приступы головокружения, прилив крови к голове, приступы ярости, — с которыми он может совладать только огромным усилием воли, иногда сжимая кулаки. Вот почему такие беспокойные больные ищут общества, испытывают нужду в разговорах, занятиях или каких-либо иных средствах, помогающих отвлечься (таких, как молитва, бормотание бессмысленных фраз и т. д.); таким образом они надеются избавиться от «влияния» голосов. Мысли, пережитые Шребером (Schreber) в то время, когда он сидел ничего не делая, были описаны им как

«вложенные» в его голову, как «мысли, которые не мыслятся» («Nichtdenkungsgedanken»). Следующее описание больным собственных переживаний иллюстрирует зависимость шизофренических феноменов от внимания и от произвольной активизации или произвольного торможения:


«Я чувствовал, будто постоянно нахожусь среди преступников или чертей. Стоило моему напряженному вниманию слегка отвлечься от окружающего, как я начинал видеть и слышать их; но мне не всегда хватало воли перевести свое внимание от них на другие осязаемые предметы. Любое усилие было равноценно для меня вкатыванию каменной глыбы на высокую гору. Например, попытка выслушать, что говорит мне мой знакомый, после нескольких кратких фраз привела к такому росту беспокойства (так как над нами нависли эти угрожающие фигуры), что я вынужден был бежать... Мне было крайне трудно сосредоточивать свое внимание на каком-либо предмете в течение хоть сколько- нибудь длительного времени. Мой дух тут же уходил куда-то далеко, где меня сразу атаковали демоны, словно я специально провоцировал их на это. Поначалу эти сдвиги мысли, эти уступки осуществлялись по моей воле, по моему желанию... но ныне они происходят сами по себе. Это была своего рода слабость: я чувствовал, что меня к этому что-то неумолимо толкает... Вечером, пытаясь уснуть, я закрывал глаза и волей-неволей попадал в водоворот. Но днем мне удавалось удерживаться в стороне. У меня бывало ощущение, будто я вращаюсь как белка в колесе, после чего появлялись фигуры. Я должен был лежать в постели без сна, в напряжении, и лишь через много часов враг чуть-чуть отступал. Все, что я мог сделать — это не поощрять происходящего, не уступать ему». На более поздней стадии тот же

больной сообщает: «Каждый раз по своему желанию я мог увидеть эти фигуры и сделать выводы о своем состоянии... Чтобы не терять контроля, я должен был произносить защитные слова; благодаря этому я лучше осознавал то новое „Я“, которое, казалось, пытается спрятаться за завесой. Я говорил: „Я есмь“ (пытаясь почувствовать новое „Я“, а не прежнее), „Я есмь абсолют“ (я имел в виду свое соотношение с физическим миром, я не хотел быть Богом), „Я есмь дух, а не плоть“, „Я един во всем“,

„Я есмь длящееся“ (по сравнению с колебаниями физической и духовной жизни), или использовал единичные слова, такие, как „сила“ и „жизнь“».


Эти защитные слова должны были быть всегда «под рукой». В течение десяти лет они превратились в чувство. Пробуждаемые ими ощущения «аккумулировались» таким образом, что больной не должен был думать каждый раз заново, но ему следовало прибегать к ним в моменты особой неустойчивости, так или иначе их варьируя. Больной мог видеть фигуры в любой момент по своему желанию, он мог исследовать их, но они ему не навязывались (впрочем, после некоторых специфических расстройств соматической и психической природы они появлялись сами по себе и вновь становились опасными) (Schwab).


(б) Флюктуации сознания


Сравнительно легкая степень флюктуаций наблюдается при периодических колебаниях интенсивности внимания (Вундт). Гребень волны, каковой является психическая жизнь, никогда не остается на одной и той же высоте в течение даже самого короткого промежутка времени; эта высота беспрерывно (хотя и слегка) варьирует. Более заметные изменения мы можем наблюдать в связи с состоянием усталости; еще более заметные — вплоть до патологии — изменения возникают при периодических флюктуациях сознания69, которые иногда обращаются в его полное отсутствие. Мы наблюдали за больным, у которого такие флюктуации происходили в течение одной минуты. У лиц, страдающих эпилепсией, нормальное сознание, измеряемое реакцией на едва заметные стимулы, выказывает значительно более высокую степень флюктуации, чем у здоровых людей70.


Флюктуации сознания следует отличать от приступов так называемого petit mal, «абсансов» и т. п., которые приводят к нерегулярным провалам в сознании, сопровождаемым незначительными моторными явлениями. Не следует путать их также и с провалами, затрагивающими способность к концентрации и реактивность; подобного рода провалы часто встречаются у больных шизофренией (блокирование или шперрунг [Sperrung]). Больные внезапно перестают отвечать, неподвижно глядят прямо перед собой и, кажется, ничего не понимают. По истечении нескольких минут или секунд это прекращается, чтобы позднее повториться вновь. Впоследствии может обнаружиться, что в момент такого «шперрунга» больной полностью сохранил свое внимание; он может сам вспомнить об этом случае. Такие провалы возникают без видимой причины, как выражение болезненного процесса, или могут быть выведены из аффективно отягощенных комплексов, которые оказались непосредственно затронуты вопросами врача; наконец, они могут быть поняты как моменты отвлечения внимания под воздействием голосов и других галлюцинаций. В последнем случае мы можем наблюдать, что больные лишь в незначительной степени воспринимают то, что говорит им врач.


Флюктуации сознания вплоть до его потери могут наблюдаться при психопатиях и многих острых и хронических психозах. Больные сами жалуются на мгновенные потери мыслей: «Часовой механизм остановился». Жане описывает данное явление как «eclipses mentales» (франц.: «затмения ума»).


Испытуемый описывает следующее переживание под воздействием гашиша: «Кажется, я выплываю из бессознательного только ради того, чтобы через некоторое время вновь вернуться в него... За это время мое сознание изменилось. Вместо абсолютно пустых „провалов“ у меня возникло нечто новое, как бы второе сознание. Оно переживается как совершенно иной, особый период времени. Субъективно это выглядит так, словно существуют два отдельных ряда переживаний, каждый из которых развивается собственным путем. Экспериментальная ситуация, в которой я оказался, субъективно переживается мною как неизменная; но за этим следует переживание долго длящегося недифференцированного бытия, внутри которого я не могу удержать свое „Я“ как нечто отъединенное от переживаемого мира. И все же я переживаю это второе состояние не как некое подобие сновидения, а как состояние абсолютного бодрствования. Это перемежающееся сознание может служить объяснением моей

преувеличенной оценки времени; мне кажется, что с момента начала отравления прошло много часов. Процесс мышления крайне затруднен, и любая цепочка мыслей прерывается в тот самый момент, когда наступает очередное изменение в сознании»71.


(в) Помрачение сознания


Внезапное ослабление, помрачение или сужение сознания возникает в разнообразных формах как следствие и сопровождение отдельных переживаний. Во время длительного путешествия по железной дороге нас может охватить дремота, волна может пойти на убыль, может возникнуть ощущение

«пустоты сознания», которую мы способны прервать по своей воле. При наличии сильных

аффектов — например, при страхе или глубокой меланхолии, а также при маниакальных состояниях — становится значительно труднее сосредоточиться на чем-либо внешнем, предаться созерцанию, сформулировать суждение или даже о чем-то подумать. Ответы на простые вопросы могут быть получены только после нескольких безуспешных попыток и видимых усилий со стороны больного.

Благодаря сложностям, с которыми сопряжено достижение концентрации, содержание бредоподобных идей остается вне критического осмысления самого больного; не возникает суждений о действительности, относящихся к возможным обманам чувств. Сознание до отказа заполнено аффектом; суждения и установки психологически понятным образом нарушаются. В еще большей степени сказанное относится к депрессивным состояниям, когда ко всем прочим факторам добавляется еще и первичное торможение всех функций. Все перечисленные состояния можно назвать и аномальным сознанием; в последнем из перечисленных случаев оно может перейти в долговременную опустошенность сознания.


(г) Обострение сознания


Может возникнуть вопрос: действительно ли существует такое аномальное явление, как «обострение сознания»? Можно ли говорить об аномальной бдительности, аномальной ясности и других аномальных явлениях того же порядка? Согласно Курту Шнайдеру, «обостренное сознание» служит необходимой прелюдией перед развитием некоторых навязчивых состояний. «Такая исключительная ясность сознания отчетливо проявляется в случаях энцефалита с навязчивыми симптомами». К другому разряду принадлежат многочисленные описания того, как люди уходят в мистическое созерцание, что в неявной форме подразумевает состояние «сверхбодрствования». Еще одна разновидность: описанные Вебером (Weber) и Юнгом необычные вспышки сознания — при его суженности, — появляющиеся в качестве ауры при эпилептических припадках. Один больной описал подобное состояние как «абсолютно ясное мышление». Авторы указывают также на описания Достоевским собственной ауры: «...как бы воспламенялся... мозг и с необыкновенным порывом напрягались разом все жизненные силы...

Ощущение жизни, самосознания почти удесятерялось в эти мгновения, продолжавшиеся как молния».


Цутт72 описывает явления, имеющие место после принятия первитина: «сверхбодрствование», живой интерес, возрастание скорости действий и реакций, интеллектуальное освоение огромных масс материала. Одновременно он указывает на падение способности к концентрации, неумеренный и беспорядочный натиск мыслей, неспособность упорядочивать собственные впечатления или о чем-то глубоко задумываться и беспрестанный бесцельный интерес, сопровождаемый столь же бесцельным стремлением к активным действиям. Это «сверхбодрствование» означает редукцию отчетливости и ясности окружающего мира, поскольку для людей в состоянии «сверхбодрствования» — точно так же, как и для усталых людей — окружающий мир выказывает тенденцию к угасанию. В соответствии с этим Цутт конструирует биполярную модель сознания — между сонливостью и

«сверхбодрствованием», — так что максимум ясности оказывается посредине. Описанные явления еще раз свидетельствуют о многозначности и загадочности того, что мы называем состоянием сознания.


§2. Сон и гипноз

(а) Сновидение


Хаккер73 впервые осуществил попытку последовательного феноменологического разъяснения сновидений, ведя запись своих снов в течение целого года. Он делал это сразу по пробуждении,

записывая пережитое во сне таким, каким оно ему являлось. Специфика его сновидений выявлялась тремя различными путями:


  1. Элементы, всегда присутствующие в состоянии бодрствования, как бы «отпадают». Собственная личность по-настоящему не осознается; соответственно, могут осуществляться такие действия, которые для данной личности в состоянии бодрствования чужды, но во сне это не замечается. Нет осознания прошлого, нет осознания самоочевидных взаимосвязей между вещами; например, во сне человек может беседовать с хирургом о своих икроножных мышцах в то время, как тот делает ему операцию, или он может заглядывать в собственную брюшную полость, не усматривая в подобной ситуации ничего странного. Отсутствие ощущения собственной личности (когда «Я-сознание» проявляется лишь моментами) само по себе служит достаточной причиной для отсутствия волевых актов, основывающихся на сознательной установке: «Я действительно этого хочу...». Сон может быть совершенно рудиментарным, и все, что от него остается, — это некоторое количество разрозненных фрагментов психического содержания. Как-то раз Хаккер в момент пробуждения установил, что во сне было несколько непонятных слов, которые он смог понять только после того, как проснулся. Во сне от его сознания ускользнул не просто их смысл, но и то обстоятельство, что это были слова; кроме того, у него не возникло ощущения, что его «Я» противостоят какие бы то ни было объекты внешнего мира. Это был, так сказать, «отложенный», не объективированный до конца сенсорный материал.


  2. Взаимосвязи между событиями психического мира исчезают. Душевная жизнь, так сказать,

    «растворяется»; формирующие ее взаимосвязи, поддерживающие ее целостность волевые тенденции распадаются. Не существует репрезентации прошлого и будущего в настоящем; сон живет всего лишь краткое мгновение, одна сцена следует за другой, и очень часто предшествующая сцена совершенно забывается. В последовательности или в одновременности переживаются противоречащие друг другу вещи, что не вызывает никакого удивления. Воспринятые, находившиеся в центре внимания элементы не порождают никаких детерминирующих тенденций; самые разнородные вещи следуют одна за другой в изменчивом, беспорядочном потоке ассоциаций. Среди общего распада связей наибольшее удивление вызывает ложное понимание объектов чувственного мира. К примеру, в одном из своих снов Хаккер видел, как он ищет какое-то химическое вещество для анализа; кто-то дал ему большой палец своей ноги, который он вполне естественным образом воспринял именно как вещество для анализа.

    Проснувшись, он смог вспомнить как свое чувственное переживание увиденного большого пальца ноги, так и свое осознание того, что это было химическое вещество. Этот распад связи между сенсорным материалом и осознанием соответствующего смысла обычен для снов.


  3. Появляются новые элементы. Это образы, которые мы не можем назвать ни галлюцинациями, ни бредовыми идеями, ни ложными воспоминаниями. С другой стороны, эти элементы психического содержания обладают такой степенью живости, которая не свойственна просто образам. Новое возникает в форме удивительных идентификаций, слияний и разделений.


Судя по всему, Хаккеру никогда не снились сны о связных ситуациях и событиях — в отличие от многих других людей, которые с величайшей живостью испытывают подобное в своих сновидениях. Он принадлежал к числу тех, кто полностью забывает свои сны, если не успевает сразу по пробуждении записать те немногие фрагменты, которые ему удалось удержать в памяти. Но есть и такие люди, которых ночные сновидения преследуют в течение всего дня и которые продолжают со всей возможной живостью осознавать эти сновидения. Обычно, однако, выказывается определенная склонность к переоценке сенсорного богатства и реальной степени живости переживаемого. Последнее можно показать на примере следующего сообщения о сновидении, во время которого рассказчик сам наблюдает за своим переживанием.


Мой друг, не имеющий психологического образования и не интересующийся психологией, иногда думает: «Судя по всему, во сне люди видят вещи, которых они прежде никогда не видели. Не исключено, что во сне можно узнать вещи, на которые в повседневной реальности не обнаруживается никаких указаний. Стоило бы поискать что-то в этом роде и в моих снах». Однажды он рассказал мне увиденный незадолго до того сон: «Я, наверное, проспал очень долго, пока не заметил, что вижу сон; но эта мысль не заставила меня проснуться. Во сне я подумал, что сплю и могу проснуться, когда захочу, но тут же осознал: „Нет, я должен продолжать спать; я хочу посмотреть, чем это кончится“. Я

совершенно ясно отдавал себе отчет в том, что мне предстоит увидеть во сне нечто такое, чего я никогда не видел наяву! Я продолжил спать и во сне взял в руки книгу, чтобы яснее рассмотреть буквы; но как только я поднес книгу к глазам, буквы расплылись. Я ничего не смог прочесть. Я переводил взгляд на другие предметы и видел все обычным образом, как бывает, когда находишься в комнате и получаешь общее впечатление о деталях. Стоило мне попытаться разглядеть детали, как они расплывались. Вскоре я все-таки проснулся и посмотрел на часы. Было три часа ночи. Меня удивило, что можно спать и одновременно наблюдать во сне».


(б) Засыпание и пробуждение


Засыпание и пробуждение допускают переживание промежуточных состояний. У Карла Шнайдера74 находим описание переживания, соответствующего процессу засыпания: все становится мимолетным, неясным, бесструктурным; мысли, чувства, восприятия, представления смешиваются, ускользают, тают; одновременно у нас могут случаться совершенно необычные переживания, мы можем чувствовать глубокие смыслы или присутствие бесконечности. Собственная активность человека поглощается приятием и податливостью — пока, вопреки единству сознания, «Я-сознание» не исчезает вообще.

Таким образом, в фазе засыпания у здоровых людей часто случается то, что называют гипнагогическими галлюцинациями.


Некоторые галлюцинации, имеющие место в момент пробуждения, находятся в характерной зависимости от состояния сознания. Больные испытывают чувство, будто их разбудила галлюцинация, но после того как они полностью проснулись, галлюцинация исчезает.

 

 

 

 

 

 

 

содержание   ..  6  7  8  9   ..