Общая психопатология (Карл Ясперс) - часть 5

 

  Главная      Учебники - Разные     Общая психопатология (Карл Ясперс)

 

поиск по сайту            правообладателям  

 

 

 

 

 

 

 



 

содержание   ..  3  4  5  6   ..

 

 

Общая психопатология (Карл Ясперс) - часть 5

 

 


«Больная с застарелым хориоидитом. Центральная положительная скотома. 20 лет болезнь не проявлялась. Однажды возникла тупая боль в голове, усталость. Больная выглянула в окно и вдруг заметила на мостовой движущуюся и растущую в размерах „виноградную лозу“. Это видение продолжалось шесть дней, после чего лоза превратилась в дерево с почками. Идя по улице, она увидела дерево словно в тумане среди настоящих кустов. При ближайшем рассмотрении удалось отличить реальные листья от мнимых; последние выглядели как „нарисованные“, с серовато-синим оттенком („словно затененные“); „воображаемые листья“ казались „приклеенными“, тогда как настоящие

„вырастали прямо из стены“. Затем больная увидела „восхитительные цветы самой разнообразной окраски, звездочки, арабески, маленькие букеты“. Интеллигентная больная описала результаты своего изучения этих форм следующим образом: „Листья, кусты и т. д. казались локализованными в позитивной дефектной области центра поля зрения, а их размер менялся в зависимости от расстояния. На расстоянии десяти сантиметров видения имели диаметр два сантиметра“. Проецируемые на дом на противоположной стороне улицы, они были настолько велики, что полностью закрывали собой окно. При движении глаз видения также приходили в движение. Именно благодаря этому последнему обстоятельству больная понимала, что они не являются реальными объектами. Когда больная закрывала глаза, видения исчезали, уступая место своеобычным картинам (золотая звезда на черном фоне, часто внутри синего и красного концентрических колец). Галлюцинаторные объекты заслоняли фон и были светонепроницаемы».


Описание, данное больным шизофренией:


«Как-то раз у меня в течение нескольких дней гостила прелестная юная женщина. В одну из последующих ночей, лежа в постели, я повернулся на правый бок и к своему величайшему изумлению увидел выглядывающую из-под одеяла голову девушки — казалось, она лежит рядом со мной. В темноте комнаты она выглядела как нечто волшебное, прекрасное, эфирно-прозрачное и нежно светящееся. На мгновение я потерял дар речи, но потом понял, с чем имею дело, тем более что во мне саркастическим шепотом заговорил какой-то грубый, недобрый голос. Я перестал обращать на призрак

внимание, сердито повернулся на левый бок и выругался. Позднее дружелюбный голос сказал: “Девушка ушла"» (Staudenmaier).


Девушка, больная шизофренией, сообщает:


«Поначалу я была очень занята тем, что пыталась поймать своими глазами „Святого Духа“: я имею в виду эти маленькие белые прозрачные частички, которые прыгают в воздухе или выскакивают из глаз окружающих меня людей и выглядят как мертвый, холодный свет. Я видела также, как кожа людей испускает черные и желтые лучи; сам воздух также пропитался разными необычными лучами и слоями... Целый день я провела в страхе перед дикими зверями, которые мчались сквозь закрытые двери или, черные, медленно крались вдоль стен, чтобы спрятаться под диваном и следить оттуда за мной своими блестящими глазами. Я пугалась разгуливавших по коридорам безголовых людей и лежавших на паркетном полу, лишенных души тел убитых людей; стоило мне взглянуть на них, как они мгновенно исчезали: я „улавливала их прочь“ своими глазами» (Gruhle).


Слух. Больные с острыми психозами слышат мелодии, бессвязные звуки, свист, грохот машин, шум, который кажется им громче пушек. Как и в хронических случаях, здесь мы сталкиваемся с «голосами», с «невидимыми» людьми, которые, обращаясь к больным, кричат им самые разные вещи, задают вопросы, оскорбляют или командуют. Что касается содержания, то оно может состоять из отдельных слов или целых фраз; голоса могут звучать как по отдельности, так и беспорядочными группами; может происходить связный разговор как между самими голосами, так и между голосами и больным. Голоса могут быть женскими, детскими или мужскими, принадлежать знакомым или незнакомым людям или вообще не поддаваться идентификации. Голоса могут грубо браниться, комментировать действия больного, произносить бессмысленные слова или повторять одно и то же. Иногда больной слышит собственные мысли, произнесенные вслух (звучание мыслей — Gedankenlautwerden).


Приведем описание, сделанное самим больным (Kieser):


«Забавно, страшно и унизительно вспоминать, какие только слуховые упражнения и эксперименты — в том числе и музыкальные — не были разыграны с моими ушами и моим телом на протяжении без малого двадцати лет. Иногда я слышал одно и то же слово, беспрерывно повторявшееся в течение двух- трех часов. Мне приходилось выслушивать постоянные долгие речи о себе; часто их содержание бывало оскорбительным, а голоса не отличались от голосов хорошо известных лиц. Эти выступления, однако, содержали очень мало правды; обычно они представляли собой бесстыдную ложь и клевету, направленную против меня, иногда также против других людей... Часто провозглашалось, будто не кто иной, как я сам говорю все эти вещи... Эти подлецы, забавляясь, прибегали к таким фигурам речи, как ономатопея, парономазия и т. д., и исполняли речевой perpetuum mobile. Эти несмолкающие звуки бывали слышны то совсем близко, то на расстоянии получаса или целого часа. Они словно катапультировались из моего тела; самые разнообразные звуки и шумы выстреливали вокруг, особенно когда я входил в какой-нибудь дом, или деревню, или город. Вот почему последние несколько лет я живу как отшельник. В моих ушах постоянно что-то звучит, причем иногда так громко, что это можно слышать на большом расстоянии. Когда я нахожусь в лесу или среди кустов в ветреную погоду, появляется какой-то страшный, демонический призрак; в спокойную погоду все деревья при моем приближении начинают шелестеть и произносить слова и фразы. То же и с водой — все стихии используются для того, чтобы подвергать меня пыткам».


Другому больному голоса слышались в течение долгих месяцев — на улицах, в магазинах, поездах и ресторанах. Голоса говорили и звали тихо, но совершенно явственно и отчетливо. Например, они произносили: «Знаете ли Вы его? — Это сумасшедший Хагеманн», «Опять он смотрит на свои руки»,

«Прилягте, у вас болезнь спинного мозга», «У этого человека нет никакого характера» и т. д.


Шребер (Schreber) описывает функциональные галлюцинации, которые слышны тогда же, когда и реальные шумы, и не слышны в тишине.


«Нужно отметить, что все слышимые мною звуки, в особенности те, которые длятся сравнительно долго (как, например, громыхание поезда, пыхтение паровоза, музыка на концерте), кажутся мне

говорящими. Конечно, это субъективное чувство, не похожее на речь солнца или волшебных птиц. Звук произносимых или возникающих во мне слов связывается с моими слуховыми впечатлениями от поезда, паровоза, скрипящих ботинок и т. д. Я и не думаю утверждать, что поезд, паровоз и т. д. действительно говорят — как солнце или птицы».


Больные шизофренией часто слышат голоса, локализованные внутри — в туловище, голове, глазах и т. п.


Следует отличать «внутренние голоса» («голоса духа»), являющиеся псевдогаллюцинациями, от

«истинных голосов» (галлюцинаций).


Перевалов, страдавший хронической паранойей, отличал голоса, которые говорили непосредственно извне, через стены и трубы, от голосов, которые приносились потоком и использовались его преследователем для того, чтобы время от времени заставлять его слышать внутренне. Эти внутренние голоса не были локализованы вовне; они также не обладали физической природой. Он отличал их также от «сделанных мыслей», не сопровождавшихся внутренним слышанием и направлявшихся прямо в его голову (Кандинский). Г-жа К. сообщила, что у нее есть две памяти: с помощью одной из них она может вспоминать, как и все люди, тогда как в другой ей непроизвольно являются голоса и внутренние образы.


«Голоса» особенно характерны для шизофрении. Им давалось множество названий и истолкований, например (см. об этом у Груле): коммуникации, сообщения, магический разговор, тайный язык, бунтующие голоса и т. п.


Вкус и обоняние. Эти чувства не дают объективной картины. В принципе мы можем отличать спонтанные галлюцинации от таких ложных ощущений, при которых объективные вкусы и запахи воспринимаются не совсем так, как должны. Больной описывает свои ощущения следующим образом:

«С вкусом происходят странные вещи... У пищи может быть какой угодно вкус: у капусты, как у меда, а суп может казаться совершенно несоленым, но стоит мне собраться его как следует посолить, как он начинает казаться мне пересоленным» (Koppe). Больные жалуются на угольную пыль, запах серы, разлитое в воздухе зловоние и т. п.


Одновременное действие разных чувств. Чувственное восприятие в конечном счете имеет дело не с каким-то одним изолированным чувством, а с объектом. Этот объект кажется нам одним и тем же благодаря одновременному действию нескольких чувств. Также и при галлюцинациях различные чувства дополняют друг друга.


Совсем иное дело — та «мешанина» чувств, которая затуманивает всякое восприятие. Было показано, что в ряде случаев чувства вообще не выполняют функции выявления объекта в сколько-нибудь ясной форме; вместо этого объект предстает перед больным в виде беспорядочного набора изменчивых показаний органов чувств, в котором сознание тщетно пытается установить какой-либо смысл. Мы имеем в виду не согласованную галлюцинацию нескольких чувств, а настоящую синестезию, когда она становится доминирующим способом восприятия. Восприятие реального мира составляет в подобных случаях единство с галлюцинациями и иллюзиями. Блейлер описывает, как он «пробовал на вкус» сок на кончиках своих пальцев. А вот описание, связанное с отравлением мескалином:


«Кажется, что ты слышишь шумы и видишь лица, но на самом деле все остается тем же... То, что я вижу, я слышу; то, что я обоняю, я думаю... Я — музыка, я — решетка, все есть одно и то же...

Существуют также слуховые галлюцинации, которые суть в то же время зрительные ощущения, ломаные линии, углы, восточные узоры... Все это я не только думал, но и чувствовал, обонял, видел и ощущал как свои собственные движения... Все явственно и определенно... Перед лицом этого подлинного переживания невозможного любая критика утрачивает смысл» (Beringer).


(д) Аномальные представления. Обманы памяти

Продолжая рассматривать псевдогаллюцинации, мы переходим от феноменологии аномальных восприятий к феноменологии аномальных представлений.


Аномальные представления соответствуют отчуждению воспринимаемого мира. Аномалия относится не к представлению как таковому, а к его отдельным аспектам, составляющим то, что можно было бы назвать «качественной характеристикой образного представления». Некоторые больные жалуются на неспособность представить что бы то ни было; все представления, которые они могут вызвать в своем воображении, кажутся бледными, туманными, мертвыми и ускользающими от сознания.


Одна из пациенток Ферстера (Foerster) жаловалась: «Я даже не могу представить себе, как я выгляжу, как выглядят мои муж и дети... Когда я смотрю на какой-либо предмет, я знаю, что это, но стоит мне закрыть глаза, как он исчезает без следа. Я словно пытаюсь вообразить, как выглядит воздух. Вы, доктор, конечно же, можете держать предметы в своем уме, я же совершенно не могу этого делать. У меня возникает ощущение какого-то почернения мысли». Исследуя эту больную, Ферстер показал, что она может в точности описывать предметы по памяти и в действительности обладает исключительно высокой чувствительностью к цветам и т. п.


Итак, мы сталкиваемся не с неспособностью к образным представлениям в собственном смысле, а со своего рода отчуждением восприятия. Сенсорные (чувственные) элементы и направленность внимания на объект сами по себе не исчерпывают ни восприятия, ни представления. Существуют определенные сопутствующие качественные характеристики, которые для представления даже более важны, нежели для восприятия, поскольку в связи с образными представлениями сенсорные элементы постоянно выказывают склонность к недостаточной интенсивности, неадекватности и расплывчатости; в результате мы, по-видимому, значительно сильнее зависим от этих «сопутствующих» характеристик. Их выпадение помогает понять больного, утверждающего, что он лишен способности представить себе что бы то ни было.


При обсуждении представлений особое место следует отвести воспоминаниям, то есть представлениям, которые являются нашему сознанию как наши собственные прежние восприятия, содержание которых было нами пережито в прошлом и объект которых был реальностью или все еще остается ею. Обманы восприятия дезориентируют нашу способность к суждению; то же относится и к обманам воспоминания. Ниже, при обсуждении теорий памяти, мы увидим, что почти все воспоминания хотя бы слегка искажают действительность и превращаются в смесь правды и фантазии. От искажений памяти необходимо четко отличать так называемую галлюцинаторную память (Кальбаум). Приведем пример.


Больная с прогрессирующей шизофренией сообщает в конце острой фазы параноидного страха: «В течение последних нескольких недель мне внезапно вспомнилось так много всякого случившегося с Эмилем (ее возлюбленным — К. Я.)... словно кто-то мне об этом рассказал». Она совершенно забыла обо всем этом. Позднее она даже говорила о времени, когда она «внезапно вспомнила так много всякого». Ее воспоминания выглядели следующим образом: «Я уверена, что Эмиль меня загипнотизировал, потому что иногда я бывала в таком состоянии, что сама себе дивилась; я становилась на колени на кухонном полу и ела из свиного корытца. Впоследствии он, бравируя, рассказывал обо всем этом своей жене... Однажды я вынуждена была отправиться в свиной хлев. Я не знаю, как я туда попала и сколько времени там провела; я помню только, как я выходила из хлева на четвереньках... Эмиль также прибил две доски гвоздями друг к другу, и я вынуждена была сказать, что хочу, чтобы меня распяли, после чего вынуждена была лечь лицом вниз... Как-то раз мне почудилось, будто я еду верхом на метле... Как-то раз мне показалось, что Эмиль держит меня в объятиях, и дует страшный ветер... Как-то раз я стояла в куче навоза, из которой меня потом вытащили...» Незадолго до того она была вынуждена пойти с Эмилем на прогулку, и точно знала, что произошло под фонарем, но не знала, как она попала обратно домой.


Эти часто наблюдаемые случаи характеризуются тремя критериями23. Больные уверены, что то, что приходит им на ум, есть нечто, ими забытое. Они чувствуют, что в то время их сознание находилось в аномальном состоянии: они говорят о наркотическом дурмане, приступах слабости, полусонном состоянии, гипнозе и т. п. Наконец, больные показывают, что они ощущали себя пассивными орудиями

кого-то или чего-то и не могли с этим ничего поделать; они просто вынуждены были делать то-то и то- то. Способ описания в подобных случаях сам похож на обман воспоминания, но для отдельных случаев удалось показать (Этикер [Oetiker]), что в период, к которому относится обман воспоминания, поведение больного действительно было расстроено.


Итак, феномен обмана воспоминания состоит в следующем: у больного внезапно обнаруживается представление о некогда имевшем место переживании, которое вызывает чувство живой достоверности, свойственное памяти; в действительности, однако, больной не восстанавливает в памяти ничего, даже малейшей основы. Все творится заново. Существуют, впрочем, похожие с виду феномены, на самом деле заключающиеся в искажении сцен, имевших место в действительности: так, невинная сцена в гостинице или ресторане, искажаясь, превращается в переживание, испытанное под воздействием гипноза или отравления. Наконец, существуют обманы воспоминания, имеющие как будто нейтральное содержание: больной сообщает, что час назад у него был гость, тогда как в действительности он лежал в одиночестве в своей постели. Иногда единственным признаком, позволяющим субъективно отличать такие явления от нормального искажения памяти, остается их «внезапность»; благодаря последней они производят впечатление первичных, «стихийных» феноменов.


«Внезапное» воспоминание о будто бы «забытом» переживании бывает нелегко отличить от нарастающего просветления памяти о действительном переживании, испытанном в состоянии помрачения сознания. Альтер24 описывает случай высокопоставленного гражданского чиновника, шаг за шагом вспоминавшего подробности убийства, которое, по его собственному предположению, он некогда совершил на сексуальной почве. Об этом убийстве свидетельствовали некоторые косвенные данные. После смерти этого человека в его бумагах был найден подробный обвинительный акт против самого себя, но ни психопатологические симптомы, ни объективные данные не давали основания для какого-либо окончательного вывода. Тем не менее явления, описанные Альтером, указывают, что больной действительно пережил все это на собственном опыте. В данном случае имело место постепенное просветление памяти, поддержанное рядом изолированных фактов, которые, возможно, породили соответствующие ассоциации; не было никаких признаков того, что больной ощущал себя пассивным орудием или подверженным чуждому воздействию субъектом и т. п.


Другой связанный с ложными воспоминаниями феномен выглядит как deja vu («уже виденное»),

ставшее в сознании больного реальностью. Приведем пример.


Больная шизофренией (dementia praecox) удивляется, что в клинике ей попадаются лица, которые она уже видела несколько недель тому назад у себя дома: например, похожее на ведьму существо, прохаживающееся по ночам по палате в качестве ночной дежурной; она утверждает также, что некоторое время назад видела сестру-хозяйку в Пфорцхайме, причем там она была одета в черное. «Что я пережила только что в саду, когда доктор Г. спросил меня, почему я не работаю... Я уже говорила об этом своей хозяйке четыре недели назад. Его слова меня очень удивили и насмешили, и я спросила, что он имеет в виду». Из разговоров, которые она вела в клинике, становилось ясно, что она думала, будто так было и прежде; во всяком случае она верила, что и прежде она находилась в больнице для умалишенных25.


Поскольку эти феномены воспринимаются больными как нечто реальное, их следует отличать от явлений собственно deja vu, которые никогда не мыслятся как реальность. Более того, само переживание производит совершенно иное впечатление. Эта уверенность в том, что нечто было уже увидено или пережито прежде, иногда относится только к отдельным аспектам настоящего, иногда же относится к ситуации в целом; иногда она появляется лишь на короткое время, максимум на несколько минут, иногда же сопровождает психическую жизнь на протяжении целых недель. Описываемый феномен нередко встречается при шизофрении.


Приведенные выше примеры галлюцинаторного воспоминания относятся к явлениям того же феноменологического типа, что и эта последняя особая форма deja vu. Существует группа феноменов, также связанных с искажением прошлого, но не принадлежащих, строго говоря, к обману воспоминаний и имеющих иные феноменологические характеристики.

(а) Патологическая лживость. Совершенно фантастические истории о прошлом в конечном счете убеждают в своей правдивости самого рассказчика. Такие фальсификации имеют различный характер: от невинного хвастовства до полного искажения всего прошлого.


(б) Переистолкование прошлого. Стоит больному вспомнить какие-то незначительные эпизоды собственного прошлого, как они внезапно приобретают новый смысл: встреча с высокопоставленным офицером указывает на высокое происхождение самого больного и т. п.


(в) Конфабуляции. Данный термин используется для обозначения зыбкого ряда мгновенно исчезающих или кратковременных ложных воспоминаний. Конфабуляции могут принимать разнообразные формы. Среди них — конфабуляции в форме заполнения лакун в серьезно ослабленной памяти (например, у сенильных больных). Здесь, как и при некоторых серьезных травмах головы, мы сталкиваемся с продуктивными конфабуляциями как частью синдрома Корсакова. Больные рассказывают долгие истории о происшедших с ними событиях, о своих путешествиях и т. п., тогда как в действительности они провели все это время лежа в постели. Наконец, мы сталкиваемся с характерными явлениями фантастических конфабуляций, обычными для параноидных процессов.

Пример: когда больному было семь лет, он принял участие в большой войне; в Мангейме он увидел бой между многочисленными армиями; у него есть особый орден, полученный им за благородное происхождение; с большой свитой он отправился с визитом в Берлин, чтобы встретиться со своим отцом кайзером; все это происходило давно; он превратился в льва и т. д. до бесконечности. Один из пациентов называл собственный фантастический мир «романом». На содержание этих конфабуляций может оказывать воздействие и сам исследователь. В результате к жизни иногда вызываются совершенно новые истории. С другой стороны, мы можем наблюдать индивидуальные случаи — например, когда содержание конфабуляции упорно удерживается после полученной травмы головы.


(е) Осознание воплощенного физического присутствия


Разбирая обманы восприятия, обманы памяти, псевдогаллюцинации и т. п., мы специально подчеркивали физическую конкретность и наглядность переживаний. Теперь мы можем добавить к этим явлениям еще одно; не будучи наглядным, оно, однако, навязывает себя не менее энергично. Речь идет о феномене ложного осознания физического присутствия26.


Больной чувствовал, что кто-то постоянно следует за ним или, скорее, чуть сзади и в стороне от него. Когда больной вставал, этот «некто» также вставал; когда он шел, «некто» шел вместе с ним; когда он оборачивался, «некто» держался за его спиной так, чтобы его невозможно было увидеть. Он всегда был на том же расстоянии, хотя иногда слегка приближался или слегка удалялся. Больной никогда его не видел, не слышал, не прикасался к нему и не ощущал его прикосновения; тем не менее он с исключительной ясностью испытывал чувство чьего-то физического присутствия. Несмотря на всю остроту переживания, а также на то, что он сам время от времени позволял себя обманывать, больной в конечном счете заключил, что за его спиной никого нет.


Сравнивая феномены этого рода со сходными нормальными явлениями (сидя в концертном зале, мы знаем, что за нашей спиной сидит некто, потому что мы только что видели именно его; идя по темной комнате, мы внезапно останавливаемся, думая, что перед нами стена, и т. д.), нужно отметить следующее: хотя в подобных случаях мы как будто сознаем присутствие чего-то или кого-то, не основываясь на каких бы то ни было явных, наглядных сенсорных признаках, в действительности мы исходим либо из полученных ранее ощущений, либо из тончайших мгновенных ощущений, которые выявляются при более тщательном исследовании ситуации (таково, например, ощущение изменения характера звучания или изменения плотности атмосферы в случае со стеной и т. п.). Что касается патологического осознания физического присутствия, переживание появляется как абсолютно первичный феномен, обладающий признаками настоятельности, несомненности и конкретной воплощенности. Феномены данного рода мы обозначаем как «осознание воплощенного физического присутствия» — в противоположность другим, также лишенным наглядности случаям, когда способность души осознавать направляется на что-то абстрактное или фантастическое (осознание мыслей, иллюзорных представлений и т. д.).

Осознание физического присутствия связывается с собственно галлюцинациями через переходные формы:


«Существует нечто такое, что постоянно при мне. Я чувствую и вижу, что на расстоянии трех- четырех метров я окружен стеной; она сделана из какого-то волнистого, враждебного по отношению ко мне вещества, из которого при определенных условиях могут появляться демоны» (Schwab).


Существуют также переходные формы, ведущие к первичным иллюзорным переживаниям: больные чувствуют, что за ними «наблюдают» или «следят», хотя рядом с ними никого нет. Один из пациентов говорил: «Я больше не чувствую себя свободным, особенно от этой стены».


§2. Переживание пространства и времени


Психологическое и логическое введение. Пространство и время всегда присутствуют в области чувственного восприятия. Сами по себе они не являются первичными объектами, но облекают собой всю объективную действительность. Кант называет их «формами созерцания» (Anschauungsformen). Они всеобщи. Не существует чувственных восприятий, доступных восприятию объектов или образов, которые были бы свободны от них. Все приходит к нам в пространстве и времени и переживается нами только через эти две категории. Наши чувства не способны преодолеть пространственно-временное переживание бытия; мы ни при каких обстоятельствах не можем от него ускользнуть и всегда ограничены им. Пространство и время не воспринимаются сами по себе — и с этой точки зрения они отличаются от других объектов; но мы воспринимаем их вместе с объектами, и даже в случае восприятий, свободных от каких бы то ни было объектов, мы все равно пребываем во времени.

Пространство и время не существуют как вещи «для себя»; даже будучи пусты, они даются нам в связи с объектами, которые их наполняют и ограничивают.


Пространство и время, исконные и не из чего не выводимые, всегда присутствуют как в аномальной, так и в нормальной психической жизни. Они никогда не могут исчезнуть. Модифицироваться могут только способы, посредством которых эти категории являются нашему восприятию, способы нашего переживания этих категорий, наши оценки их меры и длительности.


Пространство и время реальны для нас только благодаря своему содержанию. Правда, мы мыслим их пустыми, но мы не имеем возможности наглядно вообразить себе эту пустоту. Будучи пусты, они, тем не менее, обладают фундаментальными количественными характеристиками: размерами, гомогенностью, непрерывностью, бесконечностью. Но части, построенные таким образом, являются не частными случаями родовых понятий пространства или времени как таковых, а частями воспринимаемого целого. Наполненные содержанием, они немедленно обретают качественное измерение. Будучи неотделимы друг от друга, пространство и время радикально отличаются друг от друга: пространство — это гомогенное многообразие, тогда как время — внепространственная событийность. Пытаясь выразить эти исконные понятия посредством сколько-нибудь точной фразеологии, мы могли бы сказать, что оба они представляют разъединенное бытие Сущего: пространство — это бытие «друг рядом с другом», тогда как время — бытие «друг после друга».


Иногда мы можем выйти из пространственности и испытать своего рода внутреннее «безобъектное» переживание, но время всегда остается с нами. Можем ли мы вырваться из времени? Мистики отвечают на этот вопрос утвердительно. Вырвавшись из времени, мы переживаем вечность как «остановившееся» время, вечное «сейчас», nunc stans. Прошлое и будущее превращаются в озаренное настоящее.


Если пространство и время становятся для нас реальными только благодаря объектам, сообщающим им содержание, возникает вопрос: что мы можем рассматривать в качестве сущности пространства и времени? Их всеобщность некогда побудила нас посчитать их основанием бытия. Но было бы ошибкой считать пространство и время некими абсолютами бытия как такового, а их переживание — абсолютно фундаментальным переживанием человека вообще. Хотя все сущее для нас — независимо от того, реально оно или символично, — имеет как пространственное, так и временное измерения, мы не должны приписывать пространству и времени то, что хотя и сообщает им содержание и значимость, но не имманентно им как таковым. Все мы осуществляем свою судьбу в пространстве и времени так, что

обе эти категории обретают для нас свою сущность в рамках всеобъемлющего настоящего; и все же как пространство, так и время представляют собой лишь внешний покров событий, все значение которого проистекает из нашей осознанной позиции по отношению к этим категориям. Именно благодаря значению, а не специфическому переживанию категории пространства и времени превращаются в психический язык, в психическую форму, которая не может быть предметом обсуждения, когда разговор идет о пространстве и времени как таковых. В настоящей главе мы имеем дело только с действительным переживанием пространства и времени. Совершенно иное дело — когда это переживание, подвергаясь тем или иным изменениям, модифицирует все содержание психической жизни и само модифицируется этим содержанием, тем самым изменяя способ осознания пространства и времени.


Как пространство, так и время существуют для нас в виде ряда фундаментальных конфигураций (Grundgestalten), общие основы которых не всегда удается непосредственно уловить. В связи с пространством мы должны различать, во-первых, пространство, которое я воспринимаю как качественную структуру, рассматривая ее с точки зрения моей субъективной ориентации — то есть с точки зрения центра моего тела — в категориях левого и правого, верхнего и нижнего, дальнего и ближнего. Это то пространство, с которым я соприкасаюсь, пока я живу и двигаюсь, которое дано моему зрению; это то место, в котором я пребываю. Во-вторых, следует различать «объективное» трехмерное пространство, по которому я двигаюсь, которое всегда со мной в качестве пространства моей непосредственной ориентации. Наконец, в-третьих, следует различать пространство в теоретическом смысле, включая неевклидово пространство математики — то есть пространство как чисто теоретическое построение. Совершенно иное дело — какое значение я ощущаю в пространственных конфигурациях, в переживании пространства как такового, в пространственных изменениях. Что касается времени, то в связи с ним мы должны различать переживаемое время, объективное время, измеряемое с помощью часового механизма, хронологическое время, время истории и время как историчность человеческой экзистенции.


С точки зрения феноменологии психопатологических явлений нет смысла принимать все эти философские проблемы в качестве исходного пункта — какими бы значимыми они ни были для самой философии. Лучше осуществить систематическую разработку самих аномальных феноменов, по необходимости обращая внимание на то, могут ли теоретические соображения о пространстве и времени способствовать их более четкому пониманию.


(а) Пространство27


Созерцание пространства (Raumanschauung) может быть оценено в количественных терминах, через показатели осуществления способностей; впрочем, даже при наличии нормального переживания пространства такие показатели могут быть весьма несущественны. С другой стороны, пространство как таковое может переживаться совершенно по-иному. Когда это переживание бессознательно, мы можем наблюдать его только на основании его эффекта, то есть неадекватного проявления соответствующих способностей. Когда оно осознанно, больной сам может сопоставить свое нынешнее, измененное переживание пространства с воспоминанием о собственном нормальном переживании или с тем, что все еще остается для него нормальным ощущением пространства.


  1. Объекты могут казаться меньше (микропсия) или больше (макропсия) своего истинного размера или скошенными, разросшимися только с одной стороны (дисмегалопсия). Мы знаем также о двойном и многократном (вплоть до семикратного) видении. Все это бывает при делирии, эпилепсии и острых шизофренических психозах, но может обнаруживаться также при психастении.


    Неврозы, обусловленные переутомлением. Буквы и ноты, даже стены и двери нередко кажутся перетрудившемуся студенту маленькими и отдаленными. Комната превращается в длинный коридор. Бывает, что собственные движения кажутся ему огромными по масштабам и безумно быстрыми. Он полагает, что совершает семимильные шаги28.


    Цитируемый Бинсвангером Любарш (Lubarsch) сообщает о переживании усталости в возрасте 11— 13 лет вечером в постели: «Моя кровать сделалась длиннее и шире, и то же произошло с комнатой,

    которая вытянулась до бесконечности. Тиканье часов и удары моего сердца звучали как огромные молоты. Пролетающая муха была величиной с воробья».


    Больной, у которого подозревают шизофрению, сообщает: «Бывали времена, когда все, что я видел вокруг себя, приобретало гигантские масштабы. Люди казались великанами; все, что было вблизи или вдали меня, казалось увиденным сквозь большой телескоп. Когда я, к примеру, выглядываю наружу, я вижу все словно через полевой бинокль: так много во всем перспективы, глубины и ясности» (Ruemke).


  2. Переживание бесконечного пространства возникает как искажение пространственного переживания в целом.


    Больной шизофренией сообщает: «Я все еще видел комнату. Пространство казалось вытянутым и уходящим в бесконечность, совершенно пустым. Я чувствовал себя потерянным, заброшенным в бесконечном пространстве, которое, несмотря на всю мою незначительность, каким-то образом мне угрожало. Оно казалось дополнением к моей собственной пустоте... Старое физическое пространство казалось каким-то фантомом этого другого пространства» (Fr. Fischer).


    Серко описал чувство бесконечного пространства, возникающее под воздействием мескалина. Глубинное измерение пространства казалось многократно увеличенным. Стена отодвигалась, и пространство проникало повсюду.


  3. Подобно содержанию восприятий, оценка пространства также приобретает эмоционально- чувственный характер. Л. Бинсвангер называет это эмоционально окрашенным пространством (gestimmte Raum). Пространство может быть как бы одушевлено — подобно тому как может существовать угрожающая или благоприятствующая действительность. Даже в приведенных выше примерах трудно дать четкую дифференциацию изменений восприятия в собственном смысле и сдвигов, затрагивающих эмоциональные компоненты восприятия — при том, что с концептуальной точки зрения очень важно отличать эти ситуации друг от друга.


Страдающий шизофренией пациент Карла Шнайдера говорил: «Я вижу все словно сквозь телескоп, уменьшенным и на очень большом расстоянии, но уменьшенным не столько в действительности, сколько в духовном смысле... не связанным ни со мной, ни с чем-то иным. Цвета — тусклые, так же как и значения. Все где-то далеко, но это преимущественно духовная отдаленность».


В этом описании сдвиги восприятия по своей сути уже являются безусловно эмоционально- чувственными изменениями. В следующих примерах шизофренического переживания факт переживания реальности кажется выступающим на передний план, хотя восприятие, возможно, изменено и само по себе.


Больной шизофренией сообщает: «Внезапно пейзаж был словно отодвинут от меня какой-то чуждой силой. Мне показалось, что внутренним взором я вижу под бледно-голубым вечерним небом второе, черное небо, внушающее ужас своим величием. Все стало беспредельным, всеохватывающим... Я знал, что осенний пейзаж пропитало другое пространство — тончайшее, невидимое (хотя и черное), пустое и призрачное. Иногда одно из пространств приходило в движение; иногда оба пространства смешивались... Неверно было бы говорить только о пространстве, ибо что-то происходило во мне самом; это были нескончаемые вопросы, обращенные ко мне» (Fr. Fischer).


Другой больной шизофренией сообщает, что когда он смотрит на предметы, он то и дело замечает какие-то пустоты: «Воздух все еще там, между вещами, но самих вещей нет».


Еще один больной говорит, что он видит только пространство между вещами; сами вещи в некоторой степени тоже присутствуют, но их не очень-то видно; бросается в глаза совершенно пустое пространство (Fr. Fischer).


(б) Время

Предварительные замечания. Следует различать следующие три понятия:


  1. Знание времени. Оно относится к объективному времени и способности оценивать — верно или неверно — интервалы времени. Оно относится также к истинным, ложным или иллюзорным представлениям о природе времени (например, один больной говорит, что его голова — это часы, что он создает время; другой больной говорит: «Новое время будет создано вследствие вращения черно- белой ручки машины» (Fr. Fischer).


  2. Переживание времени. Субъективное переживание времени — это не оценка отдельного, определенного промежутка времени, а полное осознание времени, по отношению к которому способность оценивать временной промежуток является лишь одной из множества характеристик.


  3. Отношение ко времени. Каждый человек должен каким-то образом выражать свое отношение к фундаментальному временному фактору. Мы умеем или не умеем ждать и принимать решения; нам приходится выражать свое отношение ко времени в контексте нашего общего осознания прошлой жизни и нашего бытия в целом.


Знание времени входит в сферу психологии осуществления способностей (Leistungspsychologie), отношение ко времени — в сферу понимающей психологии (verstehende Psychologie); в нижеследующих абзацах мы будем рассматривать только переживание времени. Мы только описываем феномены, не пытаясь их объяснить или понять.


К трем упомянутым направлениям исследования следует добавить биологическую проблему, обусловленную временной природой жизни, в том числе психической жизни. Каждая жизнь — будь то жизнь поденки или человека — имеет собственное, присущее только ей время; каждая жизнь протекает в определенном промежутке времени, в соответствии с определенной конфигурацией и периодичностью. Это жизненное время есть объективное, биологическое и качественно дифференцированное время. Время всегда играет роль в физиологических событиях (в качестве примера можно привести выброс гормонов, с которого начинается половое созревание). Время играет роль также во всех формах регуляции — не только в чисто химических формах, интенсивность которых варьирует в зависимости от температуры и других факторов, но и в таких формах, которые выказывают ритмическую организацию благодаря совместному действию стимулов, гармонически упорядоченных в своих временных взаимосвязях. Наконец, время неотделимо от того необычайного «внутреннего чувства времени», благодаря которому удается точно определять любой промежуток (например, во сне, если человек решил проснуться в определенный час, или после гипнотического внушения)29.


Реальное существование этого жизненного времени порождает определенные вопросы.

Действительно ли протекающие во времени события, имеющие свои биологические характеристики для каждого отдельного вида, выказывают также и внутривидовые различия в том, что касается их силы, интенсивности, возрастания или уменьшения скорости? Могут ли расстройства касаться протекающих во времени событий в их целостности, а не только составляющих их факторов? Является ли наше переживание времени переживанием событий как таковых? Подвергается ли оно искажению при нарушении нормального хода этих событий? Какой тип восприятия подразумевается нашим переживанием времени? Являются ли предметом нашего восприятия объективные, повседневные события и вещи или жизненно важные события нашей телесной жизни? Воспринимаем ли мы нечто конкретное или нечто такое, что в основе своей идентично нам самим, или и то и другое вместе? Мы можем задавать себе все эти вопросы, но мы все еще не находим на них ответов. Кэррелл (Carrell) лишь слегка касается разгадки, когда пишет: «Время свидетельствует о себе в тканях нашего тела. Возможно, на пороге нашего сознания это объясняет не поддающееся определению, глубоко укорененное в нашем существе ощущение потока тихих вод, на поверхности которого наше сознание колышется подобно прожекторам на поверхности широкой темной реки. Мы понимаем, что изменяемся, что состояние нашего „Я“ сейчас уже не то, что прежде, и в то же время мы осознаем собственную идентичность». Мы не в состоянии объяснить наше переживание времени или вывести его из чего-то иного; мы можем лишь описать его. Мы не можем уклониться от вопроса о причинах аномального переживания времени, но у нас все еще нет доказуемых ответов.

При обсуждении феноменов, связанных с переживанием времени, для нас существенны следующие моменты. Знание времени (и фактическая ориентация во времени) основывается на нашем переживании времени, но не идентично переживанию времени как таковому. Наше переживание времени в качестве основы предполагает осознание нами константности нашего бытия; без этого невозможно осознание преходящего времени. Осознание преходящего времени — это переживание фундаментальной непрерывности (по Бергсону — «дления» [duree], по Минковскому [Minkowski] — «проживаемого времени» [temps vecu]). Переживание времени — это еще и переживание целенаправленности, продвижения вперед, при котором осознание настоящего предстает как реальность между прошлым (памятью) и будущим (планом, заранее намеченной схемой дальнейших действий). Наконец, для нас реально переживание во времени того, что пребывает вне времени, то есть переживание бытия как вечного настоящего, трансцендентного всему становящемуся30.


  1. Осознание течения времени в данный момент. В норме переживание течения времени в каждый момент естественным образом варьирует. Интересные и разнообразные занятия внушают нам представление о том, что время течет очень быстро, тогда как отсутствие событий и ожидание заставляют нас почувствовать, насколько медленно оно тянется, и чаще всего (хотя и не всегда) порождают ощущение скуки. Душевнобольные годами ничего не делают, не испытывая при этом никаких признаков скуки. Усталые, изнуренные люди могут испытывать внутреннюю опустошенность без всякой скуки. Все эти отклонения совершенно понятны, но существуют и такие аномальные переживания хода времени, которые недоступным пониманию образом проистекают из элементарных витальных событий; такое встречается при припадках, психозах и отравлениях.


    (аа) Ускорение или замедление хода времени. Клин31 сообщает о мальчике, страдающем приступами, во время которых он каждый раз в страхе бежит к матери со словами:


    «Это начинается опять, мама, что это? Опять все задвигалось так быстро. Я говорю быстрее? Или ты говоришь быстрее?» Ему также кажется, что люди на улице начинают идти быстрее.


    Во время мескалинового отравления Серко испытывал ощущение, будто непосредственное будущее хаотически рвется вперед:


    «Поначалу испытываешь особенное чувство, будто ты потерял контроль над временем, будто оно ускользает у тебя между пальцев, будто ты больше не можешь удержаться в настоящем, чтобы прожить его; ты пытаешься зацепиться за него, но оно уплывает от тебя и устремляется вдаль...»


    (бб) Утраченное осознание времени. Пока в человеке сохраняется хотя бы минимум сознания, ощущение времени не может быть утрачено полностью, но оно может быть сведено к минимуму. Например, больные, находящиеся в состоянии крайней усталости и изнурения, могут говорить, что они уже совершенно не чувствуют времени. Утрата активности сопровождается потерей осознания хода времени.


    Во время мескалинового отравления хаотическая гонка моментов времени идет с огромной скоростью, и когда отравление достигает своего пика, время вообще исчезает. Серко: «Особенно когда наступает наплыв галлюцинаций, вы испытываете ощущение, будто плывете в безбрежном потоке времени, неизвестно куда и неизвестно как... Вы должны время от времени делать над собой немалые усилия, дабы вырваться из этого состояния и попытаться активно оценить, что же происходит со временем, ради того, чтобы хотя бы на мгновение избежать хаотического потока времени; но это удается сделать только на мгновение, ибо стоит вам расслабиться, как безграничное время возвращается вновь». Как поясняет Берингер, это жизнь, сосредоточенная «только в данном мгновении, без прошлого и будущего».


    (вв) Утрата реальности переживания времени. Осознание времени находится в исконной связи с чувством непосредственного присутствия или отсутствия, с чувством реальности. С исчезновением чувства времени исчезает настоящее, а вместе с ним и реальная действительность. Действительность ощущается нами только как нечто непосредственное и быстро преходящее; вместе с тем мы чувствуем присутствие вневременного Ничто. Некоторые больные, страдающие психастенией или депрессией,

    описывают это переживание следующим образом: «Кажется, что одно и то же мгновение установилось навечно; это похоже на вневременную пустоту». Они уже не живут в своем времени — при том, что в каком-то смысле сами про это знают.


    Женщине, страдающей депрессией, кажется, что время не хочет идти вперед. Это переживание по своему характеру менее элементарно, нежели описанные выше случаи, но в самом ощущении неразрывно связанных между собой времени и личностного «Я» есть нечто элементарное: «Стрелки часов движутся вяло, часы тикают впустую... Это потерянные часы тех лет, когда я не могла работать». Время течет вспять. Больная видит, что стрелки движутся вперед, но для нее действительное время не идет вместе с ними, а стоит на месте: «Мир — это единое целое и не может двигаться ни вперед, ни назад; это внушает мне серьезную тревогу. Время для меня потеряно, а стрелки часов так легки». После выздоровления, мысленно оглядываясь в прошлое, она говорит: «Мне кажется, что январь и февраль минули как какой-то кусок пустоты, совершенного Ничто; мне не верится, что они вообще были. Когда я все работала и работала и ничего из этого не выходило, у меня возникло чувство, будто все у нас пошло вспять и мне не дано ничего довести до конца» (Kloos).


    (гг) Переживание остановившегося времени. Больная шизофренией сообщает:


    «Я внезапно ощутила нечто странное: мои руки и ноги словно разбухли. Голову пронзила страшная боль, и время остановилось. Тогда же на меня почти со сверхчеловеческой силой навалилось ощущение жизненной важности этого момента. Потом время вновь потекло как обычно, но остановившееся время продолжало стоять как ворота» (Fr. Fischer).


  2. Осознание только что завершившегося промежутка времени. Понятно, что день, прошедший в тяжелом труде и изобиловавший разнообразными событиями, ретроспективно осознается нами как долгий, тогда как пустой, медленно тянувшийся день — как короткий. Чем живее наша память о прошедших событиях, тем короче кажется отделяющий нас от них промежуток времени; с другой стороны, промежуток времени кажется тем более долгим, чем более он был насыщен переживаниями. Но есть и иной способ вызывать в воспоминании пережитое время — способ, имеющий совсем иную природу и содержащий в своей основе нечто новое и вместе с тем исконное.


    После острого и богатого переживаниями психоза больной паранойей сообщает: «В моей памяти это время — по обычному счету не превышающее трех-четырех месяцев — запечатлелось как огромный промежуток, словно каждая ночь длилась столетия».


    Во время отравления мескалином Серко преувеличенно оценивал временные объемы: «время казалось растянувшимся до бесконечности»; «переживания последнего времени казались относящимися к далекому прошлому».


    Существуют многочисленные сообщения о потрясающем богатстве переживаний, сконцентрированном в считанных секундах, — например, в момент аварии или во сне. Цитируемый Винтерштайном (Winterstein) французский исследователь сновидений сообщает: «Ему снился террор эпохи Революции, ему снились убийства, трибуналы, обвинительные приговоры, дорога к гильотине, сама гильотина; почувствовав, будто его голова отделилась от тела, он проснулся. С изголовья кровати упало навершье и ударило его по затылку... Конец сна стал его истоком».


    Аутентичность подобных сообщений несомненна. Но то, что в нашей памяти присутствует в виде связной последовательности событий, вовсе не было пережито нами в течение какой-нибудь секунды именно как связная последовательность событий. Здесь речь должна идти скорее о согласованном акте интенсивного мгновенного представления, при котором в единое целое собирается все то, что наша память затем интерпретирует как растянутый во времени ряд.


    Больные психастенией и шизофренией сообщают об экстатических переживаниях, длящихся на самом деле считанные минуты, но оставляющих впечатление «вечных».


    В эпилептической ауре секунда переживается как бесконечность или вечность (Достоевский).

  3. Осознание настоящего в соотношении с прошлым и будущим. Описан целый ряд примечательных, но весьма многообразных феноменов:


    (аа) Deja vu; jamais vu уже виденное»; «никогда не виденное»). Больных внезапно охватывает ощущение, будто все, что они видят в данный момент, они уже видели в точности таким же, как теперь. Данный момент во всех подробностях был пережит когда-то в прошлом. Предметы, люди, положения и движения, слова, даже интонации голоса — все это удивительно знакомо, все было в прошлом таким же. Соответственно, jamais vu состоит в ощущении, будто все предстает взгляду впервые, все на удивление незнакомо, ново и непонятно.


    (бб) Прерывность времени. Больной шизофренией рассказывает, что он упал с неба между двумя соседними моментами времени, что время кажется ему пустым, что ощущение течения времени утрачено (Минковски [Minkowski]); пациент Боумана (Boumann; цит. по Корсакову) внезапно, во время переезда из одного заведения в другое, почувствовал себя перенесенным на новое место без какой бы то ни было затраты времени, словно между двумя крайними моментами перемещения не было ни малейшего промежутка.


    (вв) Месяцы и годы летят со стремительной скоростью. «Мир пустился вскачь, и стоит наступить осени, как весна уже тут как тут. В прежние времена не бывало таких скоростей» (больная шизофренией, цит. по Фишеру [Fr. Fischer]).


    (гг) «Сжатие» прошлого. Пациенту Боумана казалось, что прошедшие двадцать девять лет длились на самом деле четыре года; соответственно, меньшие промежутки времени внутри этого периода также сократились.


  4. Осознание будущего. Будущее исчезает.


    Больная, страдающая депрессией, испытывающая мучительное чувство «страшной опустошенности» и «чувство бесчувствия», сообщает: «Я не могу видеть будущее, словно его и нет вовсе. Мне кажется, что все вот-вот остановится и завтра уже ничего не будет». Больные знают, что завтра наступит еще один день, но это сознание изменилось по сравнению с тем, что было прежде. Даже наступление последующих пяти минут уже не кажется чем-то само собой разумеющимся. Больные, о которых идет речь, не принимают решений, не беспокоятся о будущем, не питают надежд на будущее. Кроме того, они утратили чувство прошедших промежутков времени. «Я знаю точное число лет, но не могу по- настоящему оценить их длительность» (Kloos).


    Речь идет вовсе не об элементарном переживании времени. Изменения в эмоциональной атмосфере, сопровождающей восприятие и осознание больным предметов окружающего мира, заметны также и в том, как этот больной переживает время. Утрачивается ощущение непосредственного содержания.

    Предметы присутствуют, как обычно, но больной может лишь узнавать, но не чувствовать их; в итоге будущее исчезает, подобно всему остальному. Представление о времени, верное знание времени сохранилось, но действительного переживания времени больше нет.


  5. Шизофреническое переживание остановившегося времени, времени, «втекающего» в другое время, и обрушившегося времени. Больные шизофренией сообщают, что иногда во время коротких приступов у них случаются примечательные, элементарные, но одновременно в каком-то смысле многозначительные переживания — остро воздействующие на чувства и странные до сверхъестественности. Насколько можно судить по сообщениям, эти переживания представляют собой своего рода трансформации переживания времени.


Больной шизофренией описывает один из своих приступов следующим образом: «Вчера я посмотрел на часы... Мне показалось, что меня отбросили назад, что на меня словно надвинулось что-то из прошлого... Мне показалось, что в 11.30 снова стало 11 часов, но вспять пошло не только время, но и то, что случилось со мной в течение этого времени. Внезапно оказалось, что уже не просто 11 часов, но еще и значительно более давнее время... Дойдя до середины этого промежутка времени, я вернулся из прошлого обратно к себе. Это было ужасно. Я подумал, что, возможно, часы переведены назад:

служители сыграли глупую шутку... Затем я испытал страшное предчувствие, что меня могут затащить в прошлое... Игра со временем была такой жуткой... Казалось, что забрезжило какое-то чуждое время. Все смешалось со всем, и я, содрогаясь, сказал себе: „Я должен все это остановить...“ Затем наступил второй завтрак, и все стало как обычно» (Fr. Fischer).


Больная шизофренией говорит: «Настоящего больше нет, есть только ссылки на прошлое. Будущее уменьшается в размерах, сморщивается; прошлое так назойливо, оно окутывает меня, оно тянет меня назад. Я подобна машине, которая стоит на месте и работает. Она работает на полную мощность, но она все равно стоит на месте... Я живу значительно быстрее, чем прежде. Все дело в контакте со старыми вещами. Я чувствую, что он меня поддерживает. Я позволяю себя увлечь, чтобы хоть кто-то достиг конца и для него наступил бы мир... Если бы я продолжала сохранять эту скорость, меня бы тут же смело... Время охотится за мной и алчно пожирает само себя, а я нахожусь в середине всего этого» (Fr. Fischer).


Другая больная шизофренией описывает мучительную смесь опустошенности, несуществования, остановившегося времени и возвращения прошлого: «Жизнь теперь — это движущийся конвейер, на котором ничего нет. Он движется, но не меняется... Я не думала, что смерть выглядит именно так... Я теперь живу в вечности... Снаружи все идет своим чередом, листья шевелятся, другие люди ходят по палате, но для меня время остановилось... Иногда, когда они бегают взад и вперед по саду и ветер сдувает листья, я тоже хочу побежать, чтобы время вновь двинулось вперед, но останавливаюсь, как вкопанная... Время стоит... Человек трепещет между прошлым и будущим... Это мучительное, тоскливое, бесконечное время... Было бы чудесно начать все сначала и взлететь вместе с настоящим временем, но у меня не получается... Меня оттащило назад, но куда? Туда, откуда это приходит, где это было прежде... Это уходит в прошлое... Это так неуловимо. Время ускользает в прошлое... Стены, которые раньше стояли прочно, теперь упали... Знаю ли я, где нахожусь? О да, но самое ускользающее — это то, что время не существует, и как его можно уловить? Время обвалилось» (Fr.

Fischer).


Описание приступа, данное больным шизофренией: «Вечером, гуляя по оживленной улице, я вдруг испытал тошноту... Затем перед моими глазами вынырнул небольшой лоскуток, не крупнее ладони. Он светился изнутри, было видно переплетение темных нитей... Фактура ткани стала видна яснее... Мне показалось, что меня туда затянуло. Это было действительно взаимодействие движений, заменившее мою собственную личность. Времени стало недоставать, время остановилось — нет, скорее время появилось вновь, так же, как раньше — исчезло. Это новое время было бесконечно многообразно и запутанно, и вряд ли его можно было бы сравнить с тем, что мы обычно называем временем. Внезапно меня осенила мысль, что время лежит не передо мной и не за мной, но со всех сторон. Я могу видеть его, разглядывая игру цветов... Но скоро я забыл об этом расстройстве».


Тот же больной сообщал: «Мысль остановилась, все остановилось, словно времени не стало. Я показался сам себе вневременным творением, чистым и прозрачным, словно я мог проникать взглядом внутрь себя, до самого дна... В то же время я слышал тихую музыку, доносившуюся откуда-то издали, и видел скульптуры, освещенные мягким светом. Все это, казалось, находилось в непрекращающемся движении, очень непохожем на мое собственное состояние. Эти отдаленные движения были словно

„фольгой“, фоном для моего состояния».


Еще одно переживание того же больного: «Я оказался отрезан от собственного прошлого, словно оно никогда не было таким полным теней, словно жизнь только начиналась. Затем прошлое повернулось кругом, все перемешалось недоступным пониманию образом. Все сморщилось, свалялось, сжалось, подобно обвалившейся деревянной хижине или картине, которая вдруг утратила перспективу и превратилась в плоское, двумерное изображение, на котором все ссыпалось в одну кучу» (Fr. Fischer).


(в) Движение


Восприятие движения предполагает одновременное восприятие пространства и времени.

Расстройства восприятия движения — это в основном функциональные расстройства, обусловленные неврологическими повреждениями. В нашем описании аномального переживания времени уже

содержалось описание аномального переживания движения: речь идет, в частности, о прерывности, когда движение не воспринимается, а предмет или лицо находится вначале в одном месте, а затем оказывается в другом без прохождения времени. Известны также случаи ускорения или замедления видимого движения и т. д.


Неподвижные предметы могут восприниматься как движущиеся.


Под воздействием скополамина: «Я внезапно увидел, как ручка с пером, словно окруженная каким-то облачком тумана, поползла ко мне, совершая изящные волнистые движения, подобно гусенице. Мне показалось, что она приблизилась. Одновременно я осознал, что расстояние между ее ближним ко мне концом и границей сукна, покрывавшего письменный стол, ничуть не уменьшилось» (Mannheim, цит. по: C. Schneider, Z. Neur., 131) .


§3. Осознание собственного тела


Психологическое введение. Я осознаю собственное тело как собственное бытие; я также вижу и осязаю его. Тело — это единственная часть мира, которую можно чувствовать изнутри; в то же время его поверхность доступна внешнему восприятию. Тело для меня — объект; сам я также являюсь этим телом. Конечно, существует различие между моим ощущением самого себя как тела и моим восприятием самого себя как объекта, но оба неразрывно переплетены друг с другом. Восприятие тела как объекта, который строит себя для меня, и ощущение состояния собственной «телесности» одинаковы и неразделимы, но их возможно различать: ощущения, порождающие чувства, переходят в осознание нашего физического состояния. Осознание существования нашего тела — в норме представляющее собой незаметный, нейтральный фон для сознания и не оказывающее никакого влияния на его деятельность — в целом подвержено разнообразным необычным изменениям: половое возбуждение, страх или боль настолько глубоко затрагивают телесную природу человека, что способны полностью поглотить личность и либо побудить ее к дальнейшим активным усилиям, либо уничтожить ее.


Наше тело становится для нас объектом, поскольку мы осознаем, что оно следует каждому нашему движению не как ясно очерченный посторонний предмет, но как наше интуитивное представление о собственной трехмерности. Этот феномен был прояснен Хедом (Head) и Шильдером (Schilder)32.

Согласно Хеду, пространственные впечатления — кинестезические, тактильные, зрительные — конструируют организованные модели нас самих; для обозначения этих моделей предложен термин

«схема тела». То, как мы реагируем на наши физические ощущения, как мы осуществляем наши движения, поддерживается благодаря связи, существующей между этими ощущениями и движениями и предшествующими им впечатлениями телесного плана, неосознанно присутствующими в схеме тела.


Осознание нашего физического состояния (нашей «телесности») и пространственная «схема тела» вместе составляют целое, которое Вернике обозначил термином соматопсихика. Осознание телесности должно анализироваться с точки зрения физиологии, исходя из специфических чувственных восприятий, которые составляют его основу. В осознании телесности определенную роль играют все чувства; при этом роль зрения и слуха наименее существенна — за исключением случаев, когда внешнее содержание сопровождается интенсивными стимулами, порождающими физические ощущения. Вкус и обоняние играют более значительную роль; еще важнее роль физических ощущений. Последние делятся на три группы: поверхностные ощущения (ощущение температуры, влажности, тактильные ощущения и т. д.), ощущения, относящиеся к движению и положению тела в пространстве (кинестезические, вестибулярные), ощущения, указывающие на состояние внутренних органов.

Физиологическая основа всех этих ощущений кроется в нервных окончаниях, хорошо изученных с гистологической точки зрения. Возможно, приведенный перечень отнюдь не исчерпывает всего многообразия получаемых нами ощущений.


Осознание телесности подлежит феноменологическому объяснению через связь с нашим переживанием тела как целого. Тесная связь между телом и сознанием собственного «Я» лучше всего проявляется в опыте мышечной деятельности и движения, несколько хуже — в ощущениях, источником которых служат сердце и система кровообращения, еще хуже — в вегетативных изменениях.

Специфическое чувство физического существования проистекает из следующих моментов: движение и осанка, форма, легкость и изящество или, наоборот, тяжеловесность и неуклюжесть наших движений, впечатление, которое, как нам кажется, наше физическое присутствие производит на окружающих, наша общая слабость или сила, изменения в состоянии наших чувств. Все перечисленное — это моменты нашей витальной личности. Пределы, в которых мы ощущаем свою единственность, равно как и устанавливаем расстояние между собой и своим телом, подвержены широкой изменчивости.

Расстояние достигает максимума при медицинском самонаблюдении, когда мы видим в собственных страданиях только симптомы и рассматриваем собственное тело как некий чуждый объект, состоящий из одних только анатомических фактов, или как внешнюю оболочку, в конечном счете совершенно отличную от нас самих — то есть ни в коей мере не идентичную нам, хотя и находящуюся с нами в неразрывном единстве.


Наше осознание собственного тела не обязательно ограничивается его действительными пределами.

Мы чувствуем себя на кончике палки, с помощью которой продвигаемся в темноте. Наше собственное пространство, то есть пространство нашего анатомического тела, может быть расширено благодаря чувству чего-то находящегося с нами в единстве. Так, мой автомобиль — если я хороший водитель — становится частью моей телесной схемы или образа и подобен расширенному телу, в которое я в полной мере вкладываю свои чувства. Внешнее пространство начинается там, где я вместе со своими чувствами сталкиваюсь с исходящими из него предметами.


Мое осознание телесности способно отделять себя от объективного, организованного пространства, то есть от пространственных реалий, в двух направлениях: либо негативно, через потерю чувства собственного бытия и уверенности (головокружение), либо позитивно, через обретение чувства собственного бытия и свободы (танец)33.


С феноменологической точки зрения опыт переживания собственного тела тесно связан с опытом чувств, влечений и сознания собственного «Я».


Феноменологическое описание переживаемой телесности нужно отличать от обсуждения того, какое значение имеет тело для человека с точки зрения действенных осмысленных взаимосвязей в тех случаях, когда на сознание «Я» воздействуют ипохондрические, нарциссические или символотворческие тенденции.


(а) Ампутированные конечности


Достойно внимания то обстоятельство, что человек может «ощущать» ампутированные конечности; это результат привычки к схеме тела, которая остается реальностью даже после ампутации. Схема тела — это не просто свободно плавающее, лишенное определенных границ понятие о собственном теле, а способ восприятия личностью самой себя, глубоко запечатлевшийся в ней на всю жизнь и объединяющий в себе весь комплекс физических ощущений в каждый момент времени. Мы ощущаем утраченную конечность как нечто реальное, тем самым заполняя разрыв, возникший в нашей схеме тела (аналогично, нам кажется, что мы можем видеть слепым пятном сетчатки). Ощущения данного рода должны быть локализованы в коре головного мозга. Хед выявил случай исчезновения фантомной конечности вслед за повреждением определенного участка коры.


Ризе34 описывает случай здорового человека с ампутированной ногой: утраченная нога ощущалась во всех движениях его тела. Когда он вставал, колено распрямлялось; оно снова сгибалось, когда он садился; он мог с наслаждением вытянуть эту ногу — так же, как и любую другую из своих конечностей. Когда его спрашивали, на самом ли деле он верит во все это, он отвечал, что знает о том, что ноги больше нет, но каким-то образом она все-таки сохраняет для него реальность.


(б) Неврологические расстройства

 

 

 

 

 

 

 

содержание   ..  3  4  5  6   ..