Движущая сила (Дик Френсис)

 

  Главная      Учебники - Разные    

 

поиск по сайту           правообладателям           

 

 

 

 

 

 

 



 

1         2          3       4        5         6       7        8          9

 

 

 

Движущая сила (Дик Френсис)



Об авторе
Жокей ее Королевского Величества - Дик Фрэнсис - не собирался быть писателем. Начиная с пяти лет, он не мог себя представить ни кем иным, кроме как наездником (жокей - семейная профессия Фрэнсисов. Ими были и отец, и дед писателя). Расстаться с любимым делом заставила война, Фрэнсис стал военным летчиком. После войны, вернувшись к лошадям, будущий писатель одерживает ряд побед на ведущих соревнованиях.
В марте 1953 года королевский тренер Питер Казалет пригласил Дика участвовать в скачках и представил его Королеве. Выступления на королевских лошадях принесло Фрэнсису международную известность. 4 марта 1956 года на скачках в Большом национальном стипль-чезе произошло знаменитое падение лошади Девон Лох, на которой выступал Дик. Причины падения (судорога, испуг, микроинфаркт и т.д.) анализируются до сих пор, а сам Фрэнсис после падения стал известнее многих победителей этих соревнований.
Заинтересовавшийся этой историей литературный агент Джон Джонсон сделал Дику заманчивое предложение. Он нашел писателя готового обработать сюжет, а Фрэнсис должен был поставить свое имя на обложке. Супруги Фрэнсис согласились с предложением о создании книги, но Мэри Фрэнсис настояла на том, что они напишут ее самостоятельно. Дик должен был вспомнить все интересные факты, а Мэри, имевшая опыт написания рассказов и эссе, обработать текст.
В 1956 году Фрэнсис стал спортивным обозревателем в Sunday Express, а в 1957 году вышла его первая книга - "Спорт Королев". Заработков от журналистской работы не хватало, и в 1960 году Дик и Мэри решили попробовать удачи в новом жанре - триллере. Толчком к его написанию послужил имевший место в действительности инцидент со злоумышленниками во время одного из конных соревнований. Супруги работали вместе, сообща сочиняли сюжет, затем Дик писал, а Мэри правила. Так был создан роман 1962 года "Фаворит", и таким же образом были написаны все 40 романов. Дик не скрывал участия Мэри, а друзья-писатели знали о ее превосходящей роли в создании произведений, но Мэри не позволяла ставить свое имя на обложке.
Большинство произведений писателя посвящены скачкам, вернее их теневой стороне. Герои писателя (жокеи или бывшие жокеи, как сам писатель, владельцы лошадей или просто влюбленные в этот спорт люди) делают все возможное, чтобы скачки оставались красивым и честным спортом, но не предметом наживы околоспортивных людей, готовых на самые жестокие преступления. Произведения Фрэнсиса трижды удостаивались награды Эдгара По и Золотой кинжал. Он получил Алмазный кинжал Картье и звание Гранд-Мастер. Избирался председателем Ассоциации детективных писателей Великобритании.
После смерти Мэри в сентябре 2000 года, Дик сказал, что Мэри "была больше, чем моей правой рукой, в действительности, она была обеими руками". Он сделал заявление, что больше не напишет ни одного произведения.





Чтобы вывести из строя элитных скаковых лошадей, преступники завозят в Англию носителей болезнетворного вируса. Владелец компании по перевозке лошадей, бывший жокей Фредди Крофт узнает о том, что его фургоны тайно использовались для доставки зараженных клещами животных. Фредди не желает иметь ничего общего с преступным миром, но не в его правилах прощать тому, кто пытается использовать его втемную.

Что же окажется сильнее: блестящий интеллект и тонкая интуиция или слепая ненависть к чужим успехам, к чужому достатку, к чужой удачливости?





Дик Френсис

Движущая сила





Глава 1


Несмотря на то, что я всегда говорил своим водителям, чтобы они никогда, ни при каких обстоятельствах не подсаживали людей, голосующих на дороге, в один прекрасный день они, разумеется, подобрали одного, и к тому времени, когда они добрались до моего дома, он был мертв.

Когда зазвонил звонок у черного хода, я разогревал остатки жаркого для своего тоскливого холостяцкого ужина. Без малейшего дурного предчувствия я выключил конфорку, сдвинул в сторону сковороду и отправился посмотреть, кто там пришел. Друзья имели привычку просто входить и громко звать меня по имени, поскольку дверь редко бывала заперта. Служащие, как правило, сначала стучали, а потом входили, опять же без всяких церемоний. Только незнакомые нажимали кнопку звонка и ждали.

На этот раз все было иначе. На этот раз, когда я открыл дверь, свет из дома упал на расширенные, испуганные глаза двух парней, которые работали на меня. Они нерешительно переминались с ноги на ногу и совершенно явно со страхом ждали вспышки моего гнева.

Моей собственной реакцией на эти четкие признаки катастрофы был резкий скачок адреналина в крови, чему не мог помешать никакой прежний опыт подобных ситуаций. Сердце забилось сильнее. Голос стал на октаву выше.

– В чем дело? – спросил я. – Что случилось?

Я взглянул мимо них. Один из двух моих самых больших фургонов для перевозки лошадей надежно стоял в тени на покрытой битумом стоянке, и свет из дома отражался от его серебристых бортов. По крайней мере их не занесло в канаву, по крайней мере они доставили фургон домой. Все остальное было второстепенно.

– Слушай, Фредди, – начал Дейв Ятц, и в голосе его уже слышались ноющие нотки, – тут нашей вины нет.

– Ты это о чем?

– Ну, этот очкарик, которого мы подобрали...

– Что вы сделали?

Тот, кто помоложе, сказал:

– Говорил же тебе, Дейв, не надо. – В его голосе жалобные интонации звучали на полную мощность, поскольку у него была устоявшаяся привычка спихивать вину на других. Этот Бретт Гарднер был у меня первым кандидатом на увольнение. Нанял я его из-за мускулов и знаний в области механики, не подозревая о других его особенностях. Скоро истекали три месяца испытательного срока, и я не собирался брать его на постоянную работу.

Он был опытным и осторожным водителем. С самого начала я доверил ему свои самые большие и дорогие фургоны. В то же время некоторые мои хорошие клиенты просили не поручать ему перевозку их лошадей на скачки, потому что он имел способность заражать других своим плохим настроением, как инфекционной болезнью. Конюхи, которые ездили с ним, возвращаясь домой, ворчали, к вящему неудовольствию своих хозяев.

– Тогда у нас уже не было никаких лошадей, – пытался умиротворить меня Дейв. – Только я и Бретт.

Я постоянно повторял своим водителям, что, если они, перевозя лошадей, будут брать кого-либо по дороге, мы можем потерять страховку. Я говорил, что немедленно уволю любого, кто нарушит это правило. Я также запрещал им когда-либо, при любых обстоятельствах подвозить кого-нибудь, даже если в фургоне нет лошадей и они знают человека лично. “Нет, Фредди, конечно же, нет”, – уверяли они меня. И вот я теперь стою и думаю, как часто они нарушали это свое обещание.

– Так что там насчет очкарика? – спросил я с явным раздражением. – В чем дело?

– Он умер, – уныло ответил Дейв.

– Ты... идиот... – От злости я потерял дар речи. Я вполне был способен ударить его, и, вне всякого сомнения, он это почувствовал, потому что в испуге попятился. В голове моей один за другим стремительно промелькнули несколько возможных вариантов, и ни один из них не обещал ничего, кроме беды и тасканий по судам. – Что он сделал? – потребовал я ответа. – Пытался спрыгнуть на ходу? Или вы его сбили... – Господи, твоя воля, только не это.

Удивленный Дейв отрицательно потряс головой, избавив меня хотя бы от этих опасений.

– Он там, в фургоне, – сказал он. – На сиденье лежит. Мы пытались растолкать его, когда добрались до Ньюбери, чтоб он слез. И не смогли. В смысле... он мертвый.

– Уверен?

Оба энергично закивали.

Я включил во дворе свет, чтобы было лучше видно, и пошел вместе с ними взглянуть, что там такое. Они трусили сбоку от меня, время от времени загребая в сторону и с несчастным видом размахивая руками, пытаясь отвести от себя вину, оправдаться и заставить меня осознать, как им не повезло, и что все это, как сказал Дейв, не их вина.

Дейв, который был с меня ростом (около 180 см) и моим ровесником (тридцать с хвостиком), был скорее конюхом, чем шофером. Он чаще всего сопровождал животных, если по какой-то причине хозяева не имели возможности послать с ними достаточное число грумов. Я сам утром проводил его и Бретта забрать девять двухлеток тут неподалеку и отвезти их в Ньюмаркет. Их хозяин в данный момент под влиянием плохого настроения переводил всю свою конюшню от одного великолепного тренера к другому.

Это была не первая его дорогостоящая затея и, вне сомнения, не последняя. Накануне я уже перевез его трехлеток, а на завтра у меня был заказ на перевозку кобылиц. “Денег больше, чем здравого смысла”, – так я думал.

Я знал, что девять двухлеток прибыли к месту назначения благополучно, поскольку, как положено, Бретт дважды позвонил мне в контору – сразу по прибытии и перед тем, как отправиться в обратный путь. Во всех фургонах были установлены телефоны: регулярные звонки с отчетами были раз и навсегда заведенным правилом, хотя более опытные водители считали все это лишней суетой с моей стороны. Может, они даже за глаза звали меня “суетливый Фредди”, но, имея четырнадцать фургонов, практически ежедневно бороздящих Англию из конца в конец, – перевозя многомиллионные состояния, я не мог себе позволить чего-то не знать и допустить по недосмотру ошибку.

Кабины больших фургонов обычно были достаточно просторны и могли вместить еще нескольких человек, кроме одного или двух водителей. В кабинах фургонов на девять лошадей могли поместиться до восьми человек, правда, без удобств пульмановского вагона, но по крайней мере сидя. За водительским и передним пассажирским располагалось мягкое заднее сиденье, на котором могли поместиться четыре или пять худых задниц. В данном случае все это сиденье было занято одним человеком, лежащим на спине, ногами ко мне, молча и ни о чем не беспокоясь.

Я забрался в фургон и застыл, глядя на него.

Я вдруг понял, что ожидал увидеть бродягу. Небритого типа в вонючем пиджаке, старых джинсах, к которому фортуна окончательно повернулась спиной, а вовсе не прилично одетого толстяка средних лет, в костюме, при галстуке и золотом перстне с ониксом. Он не был похож на человека, который не может позволить себе более удобного способа передвижения.

И он был совершенно определенно мертв. Я даже не попытался прощупать пульс, закрыть разинутый рот или опустить веки за толстыми стеклами очков. Подушкой ему служила свернутая попона. Одна рука свисала, касаясь кистью с перстнем на пальце пола рядом с черным портфелем. Я вылез из фургона, закрыл дверь и взглянул на встревоженные лица моих работников, старавшихся не встречаться со мной взглядом.

– Сколько он вам заплатил? – спросил я в упор.

– Фредди! – Дейв в смущении всплеснул руками, пытаясь отрицать очевидное. – Этакий везунчик, всеобщий любимец, только вот со здравым смыслом неувязка.

– Я никогда... – начал Бретт, всегда готовый изобразить из себя оскорбленную невинность.

Я подарил ему разочарованный взгляд и перебил его:

– Где вы его подсадили, почему он к вам напросился и сколько он вам предложил?

– Дейв обо всем договаривался, – сразу свалил вину на напарника Бретт.

– Но ведь ты получил свою долю. – Я не спрашивал, я утверждал. Это было само собой разумеющимся делом.

– Бретт спросил у него деньги, – возмущенно сказал Дейв. – Потребовал даже.

– Ладно, успокойся. – Я направился к дому. – Вы тут решите, что будете говорить полиции. К примеру, он назвался?

– Нет, – ответил Дейв.

– А сказал, почему просит подвезти?

– Машина у него сломалась, – объяснил Дейв. – Он был на бензоколонке в Саут Миммз, ходил и потел вокруг дизельных насосов, пытался уговорить водителя цистерны подбросить его в Бристоль.

– Ну и что?

– Ну, он уже совал ему бабки, но водитель цистерны ехал в Саутгемптон.

– А вы-то что делали у бензоколонки? – спросил я. Они не нуждались в дозаправке, потому что ехали только в Ньюмаркет и обратно.

– Мы там останавливались, – туманно объяснил Дейв.

– У него живот заболел, – пояснил Бретт. – Рези. Надо было что-то купить от живота.

– Имодиум, – подтвердил Дейв, кивая. – Как раз проходил мимо колонки, когда возвращался, ясно?

С суровым выражением лица я направился к дому, через заднюю дверь вошел в холл и затем, круто повернув налево, в большую общую Комнату, где я, как правило, в основном и обретался. Отдернув занавески и уставившись на фургон, стоящий во дворе, я набрал номер полиции.

Местный констебль, снявший трубку, хорошо меня знал, потому что оба мы большую часть наших жизней провели в скаковом центре Пиксхилла – большой деревне, скорее даже маленьком городе, расположенном в долине в Гемпшире, южнее Ньюбери.

– Сэнди? – коротко спросил я, когда он снял трубку. – Говорит Фредди Крофт. У меня тут небольшая проблема... Один из моих фургонов подсадил пассажира, а он, похоже, по дороге умер. Не смог бы ты приехать? Фургон здесь, около дома, не на ферме.

– Ты говоришь, он мертвый? – после паузы осторожно переспросил он.

– Мертвый. В смысле не дышит. Он откашлялся.

– Ты меня не разыгрываешь?

– К сожалению, нет.

– Ладно, дай мне десять минут.

Полиция в Пиксхилле состояла из одного Сэнди, стража законности и порядка на границе с Диким Западом. Весь полицейский участок Пиксхилла располагался в доме Сэнди, в комнате, приспособленной под офис, где он в основном и занимался написанием отчетов о дневном патрулировании. После рабочего дня, как в настоящий момент, он, одетый кое-как, смотрел телевизор, пил пиво и время от времени прижимал к себе мать своих детей, пухлую даму, которая, казалось, и родилась в домашних шлепанцах.

За те десять минут, которые прошли до его появления у меня во дворе в служебной машине с включенной мигалкой, мне удалось узнать еще совсем немного о нашем незваном покойном госте.

– Откуда мне было знать, что он возьмет и помрет? – печально сказал Дейв, когда я положил трубку. – Вот так оказывай кому-нибудь услугу... Ну знаю я, что ты не велел нам никого брать. Но он прямо зашелся относительно того, что ему-де надо в Бристоль на свадьбу дочери или что-то в этом роде...

Я с изумлением смотрел на него.

– Ну, вообще, – пробормотал Дейв, защищаясь, – откуда мне было знать?

– Это все его идея, – заверил меня Бретт.

– Вы с ним о чем-нибудь говорили? – спросил я их.

– Не больно, – сказал Дейв. – Он сел сзади, может, не хотел разговаривать.

– Я предупреждал Дейва, что он поступает плохо, – пожаловался Бретт.

– Заткнись, – обозлился Дейв. – Ты мог отказаться его везти. Что-то я не припомню, чтоб ты говорил, что не повезешь.

– И никто из вас не заметил, как он умер? – насмешливо поинтересовался я.

Сама мысль показалась им неуютной, но нет, они, получалось, ничего не заметили.

– Думали, спит, – сказал Дейв, а Бретт кивнул. – Потому, когда мы... это... не могли его растолкать... в смысле, ты же видел, как он выглядит... ну и мы просто свернули с основной дороги у развилки на Ньюбери... мы договорились ссадить его у бензоколонки в Чивели, чтоб он оттуда еще с кем доехал до Бристоля... ну и... он был мертвый, и не могли же мы просто выкинуть его на землю, ведь так?

Не могли, это верно. Поэтому они и привезли его к моему порогу, как кошки приносят домой задушенную птичку.

– Дейв предлагал его где-нибудь выкинуть, – заныл добродетельный Бретт. – Он так хотел. Это я сказал, не надо.

Дейв испепелил его взглядом.

– Мы просто обсуждали, – сказал он, – и все.

– Если бы вы его выкинули, вам бы было не избежать больших неприятностей, – сказал я. – И не только с моей стороны.

В этот момент прибыл Сэнди, все еще застегивающий свой темно-синий форменный китель, и взял дело в свои руки с тем слегка напыщенным видом, который он приобрел за годы работы в полиции. Едва взглянув на труп, он начал вызывать подмогу по своей рации, что вскоре привело к появлению врача и куче вопросов, на которые не было ответов.

Как оказалось, у покойника все же было имя, что удалось выяснить с помощью бумажника, полного адресов и кредитных карточек, обнаруженного у усопшего. Сэнди принес бумажник из кабины и показал его мне.

– К. К. Огден. Кевин Кейт Огден, – сказал он, копаясь толстыми пальцами в бумажнике. – Живет в Ноттингеме. О чем-нибудь тебе говорит?

– Нет, – я отрицательно покачал головой. – Никогда о нем не слышал.

Другого ответа он и не ждал.

– От чего он умер? – спросил я.

– Может, инфаркт. Доктор не хочет говорить до вскрытия. Ничего подозрительного, если ты об этом. Должен признаться, что я был рад это слышать.

– Я смогу пользоваться фургоном завтра? – спросил я.

– А почему бы и нет? – Он немного подумал. – Придется только слегка почистить.

– Разумеется, – сказал я. – Всегда так делаем. Он искоса взглянул на меня.

– Я полагал, у тебя есть правило никогда никого не подвозить.

– Дейву и Бретту крупно нагорит. Он с некоторым сочувствием взглянул на работников, стоявших у дверей дома, и заметил:

– Не зря у тебя слава человека с железным характером, Фредди.

– А как насчет доброго сердца?

– Верно. Не без этого.

К сорока годам Сэнди прибавил несколько фунтов вокруг талии и слегка округлился в лице, но его вид деревенского простофили был обманчив. Однажды начальство перевело его из Пиксхилла, потому что, по его, начальства, мнению, полицейский, долго живущий в маленьком населенном пункте, мягчает и расслабляется, и послало в Пиксхилл патрульные машины из другого города. За время отсутствия Сэнди, однако, уровень мелкой преступности в Пиксхилле сильно вырос, а процент раскрываемое™ преступлений, наоборот, сильно упал, так что через некоторое время Сэнди Смит был по-тихому возвращен на свое прежнее место, к большому неудовольствию местной шпаны.

Нарядно одетый доктор Брюс Фаруэй, недавно приехавший в Пиксхилл, но уже успевший восстановить против себя половину пациентов своей покровительственной манерой обращения, ловко выбрался из фургона и строго наказал мне не трогать тело, пока он не договорится, чтобы его забрали.

– Хотел бы я знать, зачем мне это может понадобиться, – безразлично заметил я.

Он с неудовольствием посмотрел на меня. Мы невзлюбили друг друга еще несколько месяцев тому назад, и он так и не простил мне, что я не согласился с диагнозом, который он поставил одному из моих водителей, заплатил за дополнительную консультацию и доказал, что он ошибся. Не было в докторе Фаруэе ни смирения, ни хотя бы капли человечности, хотя я слышал, что больные дети его любят.

Он остался отдавать короткие инструкции по телефону, а мы с Сэнди направились к дому, где он взял показания у Дейва и Бретта. Будет проведено следствие, объявил он им, но вряд ли это отнимет у них много времени.

Слишком много, подумал я сердито, и оба безошибочно поняли, о чем я думаю. Я сказал им, что поговорю с ними утром. Похоже, спокойствия это им не прибавило.

Немного погодя Сэнди отпустил их, и они отправились в местную забегаловку, где немедленно все расскажут и откуда слухи распространятся по всему поселку. Сэнди захлопнул свой блокнот, устало улыбнулся мне и укатил к себе, чтобы позвонить в полицейское отделение того городка, где жил покойный. Остался только Брюс Фаруэй, нетерпеливо ожидающий у своей машины транспорта, на котором Кевин Кейт Огден сможет продолжить свое путешествие. Я направился к доктору, чтобы услышать последние новости.

– Они хотели оставить его здесь до утра, – обиженно воскликнул он. – Но мы с Сэнди настояли, чтобы они приехали сегодня.

Спасибо и за это, подумал я и предложил ему подождать в доме. Неопределенно пожав плечами, он согласился. В большой гостиной я предложил ему спиртное, кока-колу или кофе. Он от всего отказался.

Брюс Фаруэй с брезгливой миной разглядывал ряд сделанных на скачках фотографий, висевших на стене. В основном на них был изображен я верхом на лошади во время прыжка. Жители деревни, где все вертится вокруг разведения чистокровных скаковых лошадей и где от четвероногих аристократов зависит не только возможность иметь работу, но и благосостояние большинства, слышали, как Брюс Фаруэй говорил, что жизнь, посвященная скачкам, – это жизнь, прожитая впустую. Достойно похвалы только бескорыстное служение другим, к примеру, работа врачей и медсестер. С его точки зрения, в своих травмах жокеи виноваты сами. Никто не мог понять, зачем такой человек приехал именно в Пиксхилл.

Я подумал, что могу его спросить, и спросил. Он удивленно посмотрел на меня и подошел к окну, чтобы взглянуть на неподвижный фургон.

– Я – сторонник общей практики, – заявил он. – Я верю в пользу служения сельским общинам. Я верю, что нужно лечить семью, а не болезнь.

Все бы ничего, подумал я, не смотри он на меня так высокомерно и не светись в его глазах сознание собственного превосходства.

– Отчего умер наш клиент? – спросил я. Он сжал свои и без того тонкие губы.

– От обжорства и курения, так я полагаю. Живи он в другом веке, он приговаривал бы ведьм к сожжению. Разумеется, заботясь об их бессмертной душе.

Тощий фанатик, доктор нетерпеливо мялся у окна и наконец сам задал вопрос:

– Почему вы были жокеем?

Ответ был бы слишком сложным. Поэтому я просто сказал:

– Я таким родился. Мой отец тренировал скаковых лошадей.

– Разве это было неизбежно?

– Нет, – ответил я. – Мой брат – капитан рейсового парохода, а сестра – физик.

Он перенес свое внимание с фургона на меня, и от удивления у него даже отвисла нижняя челюсть.

– Вы это серьезно?

– Разумеется. А почему бы нет?

К ответу на этот вопрос он не был готов, но из неловкого положения его выручил телефонный звонок. Я снял трубку. Это был слегка запыхавшийся Сэнди, листающий страницы своего блокнота.

– Полиция Ноттингема, – произнес он, – хотела бы знать, где точно находится Саут Миммз.

– У них что, карты нет?

– Ну ладно, ты мне скажи, чтоб я мог четче доложить.

– И у тебя должна быть карта.

– Ладно, прекрати, Фредди.

Улыбаясь, я сдался.

– Бензоколонка в Саут Миммз расположена к северу от Лондона, по шоссе М25. И еще одно хочу тебе сказать, Сэнди. Наш приятель Кевин Кейт не ехал прямиком из Ноттингема в Бристель. Откровенно говоря, если тебе надо из Ноттингема в Бристоль, ты, как ни старайся, в Саут Миммз не попадешь. Так что скажи там своим коллегам в Ноттингеме, чтобы они полегче с родственниками, потому что, что бы наш покойник ни делал в Саут Миммз, он точно не ехал напрямую из дома на свадьбу дочери.

Он долго переваривал мою информацию.

– Ага, – сказал он, – я им передам.

Я положил трубку, а Брюс Фаруэй спросил:

– Какая свадьба дочери?

Я пояснил ему, с помощью каких аргументов убедили Дейва взять пассажира, нарушив тем самым все правила.

Нахмурившись, Фаруэй спросил:

– Значит, вы не верите в свадьбу дочери?

– Не слишком.

– Полагаю, не слишком важно, почему он оказался в... как вы сказали... Саут Миммз?

– Для него, разумеется, – согласился я, – но все это отнимет много времени у моих водителей, следствие и все такое.

– Он же не нарочно умер! – запротестовал доктор.

– Однако это ужасно некстати.

Посмотрев на меня с явным неодобрением, Фаруэй вернулся к созерцанию фургона. Время тянулось медленно и тоскливо. Я выпил виски с водой (“Мне не надо”, – сказал Фаруэй), с голодной тоской вспомнил о моем остывшем ужине и ответил на несколько телефонных звонков.

Новости распространялись с быстротой молнии. Первый голос, потребовавший отчета, принадлежал владельцу двухлеток, которых я перевозил в Ньюмаркет, а второй – тренеру, вынужденному наблюдать, как они покидают его конюшню.

Джерико Рич, владелец, не терял времени на банальности, а сразу перешел к делу.

– Что это там насчет мертвеца в твоем фургоне? – спросил он. Голос его, как и характер, был громким, агрессивным и нетерпеливым. По документам он звался Джерри Колин Рич. Джерико устраивало его больше уже хотя бы потому, что было звучнее.

Пока я рассказывал ему, что случилось, он стоял перед моими глазами такой, каким я его привык видеть на скачках, – коренастый седой задира, имеющий привычку потрясать в воздухе вытянутым пальцем.

– Слушай сюда, приятель, – орал он в данный момент в трубку, – когда ты на меня работаешь, ты никого по дороге не подбираешь, понял? Ты всегда мне так обещал, и так это и должно было быть. Везешь моих лошадей – не везешь больше никого. Так мы всегда с тобой договаривались, и мне не надо никаких нововведений.

Я прикинул, что, хотя после того, как он переведет всех своих лошадей в Ньюмаркет, мне вряд ли придется иметь с ним дело, настраивать старого хрыча против себя все равно глупо. Не пройдет и пары лет, как, кто знает, может, я и повезу всех его лошадей обратно.

– И еще, – заорал он. – Когда завтра повезешь моих кобылиц, пришли другой фургон. Лошади способны чуять смерть, сам знаешь, а я не хочу их расстраивать.

Я уверил его, что они будут отправлены другим фургоном, хотя я вполне мог бы ему сказать, что фургон будет вонять хлоркой, а не смертью, когда прибудет к нему завтра утром.

– И не посылай того же водителя.

Тут уж спорить смысла не было.

– Хорошо, – согласился я.

Он начал терять запал и повторяться. Я всегда старался с ним по возможности соглашаться, чтобы смягчить его гнев, особенно если он пошел по третьему или четвертому заходу. Я еще раз пообещал ему послать другой фургон и другого водителя, и, что-то неудовлетворенно бормоча, он наконец повесил трубку.

Когда-то давно ему принадлежали несколько лошадей для скачек с препятствиями, и я регулярно ездил на них. Так что у меня был богатый опыт обращения с припадками гнева Джерико без потери собственного самообладания.

Благодаря децибелам Джерико Фаруэй мог слышать разговор со всеми его повторами. К моему удивлению, он неожиданно высказался.

– Вы же не виноваты, что ваши водители кого-то подсадили.

– Возможно. – Я помолчал. – Как говорит мой брат, капитан идет на дно вместе с кораблем. Он вытаращил на меня глаза.

– Вы что, хотите сказать, что это ваша вина? Я считал, что сейчас не время для абстрактных рассуждений об ответственности. Мне просто хотелось, чтобы Кевин Кейт отдал концы в каком-либо чужом фургоне. Жаль, подумал я, что нефтецистерна направлялась в Саутгемптон.

По контрасту с Джерико Ричем голос Майкла Уотермида по телефону звучал мягко, нерешительно и очень интеллигентно. Начал он с вопроса, благополучно ли прибыли девять двухлеток, которых забрали из его конюшни утром, в Ньюмаркет.

Я был уверен, что он уже все знает, но еще раз повторил, что все в порядке.

Недовольство тем, что их у него забрали, было вполне понятным, но Майкл умел владеть собой. Этот высокий светловолосый человек лет пятидесяти, несмотря на свою внешнюю нерешительность, умело и эффективно руководил деятельностью шестидесяти конюшен, расположенных тремя квадратными группами и в большинстве случаев заполненных до отказа. Лошади его любили, а это всегда говорит в пользу человека. Если он оказывался поблизости, они всегда пытались уткнуться носом ему в шею, выглядывали из своих стойл, заслышав его шаги во дворе. Мне никогда не приходилось ездить на его лошадях, так как он тренировал лошадей только для гладких скачек, но, с тех пор как я занялся транспортировкой и узнал его получше, мы стали хорошими друзьями, по крайней мере в деловом отношении.

Сам третий сын барона, он когда-то тренировал лошадей какого-то “надцатого” королевского потомка, что и привело к нему склонного к снобизму Рича. После первого прилива благодарности с обеих сторон – осталось уже немного владельцев такого большого количества первоклассных лошадей, как Рич, – отношения между ними стали стремительно портиться, и они часто взывали ко мне на этом своем пути от эйфории к разочарованию.

– Он просто невозможен, – восклицал Майкл но поводу какого-либо необычного транспортного требования Рича. – С ним невозможно договориться.

– Моя лошадь проиграла скачки еще по пути в Шотландию, – жаловался Рич. – Зачем посылать их так далеко? И дорого, и устают они сильно. – В этих случаях он совершенно не принимал во внимание успешные путешествия Майкла с теми же животными во Францию.

Я старался сохранить полный нейтралитет и не вмешиваться во взаимоотношения между владельцев и тренером прежде всего из свойственного мне сильного чувства самосохранения. Это чувство корнями уходило в далекие годы моих первых скачек, когда одно неосторожное замечание достигло ушей критикуемого и едва не стоило мне места. Я приноровился издавать сочувственные звуки, по сути не позволяя себе никаких замечаний, даже в разговорах с друзьями.

Умение добиваться своего без нажима здорово облегчило мне жизнь и способствовало успеху моих деловых начинаний. Я лучше умел умиротворять, чем спорить, убеждать, чем приказывать. Надо сказать, я редко проигрывал.

– Правда, – осторожно спросил Майкл, – что твой фургон привез... мертвого человека?

– Боюсь, что так.

– И кто это?

Я еще раз рассказал про Кевина Кейта Огдена и добавил, что Джерико Рич уже истребовал на завтра другой фургон и другого водителя для своих кобыл.

– Уж этот Рич, – горько заметил Майкл. – Несмотря на то что он проделал большую дыру в моих конюшнях, я рад от него избавиться. Неотесанный грубиян.

– А дыру-то удастся заполнить?

– Да, конечно, со временем. У меня уже есть десяток на примете, которых я могу поставить хоть завтра. Потеря Джерико – тяжелый удар, но не катастрофа.

– Ну и прекрасно.

– Придешь на ленч в воскресенье? Моди велела тебя пригласить.

– С удовольствием.

– Пока. Мужчина способен утонуть в голубых глазах Моди Уотермид. А о ее воскресных ленчах ходили легенды. Фаруэй, все еще стоявший у окна, выказывал явные признаки нетерпения и постоянно поглядывал на часы, как будто от этого время шло быстрее.

– Виски? – снова предложил я.

– Не пью.

Просто не любит или когда-то слишком много пил, прикинул я в уме. Скорее всего, не одобряет в общем и целом.

Я оглядел свою просторную, до мелочей знакомую комнату и попытался увидеть ее его глазами. Серый ковер, на нем несколько половиков. Стены кремового цвета, фотографии со скачек, коллекция попугаев из китайского фарфора, когда-то принадлежавшая моей матери. Старинный письменный стол красного дерева, зеленое кожаное вращающееся кресло. Диваны, покрытые старым выцветшим ситцем, поднос с напитками на маленьком столике, диванные подушки кремового цвета, всюду настольные лампы, книжные полки и растение в горшке – только листья, никаких цветов. Обжитая комната, не слишком тщательно прибранная, вовсе не шедевр декоратора. Дом.

Наконец неприметный черный фургон не спеша въехал во двор и остановился. У него не было окон ни по бокам, ни сзади, и я неожиданно осознал, что это, по сути, катафалк. За ним прибыл Сэнди на служебной машине.

С радостным восклицанием Фаруэй поспешил им навстречу. Трое мужчин флегматично выбрались из катафалка и принялись за дело. Я последовал за Фаруэем и, стоя в стороне, смотрел, как они достали узкие носилки, покрытые чем-то вроде парусины, с ремнями.

Человек, который, судя по всему, руководил их действиями, сказал, что он из следовательского отдела, и представил Фаруэю соответствующие документы.

Оставшиеся двое вместе с носилками забрались в фургон. Вслед за ними туда залез и Сэнди, который вскоре выбрался наружу, держа в руках сумку и портфель, из хорошей кожи, но уже потрепанные.

– Пожитки покойного? – спросил человек, прибывший с катафалком.

Фаруэй кивнул.

– Во всяком случае, моим работникам это не принадлежит, – согласился и я.

Сэнди опустил сумку и портфель на битум и вернулся в фургон, откуда принес в пластиковом пакете всякую мелочь, принадлежавшую умершему, – часы, зажигалку, пачку сигарет, ручку, расческу, пилочку для ногтей, очки и кольцо с ониксом. Представитель следователя под его диктовку все это переписал, прикрепил к пакету ярлык с надписью “Собственность К. К. Огдена” и убрал пакет в машину.

Сэнди и представитель следователя снова залезли в фургон, а я тем временем сел на корточки рядом с сумкой и расстегнул “молнию”.

– Не уверен, что вам следует так поступать, – запротестовал Фаруэй.

В сумке, заполненной только наполовину, находились вещи, необходимые в поездке: бритвенный прибор, пижама, чистая, не слишком новая рубашка, короче, ничего особенного. Я застегнул “молнию” и открыл портфель, который не был заперт.

– Эй, – окликнул меня Фаруэй.

– Если человек умер в принадлежащем мне фургоне, должен же я с ним познакомиться, – резонно ответил я.

– Но вы не имеете права...

Несмотря на его протесты, я все же ознакомился со скромным содержимым портфеля, которое мало что добавило к тому, что я уже знал. Калькулятор. Блокнот, девственно чистый. Пачка открыток, перевязанная резинкой, все как одна одинаковые, с изображением гостиницы в сельской местности, рекламные проспекты. Упаковка аспирина, желудочные таблетки, две маленькие непочатые бутылочки водки, какие дают в самолете.

– Послушайте же, – снова заметил неуютно себя чувствующий Фаруэй.

Я закрыл портфель и поднялся.

– К вашим услугам, – сказал я.

Похоронных дел мастера не слишком торопились, и когда они наконец вынесли Кевина Кейта, то сделали это через переднюю дверь для пассажиров, а не через дверь для грумов, которой мы до сих пор пользовались, чтобы забраться в фургон. Выяснилось, что окоченевший труп можно было перетащить на носилки, только если расположить их на переднем сиденье. Потому его и вытащили через эту дверь, ногами вперед, завернутого в парусину и привязанного ремнями.

Этот труп оказался очень тяжелым, да еще и согнутую правую руку выпрямить не удалось. Разумеется, ни о каком уважении к покойному тут говорить не приходилось, и вся операция напоминала извлечение упрямого рояля из небольшого закутка. Наверное, перевозчики трупов привыкают ко всему. К примеру, один из них помимо таких замечаний, как “поднимай” или “эта рука в двери застряла”, рассуждал о шансах своей футбольной команды в ближайшее воскресенье. Без лишних церемоний они погрузили носилки в свой черный катафалк через заднюю дверь, как будто это был не человек, а мешок с мусором, и я видел, как они переложили завернутого в парусину Огдена с носилок в открытый цинковый гроб.

Фаруэй, более привычный к трупам, чем я, смотрел на все происходящее весьма прозаично. Мне он сказал, что сам вскрытия делать не будет, но что причиной смерти ему представляется остановка сердца. Простое невезение. Следствие – пустая формальность. Он подпишет свидетельство о смерти. Меня могут и не вызвать.

Он равнодушно попрощался, забрался в свою машину и последовал за катафалком, выезжающим с моего двора. Сэнди, забравший сумку и портфель, мирно замыкал кавалькаду.

Внезапно стало очень тихо. Я взглянул на звезды, вечные по сравнению с нашей быстротечной жизнью. Интересно, Кевин Кейт Огден знал, что он умирает, когда лежал там на сиденье позади грохочущего мотора?

Я подумал, что скорее всего нет. Случалось мне падать на скачках, и тогда последнее, что я видел, было круговоротом травы и неба. После удара я уже не знал, жив я или умер. Иногда, очнувшись с благодарностью в душе, я думал, что вот такое неведение смерти – благо.

Я снова забрался в фургон; Свернутая попона до сих пор хранила отпечаток головы Огдена, а посредине сиденья виднелось малопривлекательное пятно, которым хочешь не хочешь придется заняться утром. Черт бы его побрал, этого Огдена, подумал я.

Бретт оставил ключи в зажигании – нарушение еще одного моего табу. Я прошел в кабину, вынул ключ вместе со связкой и проверил, что по крайней мере машина стояла на ручном тормозе и все внутреннее освещение, кроме света в кабине, было выключено. Наконец, выключив и этот свет, я выпрыгнул через пассажирскую дверь и запер ее за собой.

Передняя пассажирская дверь и дверь со стороны водителя закрывались одним и тем же ключом – от зажигания. Это был большой хитроумный ключ, поставляемый вместе с машиной. Я запер водительскую дверь, так как Бретт забыл это сделать, и вторым, менее сложным ключом закрыл дверь для грумов. Третий, маленький ключ на кольце был от отделения под приборным щитком, где находились выключатель портативного телефона и разные документы. Его я проверил раньше и нашел, что все в порядке.

Я еще раз, последний, обошел вокруг фургона. Вроде все было как надо. Два борта для свода лошадей были подняты и закреплены. Пять дверей для людей – две для водителей и три для помощников – тоже были надежно закрыты. Крышка топливного бака, закрывающаяся четвертым и последним ключом на связке для защиты от воров, тоже была в порядке.

И все же я испытывал какое-то беспокойство. Поэтому, вернувшись в дом, я запер за собой кухонную дверь, что делаю редко. Я было протянул руку, чтобы выключить свет во дворе, но передумал и оставил его гореть.

Обычно все машины на ночь мы оставляли на просторном, специально переоборудованном дворе фермы. Он был окружен кирпичной стеной, а прочная калитка надежно запиралась. Огромный фургон, одиноко стоящий у меня во дворе, вдруг показался уязвимым, хотя машины такого размера редко пытались украсть. Помимо того, что на слишком большом числе деталей были выбиты номера и по меньшей мере в шести местах имелась надпись “ПЕРЕВОЗКИ ЛОШАДЕЙ КРОФТА”, все сооружение само по себе было настолько приметным, что украсть его незаметно не представлялось возможным.

Я снова разогрел жаркое, плеснул туда красного вина и съел. Я так и не задернул занавески в гостиной, чтобы постоянно иметь возможность видеть фургон.

Абсолютно ничего не происходило. Я стал понемногу успокаиваться, отнеся свои тревоги на счет неожиданной кончины Огдена.

Я ответил на несколько телефонных звонков и пару раз позвонил сам, чтобы убедиться, что все остальные фургоны благополучно вернулись на ферму. Как сообщил мне мой старший водитель, все прочие ездки в этот день обошлись, как ни странно, без приключений. Все шло по плану: никакой путаницы во времени, никаких поломок двигателей, никого и ничего нигде не забыли. Все шоферы заполнили свои журналы и положили их, как требовалось, в ящик для писем в конторе. Калитка была закрыта на замок. Ключей ни у кого постороннего не должно было быть. Несмотря на мертвого пассажира, общий тон полученных мною сообщений говорил о том, что босс может расслабиться и отправиться спать.

Босс в конце концов так и поступил. Однако, поскольку моя спальня находилась прямо над гостиной, из ее окна я прекрасно мог видеть хорошо освещенный фургон. Задергивать занавески я не стал, но, несмотря на то, что я вообще редко задергиваю их полностью, на этот раз я часто просыпался из-за необычного света снаружи. Где-то около трех утра я неожиданно встрепенулся, разбуженный чем-то еще, кроме яркого света. Через опущенные веки я ощутил резкое движение света по потолку, похожее на несильную вспышку молнии.

Несмотря на ранний март, погода была довольно теплая, но тут мне показалось, что за последние несколько часов температура упала на десяток градусов. Я поднялся и, дрожа, босиком и в трусах подошел к окну.

На первый взгляд ничего не изменилось. Пожав плечами, я было повернулся, намереваясь снова залезть под одеяло, как вдруг замер, охваченный сильнейшим беспокойством.

Дверь для грумов, через которую мы все лазили, была слегка приоткрыта, хотя я сам ее надежно закрывал.

Приоткрыта.

Я присмотрелся получше – так и есть. Там, где дверь теперь не прилегала плотно, виднелась темная полоска. Вспышка света, которая меня, по-видимому, и разбудила, отразилась от стекла дверцы, когда ее открыли.

Забыв об одежде, я рванул вниз по лестнице в направлении кухонной двери, открыл ее, сунул ноги в резиновые сапоги и сорвал с крючка старый дождевик. Пытаясь засунуть руки в рукава плаща, я рысью пересек двор и открыл дверцу кабины.

Кто-то в черном, находившийся внутри, был так же удивлен при виде меня, как и я при виде его. Сначала он сидел ко мне спиной, но, когда он обернулся с резким восклицанием, похожим скорее на громкий выдох, я увидел, что голова его закрыта капюшоном, через прорези которого сверкали глаза, – классическая маска грабителей и террористов.

– Какого черта вы тут делаете? – заорал я, пытаясь подняться в кабину, – большая глупость, если на тебе сапоги, так как ступеньки не рассчитаны на их ширину.

Человек в черной маске схватил свернутую лошадиную попону, встряхнул ее, чтобы развернулась, и набросил на меня, пока я еще был на полпути наверх. Я соскользнул со скобы, сделал непроизвольный шаг назад в пустоту и, потеряв равновесие, грохнулся на битум. Темная, плохо различимая фигура переместилась на место водителя, открыла дверь с той стороны, весьма ловко спрыгнула на землю и, пригнувшись, быстро скрылась в ночи.

Будь на мне кроссовки, я бы вполне мог с ним потягаться. Но в сапогах и незастегнутом плаще, даже не надетом как следует, шансов у меня не было. С досадой поднявшись, я освободился от попоны, застегнул с некоторым опозданием плащ и прислушался к звуку удаляющихся шагов.

Все казалось бессмысленным, в том числе и стояние практически неодетым, дрожа от холода, посреди ночи на улице. В фургоне не было ничего привлекательного для вора, кроме, разве что, радио или телефона. Но человека в черном, похоже, не интересовало ни то, ни другое. По сути, если вспомнить, он ничего такого не делал в фургоне, просто стоял спиной ко мне. Одежда его была покрыта пылью и грязью. Насколько я мог помнить, в руках у него тоже ничего не было. Ни инструментов, ни фонаря. Чем бы он ни открыл дверь в фургон, ключом или отмычкой, он, должно быть, положил это в карман.

Отверстие для ключа в этой двери находилось в самой ручке. В замке не торчал ключ, как не было, когда я присмотрелся, ни царапин, ни видимых признаков взлома.

Замерзший и сердитый, я швырнул попону обратно в фургон, захлопнул дверь для грумов, а также дверь в кабине водителей и пошел в дом за ключами, чтобы снова запереть их.

Из уважения к моим коврам я вылез из сапог и протопал босиком через холл и гостиную к письменному столу, даже не включив свет, поскольку все и так было прекрасно видно из-за сияния снаружи. Забрав ключи из стола, я вернулся назад, снова влез в сапоги и потащился к фургону.

Подойдя поближе, я не поверил своим глазам, снова узрев внутри фургона темную тень. Просто бред какой-то, подумал я, и что вообще он там потерял? Он стоял за сиденьем водителя и что-то искал на полке, которая проходила по всей ширине кабины над сиденьями для пассажиров. Такие просторные полки имелись во всех моих фургонах и использовались водителями и грумами для хранения спальных мешков и подушек, их личных вещей и смены одежды. Там также находился матрас, на котором спали водители, когда где-либо останавливались на ночь, предпочитая такую ночевку дешевому мотелю. Бретт как-то сказал мне, что он ждал лучшего. “Твое личное дело”, – заверил я его.

Человек в кабине увидел меня, выскочил наружу и пустился наутек, прежде чем я добрался до машины. Я неуклюже попытался его догнать, с трудом передвигая ноги, которые при каждом шаге наполовину выскакивали из сапог. Он побежал по дороге и, казалось, растворился в тени деревьев при выезде на шоссе. Без всякой надежды я тоже прошел до шоссе, но никого не увидел. Это была обычная сельская дорога, без всякого ограждения, с ответвлениями в сторону домов. Полно деревьев и кустов, прячься куда хочешь. Пол-армии потребуется, чтобы тебя найти. Озадаченный и встревоженный, я вернулся к фургону. Дверь кабины водителя все еще была открыта, как он ее бросил, убегая. Я кое-как забрался внутрь и остановился за водительским сиденьем, разглядывая полку. Чтобы лучше видеть, я включил свет.

Там ничего не было, кроме матраса и пластиковой сумки, которая хранила остатки того, чем Бретт поддерживал свое существование: смятые обертки от шоколада, пустая коробка из-под бутербродов с этикеткой, гласящей: “Говядина с помидорами”, и ценой снизу и две пустые банки Из-под кока-колы.

Я положил сумку на место. В обязанности каждого водителя входило поддерживать чистоту на своем рабочем месте, и у меня не было желания убирать за Бреттом. Создавалось впечатление, что подсаживание по дороге умирающих бизнесменов было только началом их с Дейвом деятельности в тот день. Поутру им придется много чего объяснить.

Еще раз заперев двери, я снова направился к дому, но, войдя туда, не почувствовал привычной уверенности. Ловкий визитер с первого раза проник в фургон, не разбив стекло и не взломав дверь, а это означало, что он может проникнуть туда снова тем же способом.

Хоть я и не представлял себе, что ему надо, мысль о его возможном возвращении в третий раз мне не нравилась. Мне также не прибавила спокойствия внезапно возникшая идея, что, возможно, он хотел не взять что-то из фургона, а оставить что-нибудь там. А может, сломать или вообще вывести его из строя. В тревоге и волнении я сбросил сапоги и дождевик и рысью побежал наверх в поисках подходящей им замены в виде двух свитеров, джинсов, носков и таких туфель, в которых можно бегать. Еще я вытащил из шкафа мой старый спальник и, взглянув в последний раз в окно, чтобы проверить, не начался ли третий визит (пока не видно), спустился вниз за теплой курткой и перчатками.

Утеплившись таким образом, я вернулся в фургон и устроился на переднем пассажирском сиденье. Хоть телу и было сравнительно удобно, в душе царило беспокойство.

Медленно тянулось время.

Я задремал.

Никто так и не пришел.




Глава 2


Как и можно было ожидать, проснулся я, окоченев от холода, когда естественный свет уже начал смешиваться с электрическим. Зевая, я побрел на кухню в поисках тепла и кофе. Принесли газеты и почту. Я рассортировал счета, пробежал заголовки в газетах, открыл страницу с отчетами о скачках, съел кукурузные хлопья и ответил на первый телефонный звонок нового дня.

Как правило, мой рабочий день начинался в шесть или семь утра и заканчивался, если все нормально, в полночь, во все дни недели, включая воскресенье, но для меня такой режим давно стал образом жизни, а не бедствием. Так же работали и тренеры, которым, судя по всему, казалось, что, поскольку они сами встают на заре или до зари, чтобы присмотреть за лошадьми, все их служащие должны поступать аналогичным образом.

Планы менялись со дня на день. Сегодня, в пятницу, первым позвонил тренер, чей жеребец поскользнулся в стойле и покалечился, пытаясь снова встать на ноги.

– Поганец вывихнул себе заднюю ногу. Когда старший конюх пришел, он прыгал на трех ногах. – Низкий, звучный голос сотрясал мою барабанную перепонку. – Он не сможет бежать в Саутуелле, чтоб ему пусто было. Вычеркни его из списка, ладно?

Я сказал, что все сделаю.

– Спасибо, что предупредили.

– Я знаю, у тебя все забито, – гремел он. – Значит четверо в Сандаун. Только Бретта не посылай, он нытик, расстраивает моих парней.

Я заверил его, что не пошлю Бретта.

– Порядок, Фредди. До встречи на скачках. Не теряя времени, я позвонил своему старшему водителю и спросил, ушли ли уже фургоны на Саутуелл.

– Разогревают моторы, – сказал он.

– Вычеркните Ларри Делла. У них жеребец захромал.

– Понял.

Я положил трубку телефона в кухне и направился в гостиную, где на письменном столе были разложены подробные графики на неделю с данными, куда и чьих лошадей должен везти тот или иной фургон. Я всегда составлял эти графики в карандаше, так как постоянно приходилось вносить изменения.

На соседнем столе, до которого можно было легко дотянуться, повернувшись во вращающемся кресле, стоял компьютер. Теоретически проще было вызвать данные по каждому фургону на экран и внести нужные изменения. Я и закладывал в компьютер все сведения о ездке, но только после ее завершения. Что касается текущих дел, я продолжал предпочитать карандаш и ластик.

На ферме, в главном офисе, две мои умницы-секретарши Изабель и Роза старательно и аккуратно вводили в компьютер все новейшие данные и посмеивались над моими допотопными методами. Компьютер в моей гостиной играл роль своеобразной подстанции, в которой немедленно отражались все изменения, внесенные в главный компьютер. Я его использовал в основном с одной целью: проверял, что было сделано в мое отсутствие.

В свою очередь я вводил в компьютер все данные, которые поступали до начала или после окончания рабочего дня, и таким способом мы еще ни разу не оставили ни одного скакуна безнадежно ждать кареты для поездки на бал.

Я сверился со списком, который был вполне типичным для пятницы начала марта. Два фургона направлялись в Саутуелл, где в любую погоду всю зиму проводились гладкие и барьерные скачки. Четыре фургона должны были везти скакунов на дневную программу стипл-чейза в Сандауне, к югу от Лондона. Один девятиместный фургон вез племенных кобыл в Ирландию. Еще один шестиместный – племенных кобыл в Ньюмаркет, другой – в Глостершир, а третий – кобыл к жеребцу в Суррей: март – самое время для спаривания племенных лошадей.

Один фургон не был задействован, так как должен был пройти технический осмотр. Еще один направлялся во Францию. Один будет перевозить молодых кобыл Джерико Рича в Ньюмаркет. Бретт и его девятиместный фургон, стоящий в данный момент под лучами поднимающегося солнца у меня во дворе, должен был весь день ездить туда-сюда, перевозя всю конюшню тренера, переезжающего из Солсбери в Пиксхилл, – не слишком длинный маршрут, но многократный и, с моей точки зрения, выгодный.

На будущей неделе состоится челтенгемский фестиваль, главное соревнование по стипл-чейзу в году, а еще через неделю наберет обороты сезон гладких скачек, который своей плотной программой обеспечит меня работой на полгода вперед. В марте уже можно вздохнуть с облегчением. Ослабли зимние холода, меньшую опасность стали представлять туманы. Ведь ничего не заработаешь на фургонах, стоящих молчаливыми рядами в снегу, а зарплату водителям все равно надо платить.

Позвонил мой старший водитель Харв, сокращенное от Харви.

– У Пат грипп, – сказал, он. – Лежит в постели.

– Вот черт!

– Все эта дрянь, нынешний грипп. Прямо с ног валит. Не ее вина.

– Знаю, – согласился я. – А как Джерри?

– Все еще плохо. Может, отложим перевозку племенных кобыл до понедельника?

– Нельзя, им скоро жеребиться. Я обещал отправить их в Суррей сегодня. Что-нибудь придумаю.

Пат и Джерри были надежными водителями, так что, если они утверждали, что не могут работать, значит, так оно и было. Требовалась перестановка.

– В Глостершир кобыл может повезти Дейв вместо Пат, – сказал я. Дейв ездил медленно, и я не сажал его за руль, если мог этого избежать. – Там нет четкого срока.

– Ладно.

– Но поначалу пришли его сюда, как только он появится на ферме, он мне нужен. Бретта тоже.

– Сделаю, – сказал он. – Это насчет покойника?

– Да.

– Вот идиоты.

– И скажи Джоггеру, что он мне нужен. Пусть за-, хватит салазки.

– Он придет не раньше чем через полчаса.

– Годится.

– Что-нибудь еще?

– Сейчас нет, но через пять минут будет. Он засмеялся и повесил трубку. А я сидел и думал, как же мне повезло, что он у меня работает. В мою бытность жокеем Харв обслуживал меня в весовой, каждый день принося на скачки вычищенные седла и чистые бриджи. Такие слуги были чем-то вроде театральных костюмеров, и один человек обслуживал десять или больше жокеев. Несмотря на это, подобная служба требовала близких личных отношений, потому что жокею было практически невозможно скрыть какие-либо свои физические особенности от такого слуги.

После того как я повесил свои сапоги на крючок и занялся перевозками, он в один прекрасный день появился на моем пороге.

– Пришел узнать, может, на работу меня возьмете? – сказал он, сразу переходя к делу.

– Но мне больше не нужен слуга.

– Я не о том. Хочу бросить эту работу. Мой старик умер, и теперь весовая совсем не то, что при нем, и я хочу уйти. Корыто обрыдло. Возьмите меня шофером. Я каждую неделю вот уж много лет накручиваю сотни миль.

– Но, – осторожно заметил я, – тебе потребуются права на вождение тяжелого грузового транспорта.

– У меня есть.

– Фургоны ведь не просто машины. Придется подучиться.

– Если я пройду курс, дадите мне работу? Я ответил утвердительно, потому что мы всегда хорошо ладили, и вот так, практически случайно, получил самого хорошего помощника, какого только можно себе вообразить.

Он был русоволос и силен физически, примерно моего возраста, на пару дюймов выше ростом. Будучи чем-то недоволен, он принимался ругаться, но делал это так, что все вокруг улыбались. Как-то он сказал мне, что Бретт имеет привычку перекладывать вину на другого, прежде чем ты осознаешь, что вообще есть виноватые.

– У него с собой постоянно целый мешок алиби, и он вытаскивает любое по мере необходимости.

Я поднялся наверх, принял душ, побрился, поправил покрывало на постели и опять вернулся к окну все с тем же видом на фургон.

Джоггер, механик нашей фирмы, на своем пикапе въехал во двор и под визг тормозов остановился бампер к бамперу с фургоном. Жилистый, кривоногий, лысый, и к тому же кокни <Уроженец восточной части Лондона.>, он ужом выскользнул из пикапа и замер напротив фургона, почесывая затылок. Затем своей необычной походкой, из-за которой он и получил свое прозвище <В переводе с английского Джоггер означает “любитель бега”.>, направился к дому. Он не шел, а практически бежал, как при спортивной ходьбе: руки согнуты, но одна нога обязательно касалась земли.

Я вышел к нему навстречу, и мы вместе пошли к фургону, причем он нетерпеливо притормаживал, приноравливаясь ко мне.

– Что за супчик? – спросил он.

Говорил он на своем собственном варианте ритмического сленга кокни, большую часть которого, на мой взгляд, он придумывал самостоятельно. К тому времени я уже привык к его манере выражаться. Супчик здесь означал: супчик – еда – беда.

– Просто все проверь, ладно? – попросил я. – Обрати особое внимание на двигатель. Потом подлезь под машину, нет ли где течи или чего постороннего.

– Схвачено, – ответил он.

Я посмотрел, как он проверил мотор, время от времени утвердительно кивая. Взгляд его был острым, пальцы чуткими.

– Все тип-топ, – заметил он.

– Хорошо. Действуй дальше.

Он сходил к своему грузовичку и принес оттуда гибкий трос с зеркальцем на конце, с помощью которого можно заглядывать за всякие углы, а также низкую платформу на колесиках, на которую он ложился лицом вверх и проскальзывал под фургон для быстрого осмотра днища машины.

– Когда закончишь, я буду в доме, – сказал я.

– Я там ищу чего-нибудь определенное?

– Все непонятное.

Он взглянул на меня оценивающе.

– Тачка надысь была в Италии, так?

Я подтвердил, что да, была, – фургон отправился в прошлую пятницу и вернулся во вторник вечером, хотя никаких проблем и задержек в пути не было, во всяком случае, насколько мне было известно.

– Этот Бретт никогда как следует не вычистит. Нет гордости.

– У Бретта в среду был выходной, – сказал я. – Харв возил жеребят в Ньюмаркет в этом фургоне. Потом Бретт на нем ездил в Ньюмаркет, туда и обратно. Тут кое-что странное произошло, так что... продолжай проверку.

– Ты о том трупе?

– Частично.

– Ты думаешь, он успел что-то сотворить с фургоном, так что ли?

– Знаю не больше тебя, – сказал я. – И пошевеливайся, Джоггер. Мне эту штуку надо вычистить и отправить самое большее через час.

С философским видом он улегся и без колебаний исчез под десятью или вроде того тоннами стали, только ноги торчали. Одна мысль об этом вызывала у меня нечто вроде клаустрофобии. Джоггер знал об этом, но благородно прощал мне эту слабость, которая повышала его самоуважение. Вреда в том не было. Я вернулся в дом, и тут позвонил Харв.

– Дейв едет к тебе, – возбужденно сказал он. – Он говорит, что Бретт собирает вещи.

– Что он делает?

– Дейв говорит, Бретт не полный кретин и соображает, что его испытательный трехмесячный срок подходит к концу и что ты его не оставишь. А так он сможет всем говорить, что сам тебя бросил, а не наоборот. Будет кругом ныть, как тут тяжело работать, и никакой благодарности, так Дейв говорит.

– Пусть делает что хочет, – заметил я. – Вопрос в другом: как насчет сегодня?

– Челночные перевозки для Мэриголд, – вспомнил Харв. – Бретт должен был ехать.

– Именно. Кто у нас еще есть? – Не успев спросить, я уже знал ответ. У нас был я.

– Ну... – Он заколебался.

– Ясно. Я поеду, если больше никого нет.

– Тут не только эти челночные ездки, – добавил он осторожно. – Жена Вика сказала, что у него температура под сорок, так что в Сандаун он не сможет поехать.

Да, плохой выдался денек.

– Они сейчас оба здесь, на ферме, – продолжил Харв. – Вик и его благоверная. Он хочет ехать, а она грозит, что разведется с ним. Хотя и так видно, что у него температура.

– Отправь его домой, только заразу распространяет.

– Ладно. Но...

– Дай мне пять минут. Авось придет вдохновение. Он рассмеялся.

– Поторопи его, – сказал он и отсоединился. Я принялся думать. Если бы тренеры не были такими привередливыми, я бы мог прихватить двух племенных кобыл, направляющихся в Суррей, в фургон, везущий скакунов в Сандаун. Фургон мог бы доставить двух скаковых лошадей, затем отвезти кобыл в пункт их назначения и вернуться в Сандаун, чтобы забрать лошадей со скачек домой. Может, я и рискнул бы так поступить, если бы не был уверен, что означенный тренер непременно все узнает от своих конюхов. А означенный тренер никогда не разрешал возить его лошадей вместе с лошадьми из других конюшен. Если я повезу его скакунов вместе с племенными кобылами, то потеряю его как клиента сразу и навсегда.

Я пошел к фургону. Джоггера нигде не было видно, но, когда я громко позвал его, из-под машины сначала показалась пара ботинок, затем измазанные мазутом штаны, грязный армейский свитер и лицо с потеками грязи.

– Ты был прав, мы подобрали незнакомца, – отрапортовал он и усмехнулся, показав желтые зубы. – Ты что, знал? Наверное, знал.

– Нет, не знал. – И меня его сообщение вовсе не обрадовало. Напротив, очень огорчило.

– Полезай посмотри, – предложил он, слезая с салазок и лукаво предлагая мне занять его место.

– Верю тебе на слово, – сказал я, оставаясь стоять. – Что ты нашел?

– Я бы сказал, эта штука держится на магните, – высказал он свое мнение. – Навроде ящика. Вроде как для денег, только крышка снизу.

– Блестит? – спросил я.

– Да нет. Хочешь вытащу?

– Да, но постой... видишь ли, трое водителей свалились с гриппом. Может, выручишь, сделаешь одну ездку?

Джоггер вытер о штаны измазанные маслом руки и с сомнением посмотрел на меня. Сесть за руль значило вымыться, а, вне всякого сомнения, он уютнее чувствовал себя грязным. Я редко обращался к нему с такой просьбой, и он сидел за рулем, как правило, только во время пробных ездок на всех фургонах, когда он прислушивался к шуму мотора, как к человеческой речи, и обнаруживал неполадки, прежде чем они случались.

– Племенные кобылы, не на скачки, – пояснил я.

– Тогда ладно... а когда?

– В обед.

– Заплатишь дополнительно?

– Конечно, если сделаешь и свою основную ремонтную работу.

Он передернул плечами, снова лег на салазки и исчез под фургоном. Я же вернулся к письменному столу, позвонил Харву и сказал: “Джоггер”.

– Он за рулем? – Казалось, он не верит своим ушам. – Он согласился?

– Повезет племенных кобыл в Суррей, – подтвердил я. – В ремонте фургон Фила, верно? Разбуди его, выкручивай ему руки или рыдай на груди, как хочешь, но скажи, что выходной переносится и что он нужен нам, чтобы гнать фургон Вика в Сандаун.

– Понял.

– Пожалуй, все, – сказал я.

– Постучи по дереву.

– Загляни сюда сам, когда освободишься на минутку, ладно?

Последовала короткая пауза, после чего он сказал:

“Сделаю”.

Он будет думать, что такое мне могло от него понадобиться, но до беспокойства дело не дойдет. Во всяком случае, я на это надеялся.

В этот момент во двор въехал на велосипеде Дейв и прислонил свое ржавое средство передвижения к поленнице дров. Машина у Дейва была, но еще более ржавая, чем велик, и он ею редко пользовался. Когда-нибудь, уже много месяцев уверял он всех, он обует ее в новые покрышки и начнет ездить. Никто ему не верил. Все свои деньги он тратил на гончих.

Он постучал в дверь, уже войдя в дом, и появился в гостиной с видом великомученика, только что слезшего с двуколки.

– Звал меня, Фредди? – Он нервничал и безуспешно старался скрыть волнение за бравадой.

– Ты и Бретт должны вычистить фургон. В девять он должен быть в пути.

– Но ведь Бретт... – начал он и замолчал.

– Продолжай.

– Харв же тебе сказал, правда? Бретт заявил, что будет ждать у дверей конторы, пока не придет Изабель, чтоб получить свои деньги, и тут же отчалит.

– Ему полагается какая-то зарплата и деньги за отпуск, – спокойно заметил я. – Давай садись на свой велосипед и езжай обратно. Скажи ему, что он может получить деньги здесь, но вычистить фургон он должен был вчера, так что, если он этого не сделает, я уволю его со вчерашнего дня, ясно?

– Ты не имеешь права, – неуверенно заметил Дейв.

– Давай поспорим? По правилам, он должен предупредить меня за неделю. И еще, он что, думает, ему никогда не понадобится рекомендация?

Дейв взглянул на меня ввалившимися глазами.

– Поторапливайся и тащи его сюда, – сказал я. – Сам тоже возвращайся.

Когда он уехал, я включил компьютер и вывел на экран данные по Бретту. Там были перечислены все ездки с датами, количеством потраченных часов, именами лошадей, затратами и другими замечаниями.

Маршрут девятиместного фургона в Ньюмаркет значился там только как “предполагаемый”; никаких данных о мертвецах пока не было.

Там же имелись и условия его найма, количество проработанных дней и компенсация за отпуск. Так что подсчитать, сколько ему полагалось, не представляло труда. Я отпечатал для него листок с информацией о доходах.

Через окно я видел, как Джоггер поскакал к дому, неся в руках нечто серо-коричневое, по форме напоминающее коробку для ботинок. Он вошел в гостиную и водрузил ее прямо на мой график, не отягощая себя такими пустыми соображениями, как боязнь что-то испачкать. Он очень удивился моей просьбе приподнять ящик, чтобы я мог подстелить под него газету.

– Пришлось потрудиться, чтобы снять, – заявил он. – Прямо навроде магнитной мины.

– А где магнит? – спросил я.

– Все еще на шасси, за вторым топливным баком. Похоже, прилеплен потрясным клеем. Коробку с трудом удалось отодрать, пришлось поработать монтировкой. Скажу тебе, приделывали это намертво.

– И долго она там проторчала, как по-твоему? Вся коробка была покрыта толстым слоем жирной грязи, за исключением круглого пятна на нижней стороне, где она соприкасалась с магнитом. Джоггер неуверенно передернул плечами.

– Я в эти места не так уж часто лажу.

– Неделю? Месяц? Дольше?

– Хрен его знает, – ответил он. Я поднял коробку вместе с газетой и потряс ее. Весу в ней было немного, и внутри ничего не гремело.

– Пусто, – подтвердил Джоггер, кивнув головой. Размером 15 на 10 дюймов и шесть дюймов в высоту, коробка представляла собой прочный металлический ящик для денег старого образца, из серого металла с закругленными углами, с ручкой для переноски в углублении и прочным замком. Ключ, естественно, отсутствовал. Вмятина сбоку образовалась вследствие общения с монтировкой. Ручка, прочно прилипшая к крышке, отказывалась подниматься.

– Открыть можешь? – спросил я. – Не ломая? Джоггер искоса взглянул на меня.

– Могу, если возьму инструменты и ты не будешь стоять над душой.

– Валяй.

Подхватив коробку, он отправился в свой пикап, чтобы там заняться ею, и вскоре вернулся с открытой коробкой и кривой усмешкой на лице.

Внутри пусто, только пыль. Я понюхал ее. Запах был на удивление чистый, если учесть грязь снаружи. Можно сказать, что она пахла чем-то свежим, вроде талька или мыла.

– Трудно было найти? – спросил я.

– На салазках без проблем. Из смотровой ямы тоже легко, если знать, где смотреть. Хотя я ее чуть не пропустил. Она ж того же цвета, что и все внизу. Понимаешь, ты ее найдешь, если только заранее знаешь, что она там. И на яму надо гнать, а обычно такое не делается.

– А когда последний раз ты осматривал фургон Бретта из ямы?

Он поднял брови:

– Ну, менял масло, тормоза проверял недель так пять назад. А полный осмотр, так то еще до Рождества. Точно не помню.

– В компьютере есть, – заметил я.

Джоггер без одобрения взглянул на темный экран. Ему больше по душе было гадать о прошлых событиях, а не проверять, так это или не так.

– Все равно спасибо тебе, – от души сказал я. – Я бы этого ящика не нашел и за миллион лет.

Джоггер снова на мгновение показал желтые зубы.

– Тебе пришлось бы туда слазить.

Вот этого я как раз и не хотел.

Появился Дейв на велосипеде, а за ним медленно ехавший на машине Бретт. Утро, похоже, было не в радость ни тому, ни другому. Они вошли в гостиную, без энтузиазма поздоровались с Джоггером и не выказали никакой реакции при виде лежащей на газете коробки.

– Кто-нибудь из вас видел это раньше? – спокойно спросил я.

Без всякого интереса оба ответили отрицательно.

– Не моя вина, что фургон не вычищен, – заявил Бретт. – Сэнди Смит меня вчера к нему и близко не подпускал.

– Так вычисти его сейчас, а я пока приготовлю для тебя деньги.

– Это Дейв предложил подвезти того человека.

– Я уже слышал.

– Сам бы я не стал.

– Все было не так, – энергично запротестовал Дейв.

– Вы оба заткнитесь, – перебил я его, – и вычистите фургон.

Кипя от гнева, оба удалились, и я мог наблюдать через окно, как они, всем видом выказывая негодование, проследовали к фургону. Без сомнения, идея подобрать попутчика принадлежала Дейву, но мне почему-то легче было простить ему его безответственность, чем Бретту его уверенность в собственной невиновности. Разумеется, оба они прикарманили деньги Кевина Кейта Огдена, но сколько – этого они не сказали бы никогда.

– А с этим что будем делать? – спросил Джоггер, указывая на ящик.

– А... оставь его здесь. И спасибо.

– Куда Бретт должен был ехать сегодня в этом фургоне? – спросил он, проследив за моим взглядом.

– Никуда. Он увольняется. Сам поеду.

– Прямо сейчас? Тогда я окажу тебе услугу. Я перевел свой взгляд на грубое морщинистое лицо этого человека пятидесяти трех лет от роду. Старый солдат-хитрюга, знающий все трюки своей профессии, но живущий тем не менее в основном по своим законам чести, особенно если это касалось всего, что могло передвигаться на колесах.

– У тебя там под фургоном очень сильный магнит в открытом виде, – заявил он. – Если ты не побережешься, то нахватаешь по дороге всякого хлама вроде железных прутьев и можешь за что-нибудь зацепиться, пропороть бак с горючим или чего похуже.

Я понимающе кивнул головой.

– А что же делать?

– Хочешь, закрою чем-нибудь?

– Спасибо, Джоггер.

Он услышал нотки настоящей признательности в моем голосе и коротко кивнул.

– Что это мы такое возили, а? – спросил он. – Тюленей?

– Тюленей? – переспросил я в полном недоумении.

– И котиков. Наркотики.

– А, – запоздало сообразил я. – Надеюсь, что нет. – Я немного подумал. – Не болтай об этом, ладно? Пока я тут не разберусь.

Джоггер пообещал молчать, и я знал, что он сдержит свое обещание до третьей кружки пива в местной пивной, а вот что будет дальше, сказать было трудно.

Вблизи от него пахло маслом и пылью, его постоянными спутниками, и еще дымом и немного грязью. Мне этот запах нравился куда больше, чем тот мощный лосьон после бритья в сочетании с полосканием для рта, которыми злоупотреблял один из моих водителей. Запах этот был настолько сильным, что им провонял весь фургон. Он даже перебивал лошадиный.

По возможности один и тот же водитель ездил постоянно на одном и том же фургоне. Он как бы становился его собственным. Я знал, что им так больше нравится, и они с большим усердием следили за чистотой и порядком, лучше понимали их особенности и в целом гордились ими как своей личной собственностью. Каждый водитель держал ключи от своего фургона у себя и, если ему так хотелось, мог привнести туда кое-что от себя лично. Те из них, кто предпочитал ночевать в машине, вешали на окна занавески. У Пат, которая сейчас болела гриппом, всегда были в кабине свежие цветы, а еще она придумала такую хитрую ширмочку для переодевания. По кабине я всегда мог безошибочно определить, чей это фургон.

Кабина Бретта говорила о том, как мало души он вкладывал в свою работу. Ничего личного там не было. Я буду рад распрощаться с ним, хотя его уход усложнит и без того тяжелую ситуацию с водителями.

Сказав, что он захватит что-нибудь для магнита и что ему лучше приниматься за дело, если он собирается везти племенных кобыл в Суррей, Джоггер проковылял к своему пикапу, погрузил салазки и уехал. Дейв из шланга помыл фургон и протер окна, а Бретт небрежно вымел из фургона мусор и через дверь для грумов высыпал его на землю.

Внутри тридцатипятифутовый фургон был разделен на девять стойл, сгруппированных в секции по три, с проходами между каждой секцией. В эти проходы высовывались морды лошадей, и там же зачастую сидел и сопровождающий и конюх.

По ширине три стойла в фургоне помещались только в том случае, если перевозимые лошади были средних габаритов. Такие тяжелые и мускулистые лошади, как старые стипл-чейзеры, могли ездить только по две рядом. То же самое относилось и к племенным кобылам. Поэтому при перевозке жеребых кобыл мы снимали перегородки, превращая три стойла в одно, большое и просторное. Таким образом, в этом фургоне можно было перевозить или девять двухлеток, или трех жеребых кобыл.

Такие переделки не требовали от нас больших усилий благодаря остроумной системе передвижных перегородок, сделанных из дерева и обитых войлоком, чтобы избежать травм у животных. После погрузки лошадей мы надежно закрепляли стойла болтами.

Чтобы лошади не скользили, пол в стойлах был застелен толстой черной резиной, которую мы иногда посыпали опилками в санитарных целях, особенно если путешествие намечалось длинное. В пункте назначения сопровождающие или водитель выметали мусор из стойл. А так как вчера девятиместный фургон прибыл из Ньюмаркета порожняком, то там было относительно чисто.

У задней стенки каждого фургона находился узкий шкаф, где размещались метлы, лопата, шланг, губка и швабра. Мы также брали с собой пару ведер, иногда еду для лошадей и несколько пластмассовых емкостей с питьевой водой. В ящике под сиденьем для конюхов, на котором, кстати, и умер Огден, хранились запасная упряжь, веревки, ремни, пара попон для лошадей и кое-какие лекарства для оказания первой помощи. За сиденьем водителя находился мощный огнетушитель. Вот, пожалуй, и все, что мы брали с собой, за исключением личных вещей сопровождающих, хранившихся на полке с матрацем. Конюхи обычно брали в дорогу чистую смену одежды, чтобы выводить своих подопечных на парад. Потом они опять переодевались в рабочую одежду, в которой и возвращались домой.

День за днем по всей стране караваны таких фургонов, как мои, перевозили скаковых лошадей на скачки. Обычно количество животных, участвующих в таких событиях, доходило до сотни, но бывали и плохие дни, когда их число падало до тридцати. К счастью, большинство лошадей, тренируемых в Пикс-хилле, путешествовало в моих фургонах, а поскольку тренировкой лошадей в нашем районе занималось по меньшей мере человек двадцать пять, я неплохо зарабатывал, хотя миллионером и не стал.

Перед всеми жокеями, занимающимися стипл-чейзом и достигшими тридцатилетнего возраста, неизбежно вставал вопрос: что дальше? Одна жизнь была прожита, впереди лежала неизвестность. Уже в восемнадцать я водил фургоны своего отца, у которого был свой собственный транспорт: возил его лошадей на скачки, присматривал за ними, участвовал на них в любительских скачках, отвозил их домой. Когда в двадцать лет я стал профессионалом, меня взяли на работу в один из лучших конных заводов страны, где я и проработал двенадцать лет, заканчивая каждый сезон если не вторым, то никак не ниже шестого в списке лучших жокеев. За год я участвовал иногда в четырехстах скачках с препятствиями. Не многим жокеям в этом виде скачек удавалось продержаться наверху так долго из-за травм при падениях. К тридцати двум годам такая же судьба постигла и меня, как, собственно, и должно было рано или поздно случиться.

Переход из жокеев в руководители компании по перевозке лошадей заставил меня резко изменить свои взгляды на некоторые вещи, но, с другой стороны, здесь мне многое было знакомо. Теперь, после трех лет работы, мне уже казалось, что такая перемена в моей судьбе была неизбежна.

Как и обещал, я достал деньги из сейфа и положил их в конверт для Бретта. Кроме того, я ввел необходимую информацию в компьютер, чтобы Роза у себя в конторе могла включить эти данные в платежную ведомость. Так или иначе, у нее было маловато опыта по этой части, поскольку у нас водители редко увольнялись.

С конвертом в руке я направился к фургону, где, таращась друг на друга, стояли Дейв и Бретт. Отвинтив шланг от крана за поленницей, Дейв стоял, намотав на руку его пластиковые зеленые петли, и, по-видимому, спорил с Бреттом, кто должен убрать шланг на место.

Господи, дай мне терпения, подумал я, и вежливо попросил Дейва убрать шланг самому. С кислой миной он полез в фургон, провожаемый презрительным взглядом Бретта.

– Это не первый раз, когда Дейв подбирал людей на дороге, – доложил он. Я выслушал, но промолчал.

– Его надо было увольнять, не меня, – заметил Бретт.

– Я тебя не увольнял.

– Как же, не увольнял!

На его молодом, резко очерченном лице не промелькнуло и тени юмора, и я даже пожалел его за то, что ему так и суждено прожить жизнь всеми нелюбимым. Создавалось впечатление, что изменить его невозможно, так нытиком и помрет.

– Оставь Изабель свой адрес, – сказал я, чтобы поддержать разговор. – Ты можешь понадобиться на следствии по поводу вчерашнего пассажира.

– Это Дейв им нужен.

– Неважно, оставь адрес.

Он что-то проворчал, забрал конверт и, не сказав спасибо, уехал. Дейв снова вылез из машины и встал рядом со мной, злобно глядя ему вслед.

– Что он говорил? – спросил он.

– Что ты и других подбирал по дороге. Дейв совсем разгневался.

– Уж он наговорит!

– Не делай этого, Дейв.

Он почувствовал, что я говорю серьезно, и сделал попытку пошутить.

– Угрожаешь?

– Предупреждаю.

– Тогда... ладно. – Он кисло улыбнулся и пообещал никого не подсаживать сегодня днем по дороге из Глостершира, после того как отвезет туда племенных кобыл.

– Я серьезно, Дейв.

Он вздохнул.

– Да знаю я.

Он забрал свой ржавый велосипед и со скрипом поехал по дороге, вильнув в сторону, чтобы пропустить возвращавшегося в своем пикапе Джоггера.

Джоггер привез с собой кусок дерева размером с книгу, с одной стороны утыканный гвоздями. Шляпки гвоздей притянет к магниту, объяснил он, но не настолько прочно, чтобы он не смог отодрать деревянную плитку при следующем осмотре. А дерево помешает магниту притягивать всякое барахло.

Я поверил ему на слово и посмотрел, как он лихо скользнул под фургон, на этот раз без салазок, и в считанные секунды водрузил деревяшку на место. Через мгновение он уже стоял рядом и хитро на меня поглядывал.

– Быстро ты управился, – задумчиво заметил я.

– Если знаешь, где смотреть, то проще пареной репы.

Не успел Джоггер уехать, как появился Харв. Мы вместе прошли в дом: я показал ему измазанную маслом коробку и объяснил, где ее обнаружил Джоггер. Харв был озадачен не меньше меня.

– А зачем она? – спросил он.

– Джоггер считает, что мы, сами того не ведая, перевозили наркотики.

– Чего?

– Ввозили контрабандой кокаин, понял?

– Да ты что? – возмутился Харви. – Без нашего ведома это невозможно.

На что я печально заметил:

– Может, кто из наших и знал.

Харв с этим не согласился. Если верить ему, все наши водители – святые.

Я поведал ему о ночном посетителе в черном, который лазил в фургон.

– У него был ключ к двери для грумов, – заметил я. – Наверняка. Замки-то целы.

– Похоже на то, – задумчиво сказал Харв. – Но ведь ты знаешь, ключи к этим дверям иногда подходят и для других фургонов. В смысле, я знаю наверняка, что ключ от моего фургона точно такой же, как у Бретта. И это не единственный пример.

Я кивнул. Ключи к зажиганию делались по спецзаказу и не могли быть продублированы, а вот ключи к дверям для грумов поступали небольшими партиями, и у нескольких фургонов они совпадали.

– Что же он делал внутри фургона? – спросил Харв. – Ведь эта штука... тайник... был снизу?

– Понятия не имею. Одежда у него была испачкана. Может, он уже лазил под машину и обнаружил, что тайник пуст.

– Что же нам теперь делать? – проговорил Харв. – Скажем Сэнди Смиту?

– Может быть. Потом. Не хотелось бы без нужды впутываться в неприятности.

Идея Харву пришлась по душе.

– И вовсе не надо, чтобы таможня об этом знала, – сказал он, кивая. – А то будут держать нас часами при каждой переправе. Они расценят это как особо важную информацию, можешь быть уверен.

На его крестьянском лице отражалось лишь легкое беспокойство. Как я понял, неприятная находка паники на него не нагнала.

– Ладно, – сказал я, – давай будем пошевеливаться. Я с тобой прокачусь до фермы за горючим и примусь за челночные перевозки.

Выпустив Харва, я запер дом и поехал за ним на ферму, расположенную на милю ближе к центру Пиксхилла.

Харв с женой и четырьмя нечесаными детьми жили в доме бывшего хозяина фермы. В старом сарае теперь царил Джоггер, там у него была мастерская со смотровой ямой и всевозможными механическими приспособлениями, на покупку которых ему удалось меня соблазнить.

В бывшем коровнике теперь располагались небольшая столовая и контора из трех комнат, все окна которых выходили во двор. Через них можно было наблюдать отъезд и возвращение всех фургонов на раз и навсегда определенное место стоянки. За конторой находилась небольшая конюшня на три лошади, куда мы иногда временно помещали наших “пассажиров”, если они должны были уезжать или приезжать среди ночи.

Несколько фургонов уже отправились в путь. Второй девятиместный фургон был готов к поездке за кобылами. Места для парковки фургонов на Саутуелл тоже уже были пусты. Джоггер загонял фургон Фила в сарай для осмотра.

Я остановился у бензоколонки и заправился. Как правило, мы заправлялись вечером по возвращении, чтобы избежать проблемы с водой, которая за ночь конденсировалась в полупустых баках. Один приятель подсказал мне эту идею. Вечером же мы мыли фургоны из шлангов и обрабатывали внутри хлоркой, так что утром они бывали чистыми и готовыми к отправке.

Я обратил внимание, что Бретт забрал остатки своей еды, но пятно на сиденье чистить не стал, а просто сложил лошадиную попону и положил ее так, что оно оказалось прикрытым. “Вполне типично для Бретта”, – подумал я.

В конторе Изабель и Роза сверялись с компьютерами и пили кофе, принесенный из столовой рядом. Роза сообщила, что она уже отдала Бретту его документы и взяла адрес его матери и что вообще она рада его уходу.

Роза, пухленькая, средних лет женщина, занималась финансовыми делами, выдавала зарплату, рассылала наши счета, готовила мне на подпись чеки, следила за расходами. Изабель – молодая, отзывчивая и большая умница – отвечала на телефонные звонки, принимала заказы и не без пользы болтала с секретаршами тренеров, заранее узнавая о возможных передвижениях их подопечных.

У Розы и Изабель было по отдельному офису, где они и трудились с полдевятого до четырех. Третья комната, не имеющая такого делового вида и лишенная каких-то личностных черт, теоретически считалась моей, но Харв пользовался ею едва ли не чаще меня. Там в ящиках хранилась документация, а также дубликаты ключей зажигания. Причем ящик с ключами надежно запирался.

Несмотря на грипп, несмотря на Бретта и несмотря на беднягу Кевина Кейта Огдена, работа в ту пятницу шла без сучка без задоринки.

Водитель, который должен был в то утро перевозить жеребых кобыл Джерико Рича в Ньюмаркет, уже прибыл на ферму, потому что по непонятным причинам Майкл Уотермид пожелал, чтобы он выехал из его владений раньше, чем накануне, когда он перевозил двухлеток.

Я объяснил водителю, которого звали Найджел, что Майкл не пошлет с кобылами своих конюхов (“Не дождется он от меня одолжений, этот Джерико!”), но что новый тренер пришлет пару своих парней из Ньюмаркета.

– Они и вчера так делали, когда Бретт ездил, и накануне, с Харвом, так что все будет в порядке, – заверил я.

Найджел кивнул.

– И трупов не подбирай по дороге домой. Он рассмеялся. Ему было двадцать четыре года, он был страстным поклонником женщин и обладал огромной выносливостью, что мне нравилось в нем больше всего. Когда требовалось долго ехать ночью, я, если мог, всегда посылал его.

Среди водителей у тренеров были любимчики, которых они лучше знали и которым больше доверяли. Майкл Уотермид, к примеру, всем предпочитал Льюиса, который в данный момент грел руки о кружку с чаем и слушал жалостливое повествование Дейва о последней поездке Кевина Кейта Огдена.

– Так ничего и не сказал? – спросил Льюис с интересом. – Просто откинул копыта и все?

– Заставляет призадуматься, верно?

Льюис кивнул коротко остриженной головой, соглашаясь с ним. Как и почти всем водителям, ему было где-то за двадцать. Он отличался покладистостью, изобретательностью и силой и имел татуировку дракона на одном предплечье. Его прошлая репутация была слегка подмочена, что сначала заставило меня сомневаться, брать ли его. Но он был вполне надежен за рулем своего сверкающего шестиместного суперфургона, и привередливый Майкл предпочитал его всем другим.

В результате Льюис возил престижных лошадей на крупные скачки. В настоящий момент в конюшнях Уотермида стояли прекрасные “классические” скакуны, и все водители уже поставили на Иркаба Алхаву, трехлетнего фаворита Уотермида, которого, если все будет нормально, Льюис повезет в июне в Эпстон на дерби.

В это утро он отправлялся во Францию, чтобы забрать там двух двухлеток, которых новый владелец собирался поставить в конюшню Уотермида. Поскольку он ехал один, без сменного водителя, что было заранее оговорено с Майклом, в пути он должен будет останавливаться на отдых и вернется домой не раньше вечера понедельника. Спать он будет в кабине, так как ему это больше нравится. !

Я проверил, есть ли у него все необходимые документы, а также запас еды и воды для лошадей, и посмотрел, как он с энтузиазмом тронулся в путь.

Еще раз обсудив с Харвом распорядок дня, я и сам поехал в холодную, продуваемую всеми ветрами долину Солсбери, чтобы наконец всерьез заняться челночными перевозками, которые, судя по всему, займут у меня время до самого вечера и обеспечат мне головную боль. Последнее наверняка будет следствием голоса и характера переезжающего тренера – напористей пятидесятилетней женщины с интонациями, а иногда и выражениями попугая, взращенного в солдатских бараках.

При моем появлении в ее дворе она размашистым шагом приблизилась к фургону и издала свой первый пронзительный выкрик за день.

– Босс собственной персоной? – иронически возопила она, разглядев мое лицо. – Пошто такая честь?

– Грипп, – коротко ответил я. – Доброе утро, Мэриголд.

Она взглянула поверх моей головы на пустое пассажирское сиденье.

– Разве ты не привез помощника? Твоя секретарша сказала, что вас будет двое.

– Ему пришлось сегодня сесть за руль. Мне очень жаль.

Она в раздражении пощелкала языком.

– Половина моих парней перезаразились. Прямо стихийное бедствие.

Я выпрыгнул из кабины и опустил борт, а она, ворча, наблюдала со стороны, худенькая, в теплой куртке и шерстяной шапке, с посиневшим от холода носом. Она заявила газетчикам, что перебирается в Пиксхилл, потому что там теплее для лошадей. Она составила список очередности, в которой ее лошади Должны перевозиться. Ее сильно поредевший отряд конюхов начал по сходням заводить лошадей в фургон, а я запирал болтами перегородки, пока первые девять не были погружены.

Мэриголд, или миссис Инглиш, как звали ее конюхи, способствовала погрузке при помощи хриплых эпитетов и выражения своего крайнего нетерпения. В этой ситуации мне пришлась бы кстати способность Дейва внушать доверие лошадям при погрузке их в фургон: метод Мэриголд заключался в том, чтобы, так сказать, вспугнуть их наверх, так что некоторые из них дрожали и озирались вокруг расширенными т ужаса глазами, когда я запирал их в стойла.

Она решила поехать на машине в Пиксхилл, чтобы встретить меня и лошадей на новом месте. Четверо ее конюхов ехали со мной. Все они, похоже, были в восторге от идеи переезда, поскольку ночная жизнь Пиксхилла казалась им крайне привлекательной по сравнению с ветрами Солсбери.

В Пиксхилле Мэриголд переоборудовала и модернизировала старые конюшни. Девять их новых обитателей с грохотом и шумом сошли по сходням и проследовали в свое новое жилище под присмотром своего громогласного тренера. Я сгреб навоз в мешки, приготовленные конюхами, и привел фургон в порядок для второй ездки.

Довольная Мэриголд сказала мне, что, поскольку я занимаюсь перевозкой лично, ей нет нужды мотаться взад-вперед весь день, чтобы наблюдать за погрузкой-выгрузкой, и что она впредь полностью мне доверяет. С тем она и вручила мне список. Я поблагодарил ее. Она взглянула на меня вполне благожелательно, и я с удовлетворением подумал, что к концу дня она превратится в моего постоянного клиента.

С такими приятными мыслями я отправился назад в Солсбери, но тут мир в моей душе был вдребезги разбит звонком Джоггера.

– Салют, начальник, – жизнерадостно сказал он, – тут у нас новая парочка расчесок объявилась.

– Джоггер... ты о чем?

– Ракушек, – сказал он с надеждой, – ну какие прилипают к днищам кораблей.

– Ты откуда звонишь? – спросил я.

– Из твоей конторы.

– Там есть кто-то еще?

– Ты быстро соображаешь, ничего не скажешь. Может, хочешь поболтать с констеблем Смитом? А то он тут.

– Стой, – перебил я его, – я, наверное, понял, что ты хотел сказать. Расчески... это присоски, так?

– Наконец-то.

– Вроде ящика для денег?

– Похоже, но не совсем. – Джоггер замолчал, давая мне возможность прислушаться к рокоту голоса Смита. – Констебль Смит, – сказал он, – хочет знать, когда ты вернешься. Говорит, что на того мертвеца был выдан ордер на арест.




Глава 3


Трубку взял Сэнди.

– Какой ордер на арест? За что? – спросил я.

– Мошенничество. Фальшивые чеки. Из гостиниц бегал, не уплатив по счету. Все вроде мелочи. Его разыскивает полиция Ноттингема.

– Скверно, – заметил я.

– Ты его раньше когда-нибудь видел, Фредди?

– Не могу припомнить.

– Он надул парочку букмекеров.

Тут мне пришлось сказать ему, что люди, не платящие букмекерам, вовсе не обязательно мои близкие Друзья.

– Верно, – согласился Сэнди, – но он должен был быть как-то связан со скачками, если попросился в лошадиный фургон.

– Дейв рассказывал, что сначала он приставал к водителю цистерны. Может, он как-то связан с нефтью?

– Очень смешно.

– Сообщи мне о результатах вскрытия, ладно?

– Что ж, хорошо, но сегодня я вряд ли что узнаю.

– Звони в любое время, – сказал я. – Заходи, выпьем.

Он любил наведываться ко мне, потому что я держал его в курсе всякой местной мерзопакостности, которая была мне не по нутру. С другой стороны, с тем, что происходило под моими фургонами, надлежало как следует разобраться, прежде чем рассказывать об этом Сэнди. Я не был уверен, что вообще когда-либо смогу ему рассказать.

Я еще немного поговорил с Джоггером, попросив его обязательно позвонить мне по прибытии из Суррея.

Вздохнув, я услышал, как он положил трубку, и тут же позвонил Мэриголд.

Большую часть пути я думал о “ракушках” и что мне по этому поводу делать. Мне пришло в голову, что я могу попросить совета у знающих людей. Поэтому я припарковал фургон, выудил из кармана записную книжку, нашел там нужный номер, связался с отделом безопасности жокейского клуба на площади Портмен в Лондоне и попросил старшего.

Все профессионалы, связанные со скачками, знали Патрика Винейблза если не в лицо, то по имени. Те, кто нарушал правила, предпочли бы не знать его никогда. Мне повезло, и те грешки, которые за мной числились, не привлекли его внимания, поэтому я мог обратиться к нему за помощью, рассчитывая, что мне поверят.

Мне удалось застать его в офисе, и я спросил, не будет ли он на скачках в Сандауне на следующий день.

– Разумеется, только я еду сегодня, – сказал он. – Так что если дело срочное, приезжай к вечеру. Я поведал ему о гриппе и нехватке водителей.

– Но завтра я пригоню один из моих фургонов в Сандаун, – заметил я.

– Договорились. Около весовой.

– Спасибо большое.

Я снова двинулся в путь, погрузил лошадей в соответствии со списками, отвез их и двух конюхов к Мэриголд. Она громогласно объявила мне, что я должен был взять больше конюхов с девятью лошадьми, я же объяснил, что ее старший конюх сказал, что никого больше нет, что он отправил одного домой с гриппом и что сам тоже паршиво себя чувствует.

– Чтоб его черт побрал, – проскрипела она.

– С вирусом не поспоришь, – миролюбиво заметил я.

– Мы должны сегодня перевезти всех лошадей! – прокричала Мэриголд.

– Да сделаем, не беспокойтесь.

Я вычистил фургон, подбадривающе улыбнулся Мэриголд и в третий раз отправился в путь. Уже двадцать семь доставил, думал я, глядя, как последняя партия лошадей спускается по сходням в свой новый дом, и еще пару раз придется съездить, хотя старший конюх злорадно сообщил мне, что миссис Инглиш ошиблась в подсчете, забыв про свою собственную ездовую клячу и двух необъезженных двухлеток. Обе конюшни находились на расстоянии около тридцати миль друг от друга, и каждая ездка туда-обратно, включая погрузку и разгрузку, занимала около двух часов. К семи вечера, когда уже стемнело, все лошади, кроме забытых Мэриголд, были надежно размещены, и их тренер выглядела усталой, что случалось нечасто, ее старший конюх поддался наконец гриппу и отправился домой, у меня самого тоже все болело.

Поэтому, когда я предложил закончить перевозку следующим утром, леди неохотно, но согласилась. Я слегка чмокнул ее в щеку, хотя в обычной ситуации никогда бы не позволил себе такой вольности, и, к моему огромному удивлению, глаза ее наполнились слезами, которые она попыталась скрыть, энергично тряхнув головой в шерстяной шапке.

– День был тяжелый, – попытался я разрядить обстановку.

– Я так долго его ждала... строила планы... годы.

– Рад, что все обошлось благополучно.

Она одинока, вдруг с изумлением понял я, и этот суровый вид битой ветрами дамы – просто способ разобраться с картами, которые сдала ей жизнь. И еще я понял, что она мой клиент навеки, и порадовался, что сам взялся за эти ездки.

Оставив ее распоряжаться в новых конюшнях, я отогнал девятиместный фургон на ферму, остановился у заправки и заполнил журналы – свой и фургона. В течение дня я несколько раз разговаривал с Изабель и, в частности, узнал, что Джерико Рич действительно появился в офисе, чтобы проверить отчеты. Проверяй-проверяй, подумал я. Я также узнал от Харва, что вся намеченная работа благополучно выполнена, вот только одна из племенных кобыл, которых вез Джоггер, начала жеребиться по дороге в Суррей, и Джоггеру из механика пришлось превратиться в акушерку.

Джоггер в свою очередь поведал мне об этом случае с большим возмущением, потому что конюх в месте назначения отказался трогать кобылу, пока она не кончит жеребиться, так что Джоггер опаздывал с – возвращением в Пиксхилл на два часа. Похоже, Джоггер, которому никогда раньше не приходилось видеть, как рождается жеребенок, нашел это зрелище одновременно поучительным и мерзким.

– Ты знаешь, кобыла съедает всю эту штуку! Я чуть не блеванул.

– Забудь об этом, – посоветовал я ему. – Лучше расскажи, на каких фургонах ты обнаружил коробки.

– Что? А... у Фила и того, на котором сейчас ездит Дейв, значит, это фургон Пат. Только учти, что к тому времени, как я их нашел, большинство уехали, так что могут быть и еще.

Он рассказывал обо всем весело, но ведь это не его дело было под угрозой. К тому времени как я заполнил все журналы, заправился и поставил девятиместный фургон в тот угол, где мы, как правило, основательно моем машины, он еще не вернулся.

Двор был ярко освещен, поэтому я вымыл из шланга фургон и протер окна. Нельзя сказать, что я перетрудился. Здесь, на ферме, вода для мытья подавалась под давлением и потому поступала в виде мелких брызг, что было экономнее и эффективнее, чем просто поливать из шланга.

Уборка внутри фургона заняла больше времени, так как сорок пять лошадей и сопровождавшие их конюхи оставили свои следы, несмотря на то что пол подметался несколько раз в течение дня. К тому времени как я протер полы хлоркой и закрепил болты на всех перегородках, подготовив фургон к завтрашнему дню, я валился с ног от усталости.

Передняя кабина была в страшном беспорядке. Кругом валялись смятые обертки от бутербродов, а также веревки, упряжь и всякие другие приспособления, извлеченные из ящика под сиденьем и брошенные как попало.

Я открыл ящик и уложил все на место. Даже внутри ящика я обнаружил остатки еды. Я вынул оттуда небольшой бумажный пакет и вместо него положил пару свернутых лошадиных попон. Захлопнув крышку, я снова обратил внимание на вчерашнее пятно на сиденье и подумал, как бы от него избавиться, не меняя всю обивку. Правда, никто из конюхов, сидевших там сегодня, не жаловался, но ведь они ничего не знали о последней поездке Кевина Кейта Огдена.

Печально улыбаясь, я смел мусор в мешок, которым я обязательно снабжал конюхов, но который они упорно игнорировали, и поставил его рядом с бумажным пакетом. Его я тоже хотел поначалу отправить в мешок, но передумал, так как его вес говорил о том, что там что-то есть. Я нашел в нем термос и пакет с несъеденными бутербродами. Зевая, я решил, что завтра утром верну все это конюхам Мэриголд, неважно, поеду ли я сам или кого пошлю.

Наконец я загнал фургон на его обычное парковочное место, позакрывал все двери, выбросил мешок в наш мусоросборник и отнес термос и пакет в контору, где я ввел мой отчет за день в компьютер Изабель. Я еще немного посидел, выводя на экран данные относительно завтрашнего дня, пытаясь сообразить, хватит ли нам завтра водителей, и от души надеясь, что никто больше не заболеет.

Позвонил Джоггеру, узнать, где он. “В десяти минутах от пивнушки”, – сказал он. “Пивнушка” – родной дом Джоггера – означала местный кабачок, где он пьянствовал со своими дружками каждый вечер. “Десять минут до пивнушки” означало приблизительно двенадцать минут до фермы.

– Не задерживайся в пути, – попросил я.

В ожидании Джоггера я еще раз просмотрел компьютерные данные на завтра, вернее то, что было туда введено до ухода Изабель и Розы в четыре часа.

Единственным нарушением графика было то, что кобылы Майкла Уотермида отправились в Ньюмаркет на полтора часа позже.

Найджел сообщил, доложил мне экран, что конюхи из Ньюмаркета приехали только в пол-одиннадцатого. Тесса накануне заказала фургон на девять. Найджел отправился в путь в одиннадцать. Время прибытия в Ньюмаркет – полвторого. Из Ньюмаркета уехал в два тридцать.

Найджел добрался обратно без происшествий, и его чистый, сверкающий фургон стоял на привычном месте.

Вышеупомянутая Тесса была дочерью Майкла, так что ничьи головы не полетят из-за этой ошибки. Путаница во времени случалась довольно часто Если это самое худшее из случившегося, то нынешний день был почти идеальным рабочим днем.

Последняя информация Изабель гласила: “Мистер Рич прибыл лично и проверил все отчеты по перевозке. Остался доволен”.

Свет фар машины Джоггера осветил калитку, и вскоре он сам появился у заправочной колонки. Я вышел ему навстречу и обнаружил, что он еще не пришел в себя после столкновения с кровавой реальностью деторождения. Мне самому приходилось наблюдать рождение жеребят и других животных, но никогда, насколько я мог припомнить, рождение человеческого детеныша. Интересно, какое впечатление это на меня бы произвело? Мой единственный ребенок, дочь, родился в мое отсутствие, и родила ее женщина, убедившая другого мужчину, что это его ребенок, и быстро вышедшая за него замуж. Я иногда видел эту семью, в которой появилось еще двое детей, но особых отцовских чувств не испытывал и знал, что никогда не буду пытаться доказать истину.

Джоггер заправился, переехал на мойку и, ворча, все убрал и вымыл. Подозревая, что, если я прерву его, он бросит работу на полдороге, я дождался, пока он не закончит, и только тогда задал следующий вопрос:

– Где именно находятся эти ракушки-коробки?

– В темноте ты их ни за что не разглядишь, – ответил он, шмыгая носом.

– Джоггер...

– Ну, чего уж, их и при ясном свете ты не очень разглядишь, – он вытер нос тыльной стороной ладони, – если, конечно, не захочешь подлезть туда на салазках и с фонарем.

– Не захочу.

– Так я и думал.

– Расскажи мне о них.

Он пошел вдоль ряда машин вместе со мной.

– Фургон Фила. Его над ямой смотрел. Там у него над задним баком для горючего укреплен такой контейнер вроде трубы, как раз между баком и полом фургона. Он закрыт бортами фургона, так что ты его не увидишь ни спереди, ни сзади, если просто так заглянешь под низ. Хитро придумано. Я нахмурился.

– А что там может поместиться?

– Откуда мне знать? Несколько футбольных мячей, к примеру. Сейчас-то там пусто. У трубы, должно быть, есть крышка с нарезкой, только сейчас ее тоже нет.

Фил водил шестиместный суперклассный фургон, половина моего парка состояла из таких. В нем можно с большими удобствами перевозить шесть лошадей, в нем очень просторная кабина и вообще много места, так что при необходимости можно поставить и седьмую лошадь поперек фургона. Мне такие фургоны нравились куда больше, чем длинные девятиместные. Полдюжины мячей под днищем в трубе – такое предположение звучало дико и совершенно не правдоподобно.

– Вон фургон Пат, – указал Джоггер пальцем, – Дейв еще на нем кобыл возил, помнишь? – Он замолчал, видимо, вспомнив свой тяжелый опыт общения с жеребыми кобылами. – И не проси меня больше никогда возить этих кобыл.

– Да ладно, Джоггер. Ну что насчет фургона Пат? Этот фургон был поменьше, только на четыре лошади. У меня было пять таких. Они более маневренны и менее прожорливы. Когда наступал сезон гладких скачек, фургон Пат всегда арендовал один пиксхиллский тренер, маниакально отказывающийся перевозить своих лошадей в одном и том же фургоне с чужими лошадьми. Фургон Пат часто отправлялся за границу, хотя в этих случаях за рулем сидела не Пат.

– Там вон, под низом, еще одна труба приляпана, такая же. С навинчивающейся крышкой, и крышка у этой на месте.

– Давно там? Грязная?

– Не-а!

– Может, я с утра взгляну. И, Джоггер, держи язык за зубами. Если начнешь болтать об этом в пивнушке, вспугнешь того, кто их туда приляпал, и мы никогда не узнаем, что все это значит.

Он понимал, что я прав. Сказал, что будет нем, как алтарь (алтарь-кадило-могила), и я снова засомневался, на сколько кружек хватит его сдержанности.



* * *



В субботу утром я на четырехместном фургоне поехал в Солсбери, забрал разношерстных лошадей Мэриголд и к девяти часам доставил их. И только по дороге я вспомнил, что забыл прихватить с собой пакет с обедом ее конюхов. Когда я сказал ей об этом, она громогласно спросила своих служащих, но хозяина не нашлось – Выкинь, – распорядилась она. – Я в Донкастер лошадей посылаю. Отвезешь?

Скачки в Донкастере, которые должны были состояться через двенадцать дней, считались престижными и открывали сезон гладких скачек. Я уверил Мэриголд, что буду счастлив перевезти все, что она захочет, куда ей будет угодно.

– Только в отдельном фургоне, – прибавила она. – Не хочу, чтобы они подхватили какую-нибудь заразу из других конюшен. Никогда такого не позволяла.

– Договорились, – сказал я.

– Вот и хорошо. – Она слегка улыбнулась, скорее глазами, чем губами. Для нее это было все равно что закрепить договоренность рукопожатием.

Вернувшись домой, я попил кофе, съел кукурузные хлопья, поговорил с Харвом, потом с Джоггером (“Ни одной птичке ничего не сболтнул в пивнушке”), проверил дневной график и снова перетасовал водителей, засадив Дейва и Джоггера за руль.

Как Фил ни упирался, я перебросил его на девятиместный фургон, а сам сел за руль его шестиместного, который должен был собрать лошадей для скачек с препятствиями из трех разных конюшен и отвезти их вместе с конюхами в Сандаун на скачки, назначенные на вторую половину дня.

Я уж и не помню, сколько раз приходил первым к финишу в скачках с препятствиями на сандаунском ипподроме. Его скаковая дорожка настолько врезалась в мою память, что я, наверное, смог бы пройти ее с завязанными глазами. Во всяком случае, в моих бесконечных снах я вполне справлялся со всеми ее сложностями. Именно этот ипподром будил во мне безысходную тоску по тому тесному мирку, который я потерял, по той интимной, тело к телу, близости с мощным сгустком энергии, слиянию духа, мужества и целеустремленности. Разговаривая с посторонними, можно утверждать, что скачки – такая же работа, как и любая другая, но при более близком рассмотрении становится ясно, что это не правда. Преодоление препятствий на лошади на скорости в тридцать и больше миль в час лично меня приводило в такой душевный восторг, какого я никогда не испытывал в других ситуациях. Каждому свое, так я думал. По мне – высокие препятствия и мощные лошади.

Теперь я чувствовал себя в Сандауне чужим. Обидно, ничего не скажешь, но это горькая правда, как ни крути.

Как и договаривались, Патрик Винейблз ждал меня у весовой.

Начальник службы безопасности на скачках был высок и худ, глаза имел вполне подходящие, ястребиные, и – ходили слухи – в свое время занимался “чем-то в контрразведке”, хотя никаких подробностей никто не знал. Ипподромовские остряки утверждали, что он является помесью детектора лжи и пиявки, так как никому еще не удавалось его одурачить или отвязаться от него.

Как и многие до него, он руководил своим сравнительно небольшим отделом умело и решительно, и в огромной степени благодаря его усилиям дела на скачках велись относительно честно. Он нюхом чувствовал всяческие хитрости еще до того, как они приходили кому-то в голову.

Он поприветствовал меня с той небрежной дружелюбностью, которую никогда не стоило путать с доверием, и, взглянув на часы, сказал:

– У тебя пять минут, Фредди. Хватит? Подразумевалось: будь краток. Поставленный в такие рамки и видя, что у него нет времени, я начал колебаться, стоило ли мне вообще затевать это дело с советами.

– Ну, не так уж все и важно, – промямлил я. Мои колебания имели обратный эффект: посмотрев на меня более внимательно, он велел мне следовать за ним и через весовую привел в маленькую комнату, где, кроме стола и двух стульев, практически ничего не было.

Закрыв дверь, он приказал:

– Садись и выкладывай.

И я рассказал ему о трех ящиках, которые Джоггер уже успел найти под фургонами.

– Не знаю, когда их установили и что в них перевозили. Мой механик говорит, что не может поклясться, что не найдет еще несколько. Они здорово хорошо спрятаны. – Я немного помолчал. – С кем-нибудь еще такое случалось?

Он отрицательно покачал головой.

– Я, во всяком случае, не знаю. Ты в полицию ходил?

– Нет.

– А почему?

– Любопытство, наверное. Хочется узнать, кто это меня использует и для чего.

Он задумался, разглядывая мою физиономию.

– А ты используешь меня в качестве страховки, – промолвил он наконец, – на тот случай, если какой-нибудь твой фургон прихватят на контрабанде.

Я не стал отрицать очевидное.

– Все равно хочу их сам поймать.

– Гм. – Он пожевал губами. – Мой совет, брось ты это дело.

– Не могу же я просто сидеть сложа руки, – запротестовал я.

– Дай мне подумать.

– Спасибо, – сказал я.

– Полагаю, – нахмурился он, – здесь нет никакой связи с тем человеком, что умер в одном из твоих фургонов? Я слышал об этой истории.

– Право, не знаю. – Я рассказал ему о госте в маске. – Представления не имею, что он искал. Если что-то из того, что принадлежало покойнику, то явно зря, полиция все забрала. Потом я подумал, а не хочет ли он что-нибудь оставить? Он был весь в грязи и пыли, и я решил, что он валялся на земле, и попросил механика проверить, не прикрепил ли он чего под фургоном.

– Ты думаешь, это его работа?

– Нет. Тот контейнер был там давно, весь покрыт грязью и смазкой.

Еще я рассказал ему, что у фургона, на котором я в тот день ездил в Сандаун, над топливным баком была закреплена вместительная труба.

– Ее трудно заметить, даже если специально искать, просто глядя снизу вверх, – объяснил я. – Фургоны построены по принципу вагонов, у них борта значительно ниже шасси. Для аэродинамики и красоты. Да вы, наверное, знаете сами. Мои строили в Ламборне. Очень хороши. Короче, борта прикрывают все механизмы, расположенные под фургоном. Там и бомбу можно спрятать.

– Я понимаю, – заверил он меня. – А ты бомб боишься?

– Тут скорее наркотики.

Патрик Винейблз взглянул на часы и поднялся.

– Мне пора, – сказал он. – Приходи в весовую после последнего забега.

Я кивнул вслед его удаляющейся спине. Интересно, как он поступит – отмахнется или заинтересуется? Он должен решить этот вопрос в течение дня, но после разговора с ним я пришел к твердому заключению, что мне и в самом деле необходимо выяснить, что происходит, с его помощью или самостоятельно.

Я вышел на свежий воздух и провел большую часть дня в разговорах, иногда весьма полезных для дела, но. Бог ты мой, как все это было далеко от горячки скачек, смены цветов, взвешивания до и после, спешки, скачек, снова смены цветов!.. Ладно, что там. Есть во всем этом и свои плюсы. Мне теперь не нужно голодать, чтобы искусственно держать минимальный вес, ломать кости и прятать синяки, бояться проиграть крупные скачки, потерять хороших хозяев, струсить или лишиться работы. Сейчас я свободен так, как никогда раньше. Что с того, что и сейчас мне приходится угождать владельцам и тренерам. Почти всем, кто хочет преуспеть, приходится кому-либо угождать: актерам – публике, которая платит, президентам и премьер-министрам – своему народу.

В такие дни, как в Сандауне, я начинал замечать, что веду себя так же, как мои водители, в том смысле, что я с особым пристрастием присматривался именно к тем лошадям, которых сам привез на скачки. И торжествовал, если среди них оказывался победитель. Если же лошадь погибала, и такое случается на скачках, водитель возвращался домой в глубокой депрессии. Это несомненное, хоть и необоснованное чувство собственника заметно сказывалось на том, насколько весело, быстро и тщательно готовились фургоны в обратный путь.

Пара лошадей из тех, что я привез в тот день, принадлежала тренеру, у которого раньше я несколько раз работал жокеем, так что нет ничего удивительного в том, что мне пришлось принять участие в разговоре с ним и его женой.

Бенджи и Дот Ашер, как всегда, ссорились. Когда я проходил мимо, Бенджи ухватил меня за рукав.

– Фредди, – потребовал он, – скажи этой женщине, в каком году застрелился Фред Арчер. Она говорит, в 1890-м. Я говорю, что это чушь.

Я взглянул на Дот, лицо которой носило смешанное выражение покорности судьбе и волнения. Долгие годы жизни с этим вспыльчивым человеком оставили на нем глубокий след, скрыть который не могли даже ее нечастые улыбки. И хотя они, образно говоря, постоянно плевали друг другу в лицо, во всяком случае, за период моего с ними знакомства, они упрямо продолжали жить вместе.

И он, и она были необычайно хороши собой и умны, что делало ситуацию еще более нелепой. И тот, и другая великолепно одевались, им было где-то за сорок, и их везде охотно принимали. Пятнадцать лет назад я бы сказал, что их брак распадется через пять минут, – лишнее подтверждение тому, как ошибочно могут судить о браке посторонние.

– Ну? – напирал Бенджи.

– Не помню, – дипломатично сказал я, хотя прекрасно знал, что произошло это в 1886 году, когда этому блестящему жокею-чемпиону было двадцать девять лет. Он выиграл 2749 скачек и всегда ездил только по железной дороге.

– Никакой от тебя пользы, – заметил Бенджи, а Дот с облегчением вздохнула.

Бенджи переменил тему, и в его голосе зазвучали хозяйские нотки.

– С лошадьми все в порядке?

– Разумеется.

– Конюх сказал, ты сам вел фургон. Я кивнул.

– Три шофера свалились с гриппом.

Многие тренеры выходили во двор, чтобы лично проследить за погрузкой лошадей, но Бенджи почти никогда так не поступал. Его метод руководства заключался в воплях из окна, если что-то ему не нравилось, а это, как я заметил, случалось часто. У Бенджи чаще, чем у других тренеров, менялись конюхи. Его старший конюх, который должен был сопровождать беговых лошадей в Сандаун, уволился только накануне.

Бенджи спросил, знаю ли я об этой неприятности. Да, подтвердил я, мне говорили.

– Тогда сделай одолжение. Оседлай моих лошадей и проведи их по кругу.

В подобной ситуации большинство тренеров сами занялись бы своими лошадьми, но не Бенджи. По моим наблюдениям, он вообще старался их не касаться. Тут уж я запоздало сообразил, что вопрос о Фреде Арчере был только предлогом, на самом деле я был нужен ему как работник.

Я сказал, что с удовольствием оседлаю лошадей. И по сути дела, не соврал.

– Чудно, – удовлетворенно заметил он. В результате я работал, а он и Дот болтали сначала с владельцем фаворита, а позднее с хозяином лошади, считавшейся фаворитом номер два. Первая лошадь не выиграла вообще никаких медалей, а вторая пришла первой. Как всегда в таких случаях, в тесном помещении, где расседлывали лошадь-победителя, красивое лицо Бенджи покраснело и покрылось потом, как будто он испытывал наслаждение, сходное с оргазмом. Владельцы ласково гладили лошадь. Дот совершенно серьезно сказала мне, что из меня получится хороший старший конюх. Я улыбнулся.

– Господи, что это я говорю!

– Ты права, – подтвердил я.

Было в Дот что-то, чего я никак не мог понять, какая-то глубокая сдержанность. Через пятнадцать лет я знал ее не больше, чем в первый день знакомства.

По всеобщему разумению, странные методы тренировки лошадей у Бенджи являлись результатом того, что ему не было необходимости зарабатывать этим делом деньги. Он унаследовал многие миллионы и, кроме того, занимался покупкой лошадей за границей, где их тренировали другие. Эти лошади выигрывали для Бенджи больше скачек во Франции и Италии, чем те, которых он держал в Англии. Как многие другие владельцы, Бенджи предпочитал участвовать в скачках на материке, где призовой фонд был больше, но жить он продолжал в Пиксхилле и в качестве хобби тренировал чужих лошадей, а также пользовался моим транспортом для их перевозки, что меня вполне устраивало.

Они пригласили меня выпить: двойной джин для них, тоник для меня. Чего я не мог, так это рисковать водительскими правами.

Бенджи сказал:

– У меня в Италии жеребец лодыжку потянул. Хочу его сюда привезти, пусть полечится и отдохнет. Съездишь?

– С удовольствием.

– Договорились. Позже скажу когда. – Он похлопал меня по плечу. – Ты неплохо управляешься с этими фургонами. Тебе можно доверять, верно, Дот?

Дот кивнула.

– Что ж... спасибо, – сказал я.

Так или иначе, день прошел быстро, и, когда кончился последний заезд, я уже ждал Патрика Винейблза около весовой. По тому, как он подбежал к весовой, было видно, что он торопится.

– Фредди, – начал он, – ты вчера говорил, что у тебя не хватает водителей. Я верно тебя понял?

– У троих грипп, а один уволился.

– Так-так. Тогда предлагаю прислать тебе запасного шофера, который заодно займется твоими проблемами.

Предложение не привело меня в восторг.

– Он должен знать работу, – с сомнением заметил я.

– Это она. Увидишь, она дело знает. Я договорюсь, чтобы она приехала в Пиксхилл завтра утром. Покажи ей, что и как, и пусть она действует.

Я поблагодарил его без особого энтузиазма. Он слегка улыбнулся и сказал:

– Пусть попробует. Попытка не пытка, верно? Я не был в этом уверен, но ведь я сам попросил его помочь и теперь не мог идти на попятный. Он поспешил сообщить мне последнюю новость:

– Я дал ей твой адрес.

Он исчез прежде, чем я успел спросить, как ее зовут, хотя вряд ли это имело значение. Я только понадеялся, что у нее хватит сообразительности приехать раньше, чем мне надо будет уходить на обед к Моди Уотермид.



* * *



Звали ее Нина Янг. Она влетела в мой двор в девять утра, застав меня небритым, в халате, за газетами, кофе и кукурузными хлопьями.

Я открыл дверь на звонок, не сразу сообразив, кто это.

Явилась она в алом “Мерседесе”. Хоть она была немолода, на ней были обтягивающие джинсы, белая блузка с романтически широкими рукавами, вышитая шерстяная жилетка и тяжелые золотые цепочки. Пахло от нее дорогими духами. Блестящие темные волосы искусно подстрижены. Своими высокими скулами, длинной шеей и спокойными глазами она напомнила мне портреты благородных предков – такие профили люди имели триста лет назад. По мне, на работягу-шофера она мало походила.

– Патрик Винейблз посоветовал приехать пораньше, – сказала она, протягивая мне руку с отличным маникюром. У нее были манеры человека, усвоившего правила поведения в обществе еще в колыбели. С моей мужской, шовинистической точки зрения, ее единственным недостатком был возраст – где-то около сорока пяти.

– Заходите, – пригласил я, пропуская ее и думая, что даже если она не поможет мне решить мои проблемы, то уж интерьер украсит здорово.

– Фредди Крофт. – сказала она с таким выражением, как будто ожил вырезанный из картона человек. – Собственной персоной.

– Выходит, так, – согласился я. – Кофе хотите?

– Спасибо, нет. Вы слегка раздражены, или мне это кажется?

– Кажется. – Я проводил ее в гостиную и предоставил любой стул на выбор.

Она предпочла глубокое кресло и положила ногу на ногу, продемонстрировав изящные щиколотки над кожаными туфлями с пряжками. Из большой сумки той же генеалогии она извлекла маленькую книжечку и помахала ею в моем направлении.

– Водительские права, включая разрешение на перевозку крупных грузов, – уверила она меня. – Все в полном порядке.

– Он бы вас без этого не послал. А как они к вам попали?

– Возила своих гунтеров <Гунтер – охотничья лошадь.>, – сказала она как бы между прочим. – А также лошадей на выездку и скачки. Есть еще вопросы?

Судя по всему, она водила роскошные фургоны, имеющие просторное жилое помещение перед стойлами, этакий мотель-люкс на колесах. Такие можно часто видеть на соревнованиях по конкуру в Бадминтоне и Бурли. По-видимому, она была известна в этом мире, слишком многие знали ее в лицо, что вряд ли было удобно в данном случае.

– Может, я вас знаю? – предположил я.

– Не думаю. Я не участвую в скачках.

– Да, – заметил я робко, – но, работая здесь, вам не мешало бы знать, где находятся ипподромы.

– Патрик сказал, у вас есть карта.

“Патрик, – подумал я, – совсем сошел с ума”. Она явно развлекалась, наблюдая за моими очевидными сомнениями.

– Мои фургоны – это только транспортное средство, – заметил я. – Никаких там холодильников, плит или туалетов.

– У них двигатели “Мерседес”, верно? Я удивился и утвердительно кивнул.

– Я – хороший водитель. Я ей поверил.

– Тогда договорились, – сказал я.

Еще я подумал, что неважно, какой она сыщик, а вот еще пара рук на руле мне нужна позарез. Мне страшно было подумать, что скажут о ней Харв и Джоггер.

– Ну и прекрасно, – буднично сказала она и после секундной паузы спросила:

– Вы получаете “Лошади и гончие”?

Я взял со стола последний непрочитанный номер журнала и подал ей. Она быстро пролистала его, пока не дошла до многочисленных частных объявлений в конце. Нашла раздел, посвященный перевозкам лошадей, где я раз в месяц рекламирую свою фирму, и постучала по странице розовым ногтем.

– Патрик спрашивал, видели ли вы это? Я взял из ее рук журнал и прочитал указанное место. В рамке, шириной в одну колонку, было напечатано простое объявление:



ПРОБЛЕМЫ С ТРАНСПОРТОМ?

Можем помочь.

Все, что пожелаете.



Далее следовал номер телефона.

Я нахмурился.

– Да, видел. Оно повторяется время от времени. Довольно бессмысленное, по-моему.

– Патрик хочет, чтобы я проверила.

– Никто, – возразил я, – не станет рекламировать услуги по перевозке контрабанды. Это немыслимо.

– Может, стоит попробовать?

Я передал ей радиотелефон.

– Пробуйте.

Она набрала номер, послушала, сморщила нос и выключила аппарат.

– Автоответчик, – коротко отрапортовала она. – Назовите имя и номер телефона, вам перезвонят.

– Мужской голос или женский?

– Мужской.

Мы молча посмотрели друг на друга. Хоть я и не видел ничего зловещего в данном объявлении, я предложил:

– Может, Патрик Винейблз использует свои связи в “Лошадях и гончих” и выяснит, кто заказывал это объявление?

Она кивнула.

– Он собирается сделать это завтра. Несмотря на мои сомнения, это впечатляло, и я пошел к столу, чтобы свериться с графиком.

– Я должен завтра отправить два фургона на скачки в Тонтон, – заметил я. – Пат, одна из моих водителей, больна гриппом. Вы можете взять ее фургон. Он на четыре лошади, но вам придется везти только трех. Можно ехать за другим фургоном, тоже направляющимся в Тонтон, так вы прибудете вовремя и куда надо. Забрать лошадей я пошлю с вами Дейва. Он хорошо знает эту конюшню. Потом завезете Дейва на ферму и поедете за другим фургоном.

– Хорошо.

– Лучше бы не приезжать на работу в этой вашей машине.

Она улыбнулась, сверкнув зубами.

– Утром вы меня с трудом узнаете. Как мне к вам обращаться? Сэр?

– Фредди сойдет. А мне к вам?

– Нина.

Она поднялась, высокая, собранная, каждый ее дюйм – полная противоположность тому, что требовалось мне. Ездка в Тонтон, решил я, будет для нее первой и последней, особенно когда дело дойдет до чистки фургона по возвращении домой. Она пожала мне руку – ее рука была сильной и сухой – и не торопясь направилась к машине. Я проводил ее до дверей и посмотрел, как алое чудо с типично мерседесовским сытым урчанием выезжает со двора.

О зарплате, вспомнил я, никто и не обмолвился. Роза потребует от меня данные. Даже выполняя секретное задание Жокейского клуба, не удастся обойтись без бумажной волокиты.

С точки зрения занятости воскресенья – относительно тихие дни, только половина фургонов в разгоне. И в это воскресенье тоже можно было подумать о недостатке водителей: Харв, Джоггер и Дейв, а также кое-кто еще могли взять выходной. Многие водители любят работать по субботам и воскресеньям, так как получают больше, но мне повезло с ними, как с командой, поскольку все они не любили, когда работа уходила к конкурирующей фирме, и готовы были работать в свой законный выходной, лишь бы избежать этого. Закон четко устанавливал периодичность работы и отдыха, и мне иногда с трудом удавалось убедить их, что меня могут оштрафовать, если они уж слишком явно нарушат его.

Как и все, связанное со скачками, работа на лошадиных фургонах была скорее образом жизни, чем способом зарабатывать деньги, так что здесь работали только те, кому это нравилось. Еще требовались выносливость, чувство юмора и умение приспосабливаться. Бретт явно занялся не своим делом.

Слухи о его уходе быстро распространились среди заинтересованной публики, и еще до одиннадцати утра объявились два претендента на его место. Я отказал обоим: один сменил слишком много мест работы, а второму было уже за шестьдесят, и он не выдержал бы физических нагрузок и не смог бы работать сколь-либо продолжительное время.

Я позвонил Харву и объявил ему, что вместо Пат временно нанял женщину-шофера, пока та не выздоровеет. Она поедет в Тонтон, куда должна была ехать Пат.

– Ладно, – ответил ничего не подозревающий Харв.

Наступающая неделя предполагалась менее загруженной, чем предыдущая, что в данных обстоятельствах было неплохо. Я смогу спокойно поехать в Челтенгем на скачки и понаблюдать, как другие везунчики завоевывают золотой кубок и ломают себе шеи.

Джерико Рич своим телефонным звонком оторвал меня от бесполезных сожалений.

– Значит, ты благополучно доставил моих жеребых кобыл в Ньюмаркет, так? – проорал он.

– Так, Джерико, – ответил я, слегка отодвинув трубку от уха.

– Чтоб ты знал, я там у тебя все проверил в конторе. Добрая работа. Рад тебе это сказать.

“Надо же, – подумал я. – Не иначе как медведь в лесу сдох”.

– У меня есть дочь, – громогласно заявил он.

– Да... гм... я знаю, встречал ее на скачках.

– Она купила лошадь для конкура. Чертовски сложное имя. Никак не могу запомнить. Она во Франции. Пошли туда фургон, ладно?

– С удовольствием, Джерико. Куда и когда?

– Сама скажет. Позвони ей. Я согласился заплатить за перевозку, если ты поедешь. Так что ей придется оказать тебе эту честь. – Он громко рассмеялся. – Только не посылай того водителя. Который подобрал покойника.

– Он у меня больше не работает, – заверил я. – Разве вам мои девушки не сказали?

– По правде говоря, сказали. – Он продиктовал мне номер телефона дочери. – Сейчас же ей и позвони. Зачем откладывать?

– Спасибо, Джерико.

Я позвонил дочери, как и было приказано, и записал все детали, касающиеся лошади: возраст, пол, цвет, цена – все, что потребуется при оформлении бумаг на лошадь и для сведения водителя. Она говорила четко, без суеты, свойственной ее отцу. Просто попросила привезти лошадь как можно быстрее, чтобы у нее осталось время потренироваться перед началом сезона. Еще она дала мне телефон и адрес во Франции и спросила, не могу ли я послать за лошадью грума.

– У меня здесь есть подходящий человек, – предложил я, – которому я доверяю.

– Вот и прекрасно. Счет пошлите отцу.

Я сказал, что так и сделаю, и, надо отдать ему справедливость, Джерико платил аккуратно. Как правило, я посылал счета тренерам за перевозку всех лошадей, а они уже производили расчеты с каждым владельцем в отдельности. Но Джерико предпочитал получать счета сам. Поскольку он не доверял всем работающим на него людям, он боялся, что тренеры потребуют с него больше, чем заплатили сами.

В принципе люди имеют привычку обвинять других в том, что они сделали бы сами. Бесчестье начинается с самих себя.

Когда-то он обвинил меня в том, что я взял взятку у букмекера и проиграл на его лошади в скачках с препятствиями. Я очень вежливо сказал ему, что никогда впредь не буду выступать на его лошадях. Неделю спустя он, как ни в чем не бывало, предложил мне огромный аванс при условии, что я соглашусь скакать на его лошадях в скачках с препятствиями весь следующий сезон. В конце концов мы пришли к общему знаменателю: я перестал обращать внимание на его вопли, а он дарил мне роскошные подарки, если я выигрывал. Наши нынешние отношения были весьма сдержанными.

Я мельком взглянул на часы и переключился на Изабель, которая принимала заказы по воскресеньям, если мне было некогда. Затем я занялся такими мирными делами, как одевание, уборка и тому подобное... Я также сходил в сад, чтобы нарвать цветов. Последнее явилось результатом понукания моих отсутствующих сестры и брата, полагавших, что следует время от времени возлагать цветы на могилы усопших родителей. Так уж получилось, что я, младший в семье, унаследовал родительский дом, жил недалеко от кладбища, и они считали, что именно я должен рвать цветы и носить их на могилу. Для них главным было, чтобы цветы рвались только в этом саду. Покупные не годились.

В эту первую неделю марта в саду практически ничего не было, кроме нарциссов, нескольких крокусов и одинокого раннего гиацинта среди вечнозеленого кустарника. Все это я и отвез на старое кладбище на холме, где мы некоторое время назад, с интервалом в два года, и похоронили своих родителей.

Честно говоря, повинность эта никогда меня не тяготила. И хотя могила располагалась на холме, вид оттуда открывался такой, что стоило забираться так высоко. Поскольку никакого их присутствия я не ощущал, я привык оставлять там цветы, как знак признательности за мое счастливое детство.

Разумеется, цветы завянут. Но я их принес, это главное.

Прием у Моди Уотермид начался в саду, освещенном ярким весенним солнцем, где ее младшие дети и дети гостей прыгали на батуте, а те, что постарше, играли в теннис. Поскольку просто стоять и смотреть было еще немного прохладно, те, кто слабее духом, потянулись через садовую дверь в гостиную, где их ждали яркий огонь в камине и изобретенный Моди коктейль из шампанского – на кусочек сахара на дне бокала наливался горький тоник, а затем бокал до верха наполнялся холодным розовым шампанским.

Бенджи и Дот, оба в длинных брюках, играли на жестком корте, непрерывно споря, в ауте был мяч или нет. Мы присоединились к ним, образовав малоспортивные смешанные пары. Меня и Дот очень быстро переспорили Бенджи и Тесса, дочь Уотермидов. Бенджи и Тесса использовали свою парную игру таким способом, что Дот шипела от злости, в результате чего я развеселился, и мы проиграли.

В игре против победителей, Бенджи и Тессы, нас сменили Эд, сын Уотермидов, и Лорна, сестра Моди. Дот все еще злилась, но я уговорил ее пройти в гостиную, где явно прибавилось народу и уровень шума уже не позволял различить отдельные голоса.

Моди протянула мне стакан и дружески улыбнулась голубыми глазами, что, как всегда, тут же направило мои мысли в русло прелюбодеяния. Она прекрасно знала о моей дилемме и не оставляла попыток переадресовать мои чувства своей сестре Лорне, которая, хоть и была похожа на Моди платиновыми волосами, тонкой талией и бесконечными ногами, ничем меня не привлекала, разве что чисто физически. С Моди было весело, Лорна же вечно по поводу чего-нибудь беспокоилась. Моди любила посмеяться, Лорна же стойко боролась за достижение достойной цели. Моди жарила картошку, Лорна же постоянно следила за своим весом. Моди считала, что я подхожу для Лорны, но сам я вовсе к тому не рвался, понимая, что все кончится скукой смертной и в конце концов – катастрофой. С моей точки зрения, Лорна бы великолепно подошла Брюсу Фаруэю.

В данный момент сам достопочтенный доктор с бокалом в руке стоял около камина с мужем Моди. Пузырьки в его бокале были бесцветны. Скорее всего минералка, подумал я.

Моди проследила за моим взглядом и ответила на мой невысказанный вопрос.

– Майкл решил, что, поскольку он скорее всего останется в Пиксхилле, стоит продемонстрировать почтенному доктору, что не все среди нас мошенники и дураки.

Я улыбнулся.

– Ему придется нелегко, если он попытается быть высокомерным с Майклом, это уж точно.

– Зря ты так уверен.

Я перенес свое внимание на женщину, беседующую с Дот, светловолосую, как Моди, голубоглазую, как Моди, легкомысленную левшу, пианистку тридцати восьми лет от роду.

– Ты ее знаешь? – спросила Моди, снова проследив за моим взглядом. – Сюзан Палмерстоун. Вся ее семья – здешние.

Я кивнул.

– Когда-то я выступал на лошадях ее отца.

– Правда? Я все забываю, что ты был жокеем. Как и многие другие жены тренеров, занимающихся гладкими скачками, Моди редко ходила на скачки с препятствиями. Я и познакомился с ними только потому, что занимался перевозками лошадей.

Сюзан Палмерстоун заметила меня через всю комнату и вскоре подошла поздороваться.

– Привет, – сказала она. – Хьюго и дети тоже здесь.

– Я видел детей на батуте.

– Верно.

Моди, которой этот разговор был неинтересен, отошла к Дот.

– Я не предполагала, что и ты здесь будешь, – сказала Сюзан. – Мы не очень хорошо знаем Уотермидов. Я бы предпочла отказаться от приглашения.

– Да все в порядке, какое это имеет значение.

– Никакого, конечно... только кто-то сказал Хьюго, что у него не может быть ребенка с карими глазами, и он всю неделю ни о чем другом не может говорить.

– Хьюго рыжий с зелеными глазами. Его ребенок мог быть похож на его предков.

– Решила, что лучше тебя предупредить. А то он как одержимый.

– Ладно.

Из сада пришли игроки в теннис вместе с Хьюго Палмерстоуном, который присматривал за детьми. Через окно я мог видеть свою дочь, которая стояла на траве, руки в боки, с беспощадной критикой разглядывая своих светловолосых братьев, сражающихся с батутом. У Синдерс, моей девятилетней дочери, были карие глаза и темные волнистые волосы, совсем как у меня.

Я бы женился на Сюзан. Я любил ее и был просто раздавлен, когда она предпочла Хьюго. Но все давно прошло, от чувств не осталось и следа. Трудно даже припомнить, что я тогда чувствовал. И я не хотел, чтобы давно забытое прошлое легло тенью на жизнь этого ребенка.

Сюзан отошла от меня как раз в тот момент, когда Хьюго вошел в комнату. Он тут же сообразил, что мы разговаривали, и направился прямо ко мне. Выражение его лица не обещало ничего хорошего.

– Давай выйдем, – коротко сказал он, остановившись в метре от меня. – Сейчас.

Я мог бы отказаться, но считал, может быть ошибочно, что, если я не дам ему возможности выговориться, это будет его мучить и в результате скажется на его семье. Поэтому я потихоньку припарковал свой бокал и проследовал за ним на лужайку.

– Я могу тебя убить, – заявил он. Ну что я мог ему на это ответить? И я промолчал, а он с горечью заметил:

– Моя тетка, чертова кукла, говорит, чтоб я открыл глаза пошире. “Экс-жокей моего тестя! Ты только взгляни на него, – говорит она. – И маленько посчитай. Синдерс родилась через семь месяцев после вашей женитьбы. Пошевели мозгами”.

– Твоя тетка оказала тебе плохую услугу.

Разумеется, он понимал, что я прав, но злился-то он на меня.

– Она моя дочь, – буркнул он. Я взглянул на Синдерс, с восторгом кувыркавшуюся на батуте.

– Конечно, – согласился я.

– Я видел, как она родилась. Она моя, я люблю ее. Я с сожалением посмотрел в полные ярости зеленые глаза Хьюго. Мы с ним были почти полной противоположностью и по внешности, и по характеру. Он был чиновником среднего калибра в Сити и имел характер под стать своим огненно-рыжим волосам. К тому же он отличался большой сентиментальностью. Отсутствие какого-либо сходства между нами до сих пор сдерживало меня от попыток сблизиться со своей дочерью и привязаться к ней. Кроме того, я понимал, что, даже если это было не так, я не должен ввязываться с ним в споры, так как мы могли случайно разрушить то, к чему нельзя было и прикасаться.

Он судорожно сжимал и разжимал кулаки, но пока еще держал себя в руках.

– Ты отнял у меня девушку, на которой я хотел жениться, – сказал я. – У тебя дочь и двое сыновей. Ты будешь дураком, если поднимешь шум. Какая от этого польза?

– Но ты... ты... – Он даже заикался от злости, так ему хотелось, чтобы я умер.

– Ты можешь ненавидеть. Меня сколько пожелаешь, – заметил я, – но не вымещай это на своей семье.

Я повернулся к нему спиной, отчасти ожидая, что он удержит меня и ударит, но, к чести его надо сказать, он этого не сделал. И еще я с беспокойством подумал, что, если ему представится случай навредить мне менее прямым способом, он им обязательно воспользуется.

Я снова вернулся в гостиную, и стоящая у окна Моди спросила:

– О чем вы там беседовали?

– Да так.

– Сюзан Палмерстоун кажется испуганной.

– Да у меня там кой-какие разногласия с Хьюго, не обращай внимания. Лучше познакомь Лорну с Брюсом Фаруэем и не сажай меня рядом с ней за обедом.

– Что? – Она рассмеялась, а потом задумалась. – Ладно, а ты за это оторвешь Тессу от Бенджи. Мне не нравится, что она с ним кокетничает, да и Дот злится.

– Зачем ты их пригласила?

– Да мы живем практически бок о бок, черт побери. Мы всегда их приглашаем.

Я постарался сделать все, что мог, но оторвать Тессу от Бенджи оказалось невозможно. Тесса обожала шептаться и спокойно поворачивалась спиной, чтобы никто не слышал, что она там шепчет Бенджи на ухо. После пары попыток я оставил Бенджи продолжать изображать из себя дурака.

Брюс Фаруэй явно заинтересовался Лорной, прелестной сестричкой, полной самых лучших намерений. Сюзан стояла, взяв Хьюго под руку, и жизнерадостно беседовала с Майклом о лошадях. Интриги и хитросплетения, характерные для деревни, связанной со скачками. Смена партнеров, и танцы продолжаются.

Мы съели великолепную баранину на ребрышках с хрустящим жареным картофелем, приготовленную Моди, а затем ореховое мороженое с медом. Я сидел между Моди и Дот и вел себя достойно.

Младшие дети болтали что-то о кролике, убежавшем в сад, и о том, что количество этих зверьков возросло за последний год.

– В один прекрасный день всех отправлю к мяснику, – мрачно сказала мне Моди. – Они сбегают из клетки и едят мои георгины.

– Одного кроля не хватает, – настойчиво повторяла ее младшая дочка.

– Ну откуда ты знаешь? – спросил Майкл. – Их такая уйма.

– На прошлой неделе было пятнадцать, а сейчас только четырнадцать. Я считала.

– Может, собаки одного съели?

– Папа!

Лорна оживленно беседовала с Брюсом Фаруэем о скаковых лошадях, отправляемых на пенсию, – ее последнем благотворительном начинании. Брюс слушал с интересом. Просто глазам не верилось.

Разговор перешел на Джерико Рича и его дезертирство из конюшен Майкла.

– Неблагодарная скотина, – сердито заметил Майкл, – И это после стольких побед.

– Ненавижу его, – сказала Тесса с таким чувством, что отец резко повернул к ней голову.

– И отчего же, позвольте спросить?

Она пожала плечами, упрямо сжав губы и отказываясь отвечать. В свои семнадцать лет она постоянно была чем-то недовольна. Хотя ей никогда не приходилось в чем-либо нуждаться, она никак не могла смириться со своим положением баловня судьбы. Она была взбалмошной и любила меня не больше, чем я ее.

Ее глуповатый шестнадцатилетний брат Эд ляпнул:

– Джерико Рич хотел переспать с Тессой, а она не хотела, вот он и забрал лошадей.

За свой талант заставлять всех мгновенно замолкать Эд был вполне достоин “Оскара”. И тут в зловещей тишине раздался звонок в дверь.

Появился констебль Сэнди Смит. Извинившись, он сказал Майклу, что ему нужен доктор Фаруэй, а также Фредди Крофт.

– Что случилось? – спросил Майкл. Сэнди вышел со мной, доктором и Майклом в переднюю и сказал:

– Фредди, этот твой механик... Джоггер. Его только что нашли мертвым у тебя на ферме. В смотровой яме.




Глава 4


У Джоггера была сломана шея.

Мы стояли и сверху вниз смотрели на него, на его голову, повернутую под таким углом к телу, который невозможен при жизни.

– Свалился туда, наверное, – заявил Фаруэй с таким видом, как будто это было совершенно очевидно-Стоящий с другой стороны ямы Харв встретился со мной взглядом, и я понял, что он так же, как и я, думал, что Джоггер мог свалиться случайно в смотровую яму, только если он был в стельку пьян, да и то скорее всего его спас бы инстинкт.

Как будто прочитав мои мысли, во всяком случае первую их половину, Сэнди Смит вздохнул.

– Вчера он здорово набрался в кабаке. Все про какие-то присоски разорялся. Я забрал у него ключи от машины и сам отвез его домой. Иначе пришлось бы его арестовать за вождение в пьяном виде.

Брюс Фаруэй надменно спросил у него:

– Вы жену его известили?

– Холост, – коротко ответил Сэнди.

– И никаких близких родственников, – добавил я. – У меня записаны ближайшие родственники всех моих служащих, и Джоггер сказал, что у него никого нет.

Фаруэй пожал плечами, слез по металлической лестнице, прикрепленной болтами к стенке ямы, вниз и склонился над скрюченным телом, слегка дотронувшись до согнутой шеи. Затем, выпрямившись, кивнул и заявил с обвиняющими нотками в голосе:

– И этот тоже мертв.

Казалось, он хотел сказать, что два трупа за четыре дня на принадлежащей мне территории – подозрительный перебор.

Майкл Уотермид, который оставил своих гостей заканчивать вечеринку по своему усмотрению и последовал за мной на место трагедии, с любопытством спросил:

– В каком смысле тоже?

– Он имеет в виду попутчика, – ответил я. – В четверг.

– Ах да. Конечно, я совсем забыл. Когда они возвращались после доставки двухлеток Джерико. – При воспоминании о Джерико его лицо благородного патриция искривилось, и стало ясно, что он еще не успел переварить ту откровенную информацию, которую походя выложил Эд.

Как я понимал, присутствие Майкла в моем сарае в настоящий момент было вызвано смесью откровенного любопытства, дружеского желания помочь и типичного, присущего многим чувства ответственности, которое значительно помогало английской деревенской жизни оставаться в разумных рамках. К тому же он придавал особый вес всему происходящему, на что мы все – Харв, Сэнди, Фаруэй и я – явно были неспособны.

– Он давно умер? – спросил я– В смысле, сколько часов назад? Прошлой ночью? Брюс Фаруэй промолвил нерешительно:

– Он довольно холодный, но все же я бы сказал, что где-то утром.

Все мы понимали, что сказать точнее на данном этапе было невозможно. И в яме, и на улице было холодновато. Доктор вылез из ямы и предложил вызвать машину за трупом.

– А как насчет фотографий? – спросил я. – У меня есть фотокамера в конторе.

Все торжественно согласились с моим предложением. Я прошел через двор, открыл дверь в контору, взял свой “Никон” и вернулся в сарай. Остальные стояли там же, где я их оставил, вокруг ямы, глядя вниз на беднягу Джоггера и неизвестно о чем думая.

Хотя в сарае имелось окно, через которое проникал дневной свет, мы всегда зажигали электричество, когда работали. И сегодня верхний свет горел, но я все же воспользовался вспышкой, сделав несколько снимков с борта ямы и еще несколько снизу, рядом с моим беднягой механиком.

Я не прикасался к нему, только нагнулся, чтобы сфотографировать его голову. Он лежал в углу. Грубые, запачканные смазкой стены, черный от грязи пол. Казалось, он смотрел на стену в шести дюймах от его носа. Глаза, как у многих внезапно умерших, были открыты. Виднелись две ровные полоски желтых зубов. На нем был старый армейский свитер, заляпанные грязью штаны и потрескавшиеся ботинки. Как ни странно, от него до сих пор пахло маслом и пылью; землей, не смертью.

Яма имела пять футов в глубину. Когда я стоял там выпрямившись, мои глаза были на уровне лодыжек Сэнди, Харва и Майкла. Брюс Фаруэй у меня за спиной. На какую-то страшную секунду мой примитивный инстинкт шепнул мне, что нельзя стоять вот так, с головой на уровне земли. Я резко обернулся, но Фаруэй вполне безобидно писал что-то в маленьком блокноте, и я почувствовал себя полным дураком.

По лестнице я вылез из ямы и спросил Харва, как так получилось, что он именно в это время обнаружил Джоггера.

Харв пожал плечами.

– Да не знаю. Просто бродил по двору, я часто так делаю. Все, кто должен был уехать, уже уехали. Я раньше пришел, чтоб проводить их и посмотреть, все ли в порядке. Ну а потом, чтоб время до завтрака провести, я опять прошелся по двору.

Я кивнул. Харв редко рассиживался – предпочитал двигаться.

– Я и заметил, что в сарае свет, – сказал он, – и подумал, что можно бы сэкономить электричество. Шел туда и все думал, как это я не заметил, как туда кто-то прошел. Некому вроде бы. Я вовсе не волновался, просто решил посмотреть и, как уже сказал, выключить свет. – Он помолчал. – Только не спрашивай меня, почему я дошел до ямы, потому что я не знаю. Дошел, и все тут.

Дело в том, что яма находилась в самом дальнем углу сарая, что как раз и должно было помешать кому-нибудь туда нечаянно свалиться. Большие откатывающиеся на колесиках ворота в дальнем конце сарая позволяли подгонять фургоны прямо на яму. Ближе располагалась маленькая дверь, через которую входили люди, а справа – кладовка, где хранились инструменты.

– Как ты считаешь, – спросил я, – Джоггер пролежал там все время, пока водители забирали фургоны?

Харв забеспокоился.

– Откуда я знаю? Может, и так. Просто дрожь пробирает, верно?

– Вскрытие покажет, так ведь, Брюс? – сказал Майкл, и Брюс, слегка скривившись от такого фамильярного обращения, согласился, что гадать до вскрытия бесполезно.

Майкл уловил насмешку в моем взгляде и незаметно подмигнул. Приручение доктора явно шло полным ходом Фаруэй и Сэнди достали портативные телефоны и призвали на помощь необходимое подкрепление. Майкл попросил разрешения воспользоваться телефоном в конторе. Да ради Бога, сказал я, там открыто. Он пошел звонить, и, когда Харв и я, оба расстроенные и обеспокоенные, тоже вошли в контору, он как раз говорил по телефону Изабель: “Чертовски обидно за старину Фредди. Да, вне всякого сомнения, чистая случайность. Должен бежать. Пока”.

Он повесил трубку, сказал “спасибо”, попрощался и удалился, умиротворенно улыбаясь при мысли о том, что для него лично смерть Джоггера не будет иметь никаких неприятных последствий.

– Что ты обо всем этом думаешь? – спросил Харв, когда мы вошли в наше совместное убежище и уселись в раздумье.

– Ты веришь, что он свалился? – спросил я.

– Не хотелось бы думать о другой возможности.

– Что верно, то верно, – согласился я.

– Если он не свалился сам... Он не закончил фразу, а я не стал за него это делать.

– А кто вчера был в кабачке вместе с Джоггером? – спросил я.

Автоматически Харв начал перечислять.

– Ну Сэнди, разумеется. Наверное, Дейв... Меня не было... – Он замолчал, пораженный внезапной мыслью. – Уж не думаешь ли ты... что кто-то в кабаке слышал его болтовню про присоски под фургонами? Ты ведь не думаешь. ты не можешь...

Я отрицательно покачал головой, хотя как можно помешать таким мыслям прийти в голову?

– Подождем, пока не выяснят причину смерти, – сказал я. – Если окажется, что он поскользнулся на чем-то, упал и ударился шеей о край ямы, что возможно, тогда и будем решать, что делать.

– Но ведь тот ящик для денег под фургоном был пуст, – напомнил мне Харв. – Кто же станет убивать Джоггера только потому, что он нашел эту пустую штуку? Никто не станет. Не может такого быть.

– Нет, конечно, – согласился я. Харв с беспокойством выглянул в окно и посмотрел на ряд фургонов.

– Когда я его нашел, – сказал он, – я вернулся домой и позвонил по твоему личному телефону, но попал на автоответчик, пообещавший, что ты перезвонишь, как бывает, когда ты уходишь на час-два. Понимаешь, я подумал, нельзя так долго ждать, и позвонил Сэнди. Я правильно сделал?

– Только так и надо было поступить.

– Мы не знали, где ты. Потом спросили Изабель, и она сказала, что ты вроде у Уотермидов. Ей Найджел говорил что-то про обед, когда звонил, чтобы рассказать о путанице во времени отъезда по вине дочери. Похоже, Тесса ему об этом и сказала. Ну и Сэнди решил поехать туда за тобой.

– Гм... – Новости в Пиксхилле распространялись так быстро, что в глазах рябило.

Харв снова начал выказывать признаки беспокойства и нерешительности, и, зная его давно и близко, я сразу понял, что он сомневается, говорить ли мне что-то, что я, возможно, не хотел бы услышать.

– Валяй, говори, – обреченно сказал я.

– Ну, Найджел еще сказал, что Тесса хотела поехать с ним в Ньюмаркет, когда он повезет кобыл. Забралась в фургон и уселась на пассажирском сиденье.

– Надеюсь, он ее не взял.

– Да нет, но он растерялся. С одной стороны – ты с угрозой уволить любого за такие дела, а с другой – дочка тренера просит, чтоб подвез. – Он помолчал. – Она уже вполне маленькая женщина, а от Найджела все бабы без ума, ну и моя жена сказала... не пойми меня не правильно... я посчитал, что лучше тебе знать.

– Спасибо, – вполне искренне поблагодарил я. – Уж без этих дел мы вполне обойдемся. Не хочу терять в Майкле Уотермиде клиента только потому, что его дочке приглянулся мой водитель. Пожалуй, не стоит Найджела туда посылать, хотя это чертовски некстати, и это еще мягко сказано.

Разумеется, из всех моих водителей Майкл предпочитал Льюиса, но зачастую ему требовался не один, а несколько фургонов. Теперь нельзя посылать туда Найджела, и это меня сильно лимитировало.

Харв не без юмора заметил:

– Можно посылать туда Пат при необходимости, когда она поправится, а пока эту новую женщину, что ты нанял временно.

– Неплохо придумано, – заметил я, сдерживая улыбку, и сделал заметку для Изабель, чтобы она отправляла теперь Найджела в основном к Мэриголд Инглиш, которой не повредит легкое учащение пульса.

Прошло немного времени, и во двор осторожно въехала полицейская машина со следователями, полицейским врачом и фотографом. Мы с Харвом отправились в сарай, где Сэнди демонстрировал Джоггера своим коллегам в штатском, а Брюс Фаруэй с важным видом беседовал со своим полицейским соратником по профессии. Официальный фотограф с помощью вспышки делал официальные фотографии в тех же ракурсах, что и я незадолго до него.

Записали показания Харва о том, как он нашел тело, а затем зачитали их ему вслух на том забавном корявом английском, на котором, похоже, пишутся все подобные документы. Харв расписался под этим творением, хотя это были вовсе не его слова, а Сэнди, Фаруэй и я подтвердили, что мы не трогали тело и что ничего не уносили с места происшествия.

Коллеги Сэнди ничем не выделялись, кроме отсутствия чувства юмора. Все случаи со смертельным исходом тщательно расследуются, заявили они, так что завтра нам снова придется отвечать на вопросы.

Прибыл тот же черный катафалк, который забирал Кевина Кейта Огдена, или другой, как две капли воды похожий на него, и вскоре еще один человек, окончивший свой земной путь, покинул мои владения в цинковом гробу, прикрытом парусиной и перевязанном ремнями.

Полицейские с суровыми лицами последовали за катафалком. Фаруэй, Сэнди и я проводили их глазами, я, во всяком случае, с облегчением.

– Очень прискорбно, – отрывисто заметил Фаруэй, которому явно все было безразлично.

– Местная достопримечательность, – поддержал его Сэнди, кивая головой.

“Ничего себе эпитафия”, – подумал я.

– Сэнди, – спросил я, – ты вчера вез Джоггера на его машине или на своей?

– Вчера? На своей. Его развалина до сих пор, наверное, стоит у кабака.

– Эта развалина принадлежит мне, – сказал я. – Заберу ее позже. Ключи еще у тебя?

Оказалось, он их оставил дома, чтобы не потерять. Я сказал, что вскоре за ними заеду, и он со вздохом облегчения отправился спасать то, что еще осталось от его выходного.

Брюс Фаруэй последовал за ним, не считая нужным тратить на меня то слегка заискивающее уважение, с которым он обращался к Майклу и полицейскому врачу. Просто холодно кивнул на прощание. Харз отправился домой обедать, что ему уже давно надо было сделать, а я немного пошатался по сараю, заглянул в теперь уже пустую яму и проверил, не пропало ли чего из инструмента.

Кладовка была просторной, двадцать на десять футов, но без окон. Я отпер широкую дверь и долго стоял, глядя на владения Джоггера: пару тяжелых гидравлических домкратов, в ассортименте ключи и отвертки, ящики с запасными частями с соответствующими наклейками, бухты кабеля, цепи, банки со смазкой, комплект новых шин, готовых к установке.

Несмотря на грязный пол, весь инструмент сверкал чистотой, что было весьма характерно для Джоггера. Насколько я мог судить, здесь ничего не трогали, и в кладовке царил порядок, который ему удавалось каким-то чудом поддерживать. В его пикапе же всегда был безнадежный хаос, из которого он как-то умудрялся мгновенно выуживать необходимые плоскогубцы.

Я выключил свет, запер кладовку и пошел к выходу мимо длинного верстака, на котором ничего в данный момент не было, кроме больших и маленьких тисков, и те и другие прочно привернуты. Нигде ничего не валялось. Ничего такого, обо что можно было бы споткнуться даже очень пьяному человеку.

В раздумье я вышел из сарая, выключив свет, но по привычке не заперев дверь во двор. Я всегда считал, что тут не стоит перебарщивать. Инструменты находились под замком, кроме того, мы всегда закрывали калитку во двор. На этих мерах предосторожности можно помешаться. Кроме того, все это было против жуликов, не против контрабандистов.

И не против убийц.

От этого слова меня передернуло. Я не мог в это поверить. Вернее, не хотел.

Не может того быть, чтобы Джоггера убили. Из-за того, что он обнаружил пустую коробку и две пустые трубы. Из-за того, что он разболтался по пьянке в пивнушке.

У меня создалось впечатление, что я слишком драматизирую события. Лучше всего дождаться результатов вскрытия.

Я сидел в конторе и думал о Джоггере. Не о том, как он умер, а о том, каким он был.

Старый одинокий солдат, водитель армейских грузовиков, чья действительная военная служба прошла на северо-ирландской границе. Он практически никогда об этом не рассказывал, хотя был случай, когда грузовик едущего впереди него приятеля разорвало на куски бомбой.

Я заполучил его в качестве механика с фермой и фургонами, и мне казалось, что такой поворот событий ему по душе. Со своей стороны я тоже считал, что мне повезло, потому что где бы я еще нашел такого опытного, нетребовательного и исполнительного работника.

Я скорбел по нему бескорыстно, как по человеку. Несмотря ни на что, он был цельной личностью, и если, по мнению других, ему чего-то не хватало, то только потому, что он в этом не нуждался. Никогда не следует навязывать свою собственную точку зрения на успех другому.

Немного времени спустя, когда уже стемнело, я зашел к Сэнди и забрал ключи от пикапа Джоггера.

Сэнди спокойно отдал их мне. Я только расписался, он ведь знал, что это мой пикап. Похоже, ему не пришло в голову, что пара ключей на связке принадлежит лично Джоггеру. Затем я пошел к кабачку, куда любил наведываться Джоггер, и, разумеется, обнаружил пикап на стоянке рядом. На первый взгляд там все было в порядке. Приглядевшись повнимательней, я обнаружил, что обе задние двери слегка приоткрыты, и там, где должны были быть салазки и куча всякого инструмента в большой пластмассовой коробке, сегодня не было ничего, кроме ржавой пыли на металлическом полу.

Я вздохнул. Целый кабачок народу видел, как Сэнди увез Джоггера домой, оставив пикап со всяким добром без присмотра. Наверное, мне следовало радоваться, что и пикап не украли, и что на нем остались колеса, шины и мотор, и что в баке еще есть бензин.

Я поехал на пикапе туда, где жил Джоггер, и что, насколько я знал, было просто ветхим гаражом с жилым помещением наверху.

В далеком прошлом все это было местом, где жил шофер. Однако дом, который он обслуживал, давно исчез. Долгие месяцы Джоггер вел непрерывную борьбу, о результатах которой он меня регулярно извещал, с доброхотами из местного совета, жаждущими объявить строение непригодным для проживания. Джоггер полагал, что дом его каким был, таким и остался, а если что и изменилось, так это идеи членов совета. Я полагал, что на таких основаниях можно защищать и пещеру, но, несмотря на псевдологику, усилия Джоггера до сих пор приносили плоды.

Я с трудом открыл старую деревянную скрипящую дверь гаража, оставив пикап снаружи, а вовнутрь впустив немного света от уличного фонаря. Джоггер рассказывал, что к нему можно попасть, пройдя через гараж и поднявшись по узкой лестнице у задней стены. Следуя этим инструкциям, я наткнулся на хлипкую дверь, которая открылась, едва я взялся за ручку.

И ключей не понадобилось. Я нашел выключатель и впервые вошел в частный мир Джоггера, ощущая себя самозванцем, но, с другой стороны, понимая, что Джоггеру было бы приятно знать, что есть человек, которому он настолько небезразличен, что он пришел сюда взглянуть на его жилище в последний раз и убедиться, что над ним никто не надругался.

Здесь все было так, как оставил Джоггер, – кавардак, не тронутый теми, кто украл инструмент. В течение многих лет он прилично зарабатывал, однако жил так, будто едва сводил концы с концами: продавленное кресло, старая застиранная скатерть, газета вместо скатерти на другом столе, пол, покрытый линолеумом. Возможно, армия и научила его наводить шик и блеск, но навыки эти он сохранил только на работе, в остальном же следовал привычкам, воспитанным в нем с детства. Так ему было комфортнее, как в старых разношенных ботинках.

Кухни там не было, просто на комоде стояло несколько кружек и тарелок, а рядом чай, сахар, сухое молоко и печенье в пакетах. Я открыл ящик комода и увидел там мятое поношенное белье. Костюм и рубашка, которые он надевал, когда садился за руль, висели на плечиках на внутренней стороне двери.

Постель его представляла собой несколько смятых одеял цвета хаки, брошенных на диван. По обычным меркам можно было считать, что она не прибрана. И невозможно определить, спал ли он на ней в прошлую ночь или нет.

Тут я сообразил, что внутри все же теплее, чем снаружи, и обнаружил первый предмет роскоши, если можно так выразиться, – маленький обогреватель, ведущий борьбу с суровой природой. Был там и цветной телевизор, три ящика пива, сверкающий электрический чайник и телефон. У одной из стен лежала стопка порнографических журналов, которые он, по-видимому, получал раз в неделю в течение пары лет. В коробке из-под ботинок на полке я нашел свидетельство о рождении, бумаги, полученные при увольнении из армии, и банковскую расчетную книжку строительного общества. Сумма его сбережений заставила меня поднять брови, ибо ясно показала, что именно он делал с заработанными деньгами.

Я положил бумаги на место и заглянул в крошечную ванную комнату, которая оказалась именно такой, как я и ожидал, не слишком чистой, но и не отвратительно грязной. Кроме использованных лезвий и расчески, у которой не хватало нескольких зубьев, там ничего не было.

Уходя, я оставил все как было, даже включенный обогреватель. В комнате пахло так же, как от него, – смазкой, землей и пылью. Пока сохраняется запах, есть и он. Достопочтенные члены совета выметут все отсюда в самое ближайшее время.

Я запер дверь, прикрыл дверь гаража и отогнал пикап на ферму, все время думая о том, почему Джоггер пошел в сарай без ключей и без машины... когда... зачем... и с кем.

В комнате на столе Изабель я увидел журнал Джоггера, из которою оставалось только перенести данные в компьютер. Я забрал журнал, прошел в свой офис и уселся читать, что там написал Джоггер.

Одни лишь голые факты. Никаких пояснений. Никаких замечаний. Он забрал четырех рысаков в конюшне в Пиксхилле и отвез их по шоссе М4 на бега в Чепстоу. Время отъезда с фермы, время погрузки, время прибытия, время отправления с ипподрома, время прибытия на конюшню, время возвращения на базу. Расход горючего в литрах. Показания спидометра записаны Фургон вычищен. Общее число проработанных часов. Количество часов за рулем.

И ни слова о “расческах-присосках”.

Расстроенный, я снова положил журнал на стол Изабель и подумал, что ничего полезного я больше сделать не могу. Четыре фургона еще не вернулись, не считая того, что находится во Франции, и другого, отправившегося в Ирландию, но за ними проследит Харв. Если что-нибудь не так, я узнаю об этом очень быстро. Я зевнул, запер все двери и отправился домой.

Подкрепив свои силы продуктом производства Шотландии, я уселся во вращающееся кресло и перемотал пленку автоответчика на моем личном телефоне. По служебному телефону отвечала Изабель, принимая заказы на перевозки, но по личным вопросам звонили по другому номеру. В то воскресенье я включил свой личный автоответчик, когда отправился наверх принимать душ, оставил его включенным, пока рвал цветы и отвозил их на кладбище, не выключал я его и на время визита к Уотермидам. Так что он работал весь день. Пленка деловито перекручивалась.

Я нажал кнопку включения и чуть не свалился со стула.

Первый услышанный мною голос принадлежал Джоггеру – хриплый кокни, неспешный и спокойный.

– Ненавижу эту проклятую машину, – сказал он. – Куда ты подевался, Фредди? Похоже, кто-то спер пикап. Его нет в гараже, какой-то ублюдок его свистнул, пока я накачивался. Может, скажешь Сэнди... Нет, постой., не надо. – Он на минуту замолчал, а потом продолжил, и в его голосе слышались виноватые нотки. – Гм, ничего не надо, Фредди. Я знаю, где он. Там, у пивнушки. Забудь, что я говорил, ладно?

Послышался щелчок, и линия отключилась. Но следующий звонок был опять от Джоггера.

– Я вроде припомнил про пикап. Сэнди забрал ключи Я сначала зайду на ферму, а потом за ключами. И еще, займись этими крестиками. Я нашел одного мертвого в яме прошлым августом, и на нем кишмя кишело, и у араба на лошади прошлым летом были такие же вещи, и она сдохла. Что ты об этом думаешь?

Голос смолк, а я остался размышлять, о чем это таком он говорил.

Крестики в яме! К тому же мертвые, как и он сам. Бедняга Джоггер, старый бедный путаник.

Ну почему он никогда не выражался ясно? До сих пор его рифмованный сленг не был большой помехой, но сейчас я просто выходил из себя. Кто такие крестики и про какого араба речь?

Пожалуй, здесь мне мог бы пригодиться словарь рифм, и я решил утром приобрести его.

Я включил свой автоответчик где-то часов в одиннадцать. Значит, в это время Джоггер был еще жив. Чтобы быть “довольно холодным” в три часа дня, он должен был умереть вскоре после этих звонков. Некоторое время я сидел и просто смотрел на автоответчик, как будто надеялся, что он каким-то чудесным способом вернет моего механика к жизни. Возможно, застань он меня дома, он бы не умер. Я наверняка не слышал звонка за шумом душа или жужжанием электробритвы. Может, он именно тогда и звонил, а я не заметил, что на автоответчике горит красный сигнал, означающий, что запись произведена. Скорее всего он звонил, когда я рвал и отвозил цветы. Мы разошлись с ним на несколько секунд.

Терзаясь этими бессмысленными сожалениями, я дослушал пленку до конца и сам позвонил одному или двум человекам и рассказал о Джоггере. Так или иначе, к концу дня вся деревня только и будет об этом говорить.



* * *



Ночь я провел беспокойно, и к полвосьмого утра был уже на ферме, чтобы побеседовать с двумя водителями, собиравшимися везти рысаков в Саутуелл. К северо-востоку от Ноттингема имелась всепогодная дорожка, пользующаяся большой популярностью, так как не трескалась, не замерзала и не раскисала, как дерн. С точки зрения пиксхиллских тренеров, у нее был единственный недостаток – расстояние в сто пятьдесят миль от дома. Что касается фирмы Крофта, именно это расстояние было в самый раз, так как фургоны успевали обернуться в течение дня. Правда, выезжать приходилось рано, а возвращаться поздно. Будь она еще дальше, приходилось бы останавливаться на ночь или посылать двух водителей, чтобы они сменяли друг друга.

В тот понедельник шесть фургонов направлялись на разные ипподромы, два – за границу, два перевозили племенных кобыл, а еще четыре простаивали, что было весьма кстати из-за гриппа.

Я находился во дворе, когда на маленьком “Форде”, давно позабывшем дату своей продажи, подъехала женщина. Она остановилась около конторы и вылезла из машины, оказавшись высокой худой особой в джинсах, теплой куртке, с темными волосами, небрежно стянутыми сзади резинкой. Ни тебе косметики на лице, ни лака на ногтях, никаких претензий на молодость.

Как она и обещала, узнать ее было практически невозможно.

Я подошел к ней.

– Нина?

Она слегка улыбнулась.

– Я, наверное, слишком рано.

– Чем раньше, тем лучше. Я познакомлю вас с другими водителями... но сначала расскажу, о чем они сейчас думают.

Нахмурившись, она выслушала мой рассказ о том, как нашли Джоггера, и сразу спросила:

– Вы Патрику Винейблзу об этом сказали?

– Нет еще.

– Тогда я сама. Позвоню ему домой. Я проводил ее в свой офис и послушал, как она говорила по телефону.

– Вполне возможно, что это несчастный случай, – сказала она своему начальнику. – По крайней мере, Фредди надеется, что это так. Этим делом занимается местная полиция. Что делать мне?

Она немного послушала, несколько раз сказала “да”, а затем передала трубку мне.

– Он хочет с вами поговорить.

– Фредди Крофт слушает, – сказал я.

– Давай уточним детали. Это тот самый человек, кто нашел пустые контейнеры под твоими фургонами?

– Да. Мой механик.

– А кроме тебя и меня, кто еще знал об этом?

– Да любой, кто слышал его в кабачке в Пиксхилле в субботу вечером и кто понимает рифмованный сленг. – Он с чувством выругался, а я поведал ему о лингвистических изысках Джоггера. – Местный полицейский тоже слышал его, но мало что понял. Зато его вполне мог понять тот, кто знал про эти контейнеры. Ракушки под грузовиками, так Джоггер выражался, имея в виду присоски. Просто и ясно.

– Согласен. – Патрик Винейблз помолчал. – А кто был в пабе <Pub (англ.) – пивная, бар, закусочная.>?

– Да там всегда полно народу. Спрошу хозяина. Пойду туда в обед и скажу, что хочу поставить по кружке всем, кто был там в субботу и в последний раз видел Джоггера. Вроде как в память о нем.

– Вреда от этого не будет, – заметил Патрик. – А я по своим каналам разведаю, что думает местная полиция. Может, смерть этого Джоггера просто несчастное совпадение.

– Очень надеюсь, что так, – искренне сказал я. Он попросил снова передать трубку Нине, и она еще несколько раз повторила “да” и наконец распрощалась.

– Он просил меня позвонить позже, – сообщила она. – И еще он просил вас быть поосторожней в кабачке.

Я рассказал ей о послании Джоггера на автоответчике.

– Приду домой и перепишу специально для вас, – пообещал я, – но там трудно что-либо понять. Он придумывал свои собственные рифмы, а таких я раньше от него не слышал.

Она взглянула на меня.

– Вы больше других с ним общались.

– Вроде бы. Вот хочу купить словарь рифм, хотя в случае с Джоггером скорей всего придется просто догадываться. Понимаете, он говорил “тюлени”, а имел в виду наркотики. Тюлени и котики. Вам надо не просто найти рифму, вам нужно подобрать пару к слову, а уж потом рифму. А все ассоциации были чисто Джоггеровым изобретением.

– И, если бы он не умер, – заметила она кивая, – вы бы просто спросили у него, что он хотел этим сказать.

– Именно. Он просто играл в такие игры, дразнил меня, я думаю, по-доброму. Но не поймите меня превратно. Для него было естественным делом думать в такой вот рифмованной манере. И главное, я не знаю, жизненно важно ли то, что он говорил вчера утром, или он просто болтал от нечего делать. Когда дело важное, он редко прибегал к рифмам. Другое дело – пустая болтовня.

Тут пришел Харв, и я представил ему Нину в качестве временного водителя. Харв сделал все, чтобы на его лице не выразилось сомнение, и вообще он знал, что я предпочитаю молодых водителей из-за их относительной выносливости. А тут почти что бабушка.

– Пат понадобится не менее двух недель, чтобы оправиться от этого гриппа, – сказал я, гак как по прошлому опыту знал, что слишком ранний выход на работу, связанную с физическими нагрузками, после такой болезни в конце концов приводи! к весьма печальному результату. – У Нины большой опыт вождения лошадиных фургонов, и с лошадьми она умеет обращаться, да и мы ей поможем если что.

Он явно услышал твердые нотки в моем голосе и понял, что возражать бесполезно. Я попросил его показать ей столовую и научить заполнять журнал, а также показать, где заправляться и как чистить фургон. Она послушно последовала за ним в контору – только тень вчерашней женщины, потерявшей теперь большую половину своего очарования.

Рабочий день начался. Два фургона уже отправились в Саутуелл. Стали собираться и другие водители, большинство из которых направлялись прямиком в столовую пить чай с тостами. Прискрипел на своем велосипеде Дейв. Найджел прибежал трусцой – следит за формой. Все уже знали о Джоггере, включая Розу и Изабель, которые приехали в малолитражках, прихватив по дороге газеты и молоко.

Я успел перекинуться парой слов с Ниной, прежде чем они с Дейвом отправились за своим грузом в Тон-тон.

– Фургон, который вы поведете, – сказал я, – один из тех, что с пустыми контейнерами внизу. Хочу, чтобы вы знали, хоть я и не думаю, что сегодня их для чего-нибудь используют.

– Спасибо, – сухо поблагодарила она. – Буду иметь в виду.

Я постоял, пока она не завела мотор и не уехала.

Безусловно, водить фургоны ей было не в новинку, если судить по тому, как она легко провела его сквозь ворота и четко повернула на дорогу. Харв, наблюдавший ее отъезд, склонив голову набок, не нашел никаких недостатков. Он пожал плечами, поднял брови и воздержался от комментариев.

Когда через полчаса она вернулась и затормозила у ворот, Дейв выпрыгнул из кабины и с ухмылкой доложил Харву, что “дамочка способна развернуть фургон на пятачке, а лошади просто мурлычут при виде ее”.

– Где ты ее нашел? – спросил он.

– Она попросилась на место Бретта, – сказал я. – Еще четверо вчера звонили по этому поводу. Двое сегодня должны прийти поговорить. Пошли слухи, что у нас не хватает водителей.

– Выходит, эта Нина-крошка не останется? – разочарованно спросил Дейв.

– Поглядим, как пойдут дела.

Второй фургон, направляющийся в Тонтон, прогрохотал мимо Нины, водитель посигналил, и Нина двинулась вслед за ним.

– Могло быть и хуже, – расщедрился Харв. – Пока у нее все в порядке.

Я сказал Дейву, что, как только все необходимые бумаги будут готовы, он отправится во Францию, чтобы забрать оттуда новую лошадь для конкура, купленную дочерью Джерико Рича. Машину поведет Фил, и ночевать они будут во Франции. Дейв повеселел, ему нравились подобные экскурсии. Но, когда он отошел, Харв усомнился насчет Фила.

– Ты хочешь послать Фила в его шестиместном суперфургоне? Всего за одной лошадью? Я утвердительно кивнул.

– У него большой опыт. Будет лучше, если он поедет. Не хотелось бы, чтобы в ездке, связанной с Джерико Ричем, что-нибудь снова произошло. Уж Фил точно никого не подберет по дороге, ни живого, ни мертвого.

Харв вздрогнул, потом улыбнулся, соглашаясь. Вернувшись в контору, я попросил Изабель поторопить агентов с оформлением документов. Мы пользовались для этой цели услугами специалистов, которые все понимали, работали быстро и редко ошибались.

– “Быстро и на высоком уровне”, – сказала она жизнерадостно. – Главный лозунг компании Крофта.

– Гм... сойдет и “быстро и неплохо”.

Я прихватил с собой в офис свежие газеты и мельком проглядел их. По понедельникам в газетах редко бывало что-то существенное о скачках. О Джоггере ни слова. Главной новостью в одной из газет было сообщение о конском гриппе, разразившемся в нескольких конюшнях и, похоже, выведшем их из строя на несколько месяцев. Высказывалось опасение, что вирус может распространиться и на Ньюмаркет. Тренеры, писал автор статьи, отказываются возить своих лошадей в одном фургоне с чужими, боясь инфекции.

Вот и прекрасно. Я тоже всей душой за отдельные поездки. Разумеется, если зараза не дойдет до Пиксхилла. Будет с нас и того, что водители сидят по домам. Конский грипп затянется надолго и сильно сократит число рысаков, нуждающихся в моих услугах. Как писала газета, конский грипп является заболеванием верхних дыхательных путей и раньше был известен как “кашель”. Лекарства не помогали, нужно только время. Ну и что еще нового?

Я взял другую газету. Здесь все еще в мрачных тонах описывалась прошлогодняя летняя эпидемия лихорадки и поноса, поразившая лошадей в Европе. Никто так и не узнал причину возникновения эпидемии, и тренеры как огня боялись ее повторения.

Можно ожидать нового повышения цен на горючее, прочитал я дальше. Я ненавидел эти истории насчет того, что “можно ожидать”. Так же противно, как и “врачи предупреждают”. Только людей нервируют, паникеры несчастные. Врачам стоит предупреждать пациентов, чтобы не читали “врачи предупреждают”.

Все это утро проходило под девизом “можно ожидать”. Можно было ожидать, что Санни Дрифтер не будет на следующий день участвовать в скачках с препятствиями. Можно было ожидать, что вследствие этого ставки возрастут. Можно было ожидать, что Майкл Уотермид выставит своего великолепного Иркаба Алхаву.

Я с удивлением прочитал, что Мэриголд Инглиш заявила, что ее переезд в Пиксхилл прошел успешно. “Благодаря прекрасной работе лично Фредди Крофта переезд прошел без сучка без задоринки во всех отношениях”. Вот ведь старая перечница, подумал я, и тут же позвонил, чтобы поблагодарить.

– Ты хорошо поработал, – сказала довольная Мэриголд.

К половине десятого телефон звонил практически беспрерывно. Так всегда бывало по понедельникам – тренеры заказывали транспорт на неделю вперед На все звонки отвечала Изабель. Только однажды она вошла ко мне.

– Там парень звонит, просится на место Бретта. Вроде может подойти. Что мне ему сказать?

– Пусть придет сегодня утром поговорить Она ушла и, вернувшись, сообщила, что он приедет. Через десять минут позвонил еще один претендент, потом другой. Если так пойдет дело, во дворе фермы выстроится очередь.

Я начал разбираться с претендентами в десять утра. Четыре человека уже ждали, а пятый подъехал через час. У всех были необходимые права, и все утверждали, что и раньше имели дело со скачками. Пятый заявил, что он еще и механик.

Все водители до известной степени были механиками. Но этот представил рекомендацию из мерседесовского гаража в Лондоне.

Звали его Азиз Нейдер, двадцать восемь лет. У него были черные вьющиеся волосы, смуглая кожа и блестящие черные глаза. Держался он уверенно и спокойно. Ему нужна была работа, но унижаться он из-за этого не собирался. Говорил он с канадским акцентом, что несколько не соответствовало его внешности.

– Вы откуда родом? – как бы между прочим спросил я.

– Из Ливана. – Он помолчал, потом добавил:

– Мои родители ливанцы, но, когда начались беспорядки, они перебрались в Канаду. Я вырос в Квебеке и все еще канадский гражданин, но уже восемь лет как в Англии. У меня есть разрешение работать, если вас это беспокоит.

Я внимательно посмотрел на него.

– На каком языке вы разговариваете со своими родителями?

– На арабском.

– И... гм... как насчет французского?

Он улыбнулся, показав ослепительно белые зубы, и что-то быстро сказал по-французски. Тот французский, который знал я, касался только бегов и скачек. Речь Азиза была слишком быстра для меня.

Летом я перевозил много лошадей клиентам-арабам, большинство служащих которых либо очень плохо, либо совсем не говорили по-английски. Водитель, умеющий с ними объясниться, да к тому же чувствующий себя во Франции как дома, был просто находкой.

– С лошадьми умеете обращаться? – спросил я. Он заколебался.

– Я думал, вам нужен водитель-механик. Что ж, ничто в мире не идеально.

– Удобнее, если водитель фургона умеет обращаться с лошадьми.

– Я... это... могу научиться.

Научиться было сложнее, чем он думал, но отказывать ему только из-за этого не стоило.

– Я сказал всем, что сделаю с каждым пробную ездку, прежде чем решить, кого взять, – проговорил я. – Вы приехали последним, так что придется подождать, сможете?

– Хоть весь день, – ответил он.

Пробные ездки были очень важны, так как груз должен был оставаться на ногах. Двое из претендентов слишком резко давили на газ и на тормоз, еще один ездил чересчур медленно, а четвертого я бы взял, если бы не было еще одного претендента.

Когда я забрался в кабину вместе с Азизом, я осознал, что подсознательно уже отдал предпочтение ему только за его знание языка и квалификацию механика, так что его опыт вождения не имел решающего значения. И хотя он ничем меня не поразил, ездил ровно и осторожно, решение я принял задолго до того, как мы вернулись на ферму.

– Когда сможете приступить? – спросил я его после того, как он припарковал машину.

– Завтра. – Он еще раз широко улыбнулся, сверкнув глазами и зубами, и сказал, что будет стараться.

Я поблагодарил других водителей, с надеждой ожидавших моего решения, и попросил их на всякий случай оставить свои координаты у Изабель. Они разочарованно удалились. Изабель и Роза при виде Азиза заметно похорошели, так что у Найджела, судя по всему, появился сильный конкурент.

Я предложил ему трехмесячный испытательный срок при наличии хороших рекомендаций, а также приличную зарплату и другие условия. Роза заявила, что введет его данные в компьютер, и спросила адрес. Он ответил, что снимает комнату в деревне и сообщит ей позже. Роза на всякий случай сказала ему, где жил Бретт. Может, комната еще свободна. Азиз поблагодарил ее, выслушал, как найти квартиру, и жизнерадостно отбыл, как и приехал, в очень стареньком, но ухоженном маленьком “Пежо”.

Глядя на него, я подумал, можно ли судить о человеке по его машине. Воскресная Нина вполне соответствовала своему “Мерседесу”, а Нина в понедельник – своей старенькой машине. Азиз же казался чересчур сильной личностью для своего “Пежо”. С другой стороны, у меня самого был “Ягуар”, оставшийся с жокейских времен, к которому я был сильно привязан. Я до сих пор ездил на нем на скачки, но по Пиксхиллу разъезжал на своей рабочей лошадке, “Фортраке” с двойным приводом. Наверное, у каждого, подумал я, личность соответствует двум машинам, поэтому любопытно, что бы предпочел Азиз, случись ему выбирать.

По долгу службы я проверил его рекомендации. Гараж в Лондоне, где он работал, сообщал, что дело он знает, но давно уволился. Тренер, чей личный фургон он водил до последнего времени, продал свое дело по финансовым соображениям. Азиз Нейдер работал хорошо и работу потерял вместе со всеми остальными служащими.

Пока я звонил по телефону, прибыли две машины, хоть и не вместе, но с одной целью – побольше разузнать. Из первой выгрузилась пресса в виде длинного и тощего молодого человека с большим носом и блокнотом в руках, из второй – местные ищейки в партикулярном платье, не те, что были накануне. Ни тебе улыбок, ни рукопожатий, минимум слов и сверкание блях. Никто даже не старался быть дружелюбным и пытаться воспользоваться моей помощью. И пресса, и полиция по очереди задали мне бестактные и довольно грубые вопросы и с заметным скептицизмом отнеслись к моим ответам.

Если не считать Сэнди, я не слишком хорошо знал полицейский мир, но вполне достаточно, чтобы сообразить, что им не стоит говорить ни одного лишнего слова, дабы тебя в чем-либо не обвинили, а то потом доказывай, что ты не верблюд. И еще, никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя пытаться шутить. Даже с Сэнди. С моей точки зрения, полиция сама была виновата, что люди к ней относились с недоверием, хотя большинство из них были, вне сомнения, прекрасными парнями. Придирчивость являлась их врожденным свойством, без этого они просто не могли функционировать. А из тех людей, что я знал, никто не желал подвергаться таким нападкам, особенно если он ни в чем не виноват.

Газетчик, похоже, видел себя в роли журналиста-следователя калибра “Вашингтон пост”. Забавно было смотреть, как полицейские отделывались от него, чтобы не путался под ногами. Я с удовольствием выслушал их словесную дуэль, после которой раздосадованный молодой человек удалился в свою машину, а полицейские достали свои собственные блокноты.

– Вот что, сэр, – начал один голосом, полным угрозы, – отдайте-ка нам ключи от дома того человека, которого вчера нашли мертвым в смотровой яме, если не возражаете.

Я бы с радостью отдал им ключи Джоггера. Но резкость требования только усилила мой и без того растущий антагонизм и привела к тому, что я решил не помогать им, как собирался и как обязательно бы сделал.

Не говоря ни слова я вернулся в контору. Они потянулись следом, подозрительно наблюдая за мной. Как будто дай мне волю, я бы уничтожил улики. Изабель и Роза с открытыми ртами смотрели на эту процессию. Я не счел нужным их представить.

Двое в штатском остановились около письменного стола. Я выдвинул ящик, достал ключи Джоггера и снял с кольца ключ от дома.

Они молча взяли ключ и спросили, что делал Джоггер на ферме в воскресенье утром. Я ответил, что все мои служащие могут приходить на ферму и уходить оттуда когда им заблагорассудится, включая воскресенье.

Они спросили меня, как у Джоггера было с выпивкой. Я сказал, что пьяным на работу он никогда не приходил. А что он делал в свободное время, его личное дело.

Если Джоггер свалился в яму спьяну, вскрытие это покажет. И без толку тут гадать на кофейной гуще.

Один из двух полицейских, что постарше, спросил, видел ли кто-нибудь, как Джоггер упал в яму. Если и так, я об этом ничего не знаю. А меня самого в тот момент не было? Нет. А приезжал я на ферму в субботу после десяти вечера или в воскресенье? Нет.

Я поинтересовался, зачем они задают подобные вопросы, и, разумеется, получил ответ, что все несчастные случаи обязательно расследуются. Следователю потребуются все ответы во время дознания. Еще он холодно добавил, что зачастую люди скрывают имеющуюся информацию, чтобы не впутываться в судебные дела. Я сдержался и не спросил, кто, по его мнению, в этом виноват.

Разговор продолжался еще несколько минут, не принеся, насколько я мог судить, никаких результатов. Внимательно наблюдая за выражением моего лица, они сообщили, что собираются допросить моих служащих. Я спокойно кивнул, как будто считал это само собой разумеющимся.

Они потребовали у меня список всех водителей, работавших в субботу и воскресенье. Я проводил их к Изабель и попросил ее найти в компьютере и распечатать нужный список, указав время отъезда и прибытия.

Она с отвращением покачала головой.

– Послушай, Фредди, – сказала она. – Мне ужасно жаль, но почему-то я сегодня ничего не могу найти в компьютере. Как только разберусь, в чем дело, сделаю. – Она показала на стопку журналов. – Все данные здесь, надо только напечатать.

– Ладно, – легко согласился я. – Тогда просто напиши фамилии. Старым способом, карандашом или ручкой.

Она послушно переписала фамилии с обложек журналов и подала листок полицейскому, который принял его с каменным лицом. Когда они ушли, Изабель состроила им вслед гримасу – Могли бы и спасибо сказать, хоть у меня и какие-то нелады с компьютером.

– Могли, что правда, то правда.

Как только полицейские уехали, из своей машины, как кролик из норы, выскочил тощий журналист, и мне пришлось потратить несколько минут, чтобы убедить его, что Джоггер был прекрасным механиком, что нам его будет очень не хватать, что полиция расследует этот случай, что нам надо подождать результатов их поисков и так далее и тому подобное. То есть врать я ему не врал, но и толкового ничего не сказал. Он уехал недовольный, но тут уж я ничего не мог поделать Взглянув на часы, я понял, что провел большую часть своего обеденного времени, так и не выполнив своего намерения – поставить в память о Джоггере по кружке пива всем присутствовавшим в кабачке, поэтому я быстренько поехал туда на переговоры с хозяином.

Хозяин, уютно толстый в результате постоянной близости к пивной бочке, царил в заведении без всяких излишеств, специально рассчитанном на создание психологического комфорта у людей, не привыкших к чрезмерной роскоши. Он умел угодить своим клиентам, от конюха до строгого местного интеллектуала, умел поговорить с ними на их языке.

– От старины Джоггера не было никакого вреда, – провозгласил он. – Разве что надирался регулярно по субботам. Это не первый случай, когда Сэнди отвозил его домой. Надо сказать, Сэнди хороший парень. Чем могу вам помочь?

– Составьте список, – попросил я, – всех, кто был одновременно с Джоггером в кабачке в тот вечер, и поставьте им за мой счет по паре кружек пива, чтоб помянули его.

– Очень даже здорово с вашей стороны, Фредди, – заметил он и немедленно принялся за список, начав с Сэнди Смита. Он записал туда Дейва, Найджела и двух других моих водителей, а также конюхов почти из всех конюшен Пиксхилла, включая новеньких из конюшни Мэриголд Инглиш, чьих имен он не знал. – Они спросили, какой паб лучший в деревне, – гордо сказал он, – и их направили ко мне.

– И правильно сделали, – согласился я. – Узнайте их имена, и мы составим этакий памятный список, и пусть он какое-то время повисит у вас на стене.

Хозяин еще больше воодушевился.

– Джоггер был бы доволен, – сказал он. – Просто счастлив бы был.

– Гм, – заметил я задумчиво, – а вам не запомнились какие-либо его последние слова?

– “Повторить!” – сказал хозяин, широко улыбаясь. – “Повторить!” Вот его самое излюбленное словцо. Он что-то болтал о каких-то присосках под вашими грузовиками, но перед уходом уже ничего, кроме “Повторить!”, и выговорить не мог. Но всегда вел себя по-джентельменски, никогда не задирался, если наберется, никогда пьяным не дрался, не то что этот Дейв.

– Дейв? – удивленно переспросил я. – Вы имеете в виду моего Дейва?

– Конечно. Он всегда, как напьется, начинает размахивать кулаками. Хотя до ударов дело не доходило, что правда, то правда. Он уж и не видит ничего в таком состоянии Я тогда ему больше не наливаю, разумеется, и советую отправляться домой. Сэнди и его иногда отвозит, если он уже так напьется, что не может удержаться на велосипеде. Хороший парень этот Сэнди. Особенно если учесть, что он полицейский.

– Да, – опять согласился я и дал ему деньги в качестве аванса за поминальные кружки, пообещав заплатить остальное после того, как список будет составлен и все обслужены.

– А что, если они все распишутся? Персонально. Сегодня и начну, правильно?

– Здорово придумано, – похвалил я. – Пусть каждый поставит рядом с подписью свое имя и фамилию, чтоб все знали, кто там был.

– Так и сделаю.

Я купил у него домашнего паштета себе на обед и ушел, а он принялся искать лист бумаги, подходящий для поминального списка.

В первой половине дня я вместе с Розой просмотрел последние счета, а затем с помощью Изабель, карандаша и бумаги составил свой собственный недельный график. Изабель еще была в моем офисе, когда я нечаянно споткнулся о сумку, забытую конюхами Мэриголд. Подняв ее, я попросил Изабель выбросить ее.

Она ушла выполнять мое поручение, но вскоре вернулась в нерешительности.

– Там в сумке вполне хороший термос. Я подумала, жалко выбрасывать, пошла в столовую, может, кто из водителей захочет его взять. И... может, сами пойдете и посмотрите?

У нее был такой озадаченный вид, что я встал и пошел за ней в столовую, чтобы выяснить, в чем там дело. Оказывается, когда она достала из сумки бутерброды и положила их рядом с раковиной, а затем отвинтила крышку термоса, вынула внутреннюю пробку и вылила большую часть жидкости в раковину, то обнаружила, что там есть что-то еще.

Я проследил за ее взглядом и увидел, что ее беспокоило. В раковине лежали четыре стеклянные пробирки, каждая длиной три с половиной дюйма и чуть больше сантиметра в диаметре, янтарного цвета, с черной пробкой, сверху покрытой чем-то вроде водонепроницаемой клейкой ленты.

– Они выпали, когда я выливала из термоса, – сказала Изабель. – Что это?

– Не имею понятия Пробирки сверху были покрыты мутной жидкостью, напоминающей молоко, которая находилась в термосе. Я взял его и заглянул внутрь. Обнаружив, что в термосе еще осталось немного жидкости, я вылил ее в кружку.

Вместе с ней в кружку выпали еще две пробирки. Жидкость была холодной и слегка пахла кофе с молоком.

– Не пейте! – воскликнула Изабель, увидев, что я поднес кружку к лицу.

– Просто хочу понюхать, – объяснил я.

– Это кофе, верно?

– По всей видимости.

Я взял бумажную тарелку и положил на нее четыре пробирки из раковины. Затем я поставил все на поднос – тарелку, кружку, термос, крышку и пакет с бутербродами и, прихватив сумку, отнес в мой офис, где и водрузил принесенное на стол. Изабель шла за мной.

– Что же это может быть? – спросила она, наверное, в четвертый раз, и я мог только сказать, что постараюсь выяснить.

С помощью бумажного полотенца я протер одну из пробирок. На ней были какие-то цифры. Сначала я было обрадовался, но оказалось, что они просто указывали емкость пробирки – 10 мл.

Я посмотрел пробирку на свет, затем встряхнул ее. Там явно была прозрачная жидкость, но, похоже, большей плотности, чем вода.

– Вы собираетесь ее открыть? – спросила Изабель, с открытым ртом наблюдавшая эту процедуру. Я отрицательно покачал головой.

– Не сейчас. – Я вернул пробирку на тарелку и небрежно отодвинул поднос. – Давай приниматься за работу, я потом решу, что с этим делать.

Теперь, когда поднос уже не был в центре внимания, Изабель постепенно потеряла к нему интерес, и мы смогли закончить составление моего предварительного графика “в карандаше”. Затем Изабель вернулась к себе, чтобы ввести все данные в компьютер.

Через пять минут она снова стояла на пороге. Вид у нее был расстроенный. По тому, как Она была одета, я понял, что Изабель уже собралась уходить домой после смены.

– В чем дело? – спросил я.

– Компьютер барахлит. Ни я, ни Роза, мы ничего не можем с ним поделать. Вы не могли бы вызвать специалиста?

– Ладно, – сказал я и потянулся за телефонным справочником. – Спасибо и до завтра.

Я еще не нашел номер, как снова вспомнил о пробирках. И вместо того чтобы вызвать специалиста по компьютерам, я позвонил сестре.




Глава 5


Ее, как водится, было трудно поймать, Я обзвонил весь физический факультет Эдинбургского университета и везде просил передать ей, чтобы она связалась со мной. Попытался я дозвониться и до жены ректора по ее личному телефону. Все номера были мне известны со времени предыдущих поисков. Безрезультатно.

Ждать, когда она вернется домой, тоже было бесполезно, поскольку она все свое время тратила на бесконечные собрания и заседания, а время, в которое ее можно было поймать утром, между пробуждением и отъездом на работу, не превышало пяти минут.

После шестой попытки я сдался и принялся названивать компьютерщикам, чья мастерская находилась от меня милях в десяти.

После продолжительных усилий мне удалось выяснить, что линия отсоединена. Еще одна попытка принесла аналогичные результаты. В раздражении я позвонил в парикмахерскую, расположенную рядом с компьютерными мастерскими, и спросил хозяина, что происходит.

– Они все куда-то исчезли на прошлой неделе, – беззаботно сообщил он. – В один миг. Были и пропали. Все с собой забрали, там сейчас пусто. Мы все тут попали в трудную ситуацию после того, как повысили квартирную плату, так что я не удивлюсь, если следующей закроется сапожная мастерская.

– Черт! – выругался я.

– Мне очень жаль, приятель.

Я позвонил еще по нескольким номерам и наконец добился неуверенного обещания от совершенно незнакомого мне человека “поставить меня на очередь”.

– Простите, но завтра никак не могу, – извинился он.

Вздохнув, я снова полистал пожелтевшие страницы телефонного справочника и выяснил, в каком книжном магазине можно купить словарь рифм. Причем они меня предупредили, что у них остался всего один экземпляр, но они приберегут его для меня.

Не успел я положить трубку, как раздался телефонный звонок. Я схватил трубку и с надеждой спросил: “Лиззи?”

– Ждешь звонка от подружки? – слегка поддразнил меня Сэнди Смит. – Прости, но это всего лишь я.

– От сестры.

– Ну разумеется.

– Что тебе от меня надо?

– Как раз наоборот, – сказал он. – Я обещал рассказать тебе о парне, которого твои подвозили. Было вскрытие, так он умер от инфаркта. Мотор отказал. Они назначили разбор дела на четверг. Займет не больше получаса, надо удостоверить личность и все такое. Опять же отчет доктора Фаруэя. Может понадобиться твой водитель. Я имею в виду Бретта.

– Он уволился. Дейв не сгодится?

– Да, наверное, сойдет.

Не от него это зависит, догадался я.

– Спасибо тебе, Сэнди, – искренне поблагодарил я. – Что насчет Джоггера?

– Тут не так просто. – Внезапно он стал осторожным. – По нему пока нет отчета. Насколько я знаю, его еще не вскрывали. У них понедельник тяжелый день.

– Когда узнаешь, скажешь мне?

– Не могу обещать.

– Ладно, ты все же постарайся.

Он как-то неуверенно согласился, а я подумал, уж не наговорили ли ему те двое в штатском, что я по другую сторону баррикады. Так или иначе, свое слово насчет Кевина Кейта Огдена он сдержал, и, может быть, наше длительное знакомство поможет нам сохранить дружеские отношения.

Какое-то время я сидел, размышляя над всем происшедшим за последние пять дней, но тут вдруг снова зазвонил телефон, и это на самом деле была моя сестра.

– Ты хоть один телефон пропустил? – спросила она. – Меня тут забросали требованиями позвонить Фредди. Что случилось?

– Сначала скажи, где ты и как у тебя дела?

– Надо думать, ты рассылал все эти сигналы SOS не для того, чтобы просто поболтать?

– В общем, нет. Но, если нас разъединят, где мне тебя искать?

Она назвала номер, который я присовокупил к уже имеющемуся списку.

– Квартира профессора Куиппа, – коротко добавила она.

Вряд ли кто-нибудь, кроме меня, знал, где ее можно найти. У нес в разное время было несколько любовников, все при бородах и научных званиях. Судя по всему, профессор Куипп последний из их числа. Я, однако, не допустил оплошности и не высказал вслух этого предположения.

– Я тут подумал, – начал я неуверенно, – не могла бы ты кое-что для меня проанализировать. Может, в химической лаборатории?

– Что именно?

– Неизвестную жидкость в пробирке объемом 10 мл.

– Ты это серьезно? – Похоже, она подумала, что я сошел с ума. – Что это? Где ты это взял?

– Если бы я знал, мне не надо было бы ничего выяснять.

– Господи, братец... – Неожиданно тон ее стал более дружелюбным. – Давай все с начала.

Я рассказал ей о сумке, найденной в фургоне, и шести пробирках в термосе.

– Тут много всякого случилось, – сказал я. – Я хочу знать, что перевозили с помощью моих фургонов, а кроме тебя, я могу обратиться разве что к местному ветеринару или в жокейский клуб. Я, так и быть, пошлю в жокейский клуб пару пробирок для порядка, но я хочу сам знать ответ, а если я передам это дело в руки любых властей, я потеряю над ним контроль.

Насчет того, как можно потерять контроль над результатами исследований, ей было хорошо известно. Такое с ней однажды случилось, и она до сих пор не могла себе этого простить.

– Я и подумал, – продолжил я, – может, у тебя есть знакомый, у кого имеется газовый хроматограф, или как он там называется, и он сможет произвести анализ лично для меня.

– Да, я могу это сделать, – медленно сказала она, – но ты уверен, что это необходимо? Мне бы не хотелось одалживаться без надобности. Что еще случилось?

– Двое мертвецов и пустые контейнеры, прикрепленные к днищу моих фургонов, по меньшей мере трех.

– Какие мертвецы?

– Пассажир, которого подобрали по дороге, и мой механик. Он и нашел контейнеры.

– Что за контейнеры?

– Может, для контрабанды. Она помолчала, раздумывая.

– Что бы это ни было, – проговорила она, – может статься, что тебя посчитают замешанным в том, что происходит.

– Именно. Почти наверняка, если припомнить, как вели себя двое полицейских, что сегодня были здесь.

– А ты, конечно, без ума от полиции.

– Я уверен, – сказал я, – что полным-полно культурных, интеллигентных полицейских, умеющих сопереживать и при этом хорошо работать. Просто мне лично попадались такие, в которых осталось мало чего человеческого.

Как и я, она должна была помнить тот случай в далеком прошлом, когда я умолял полицию (не Сэнди и не в Пиксхилле) защитить молодую женщину от ее буйного мужа. “Домашними сварами мы не занимаемся”, – услышал я надменный ответ, а неделю спустя он забил ее до смерти. Потом они пожимали плечами, доводя меня до белого каления, хотя лично меня все это не слишком касалось. Ту женщину я едва знал. Официальное безразличие оказалось смертельным в прямом смысле этого слова. Слишком поздно появилась инструкция, что “домашние свары” должны быть предметом разбирательства.

– Как вообще дела? – спросила Лиззи.

– Дела идут, контора пишет.

– А личная жизнь?

– Полный застой – И сколько же времени прошло с той поры, когда ты носил цветы на могилу?

– Вчера там был.

– Правда? – Она никак не могла решить, то ли не верить, то ли приятно удивляться. – Нет... ты не врешь?

– Не вру. Впервые после Рождества.

– Опять твоя убийственная честность Когда-нибудь она доведет тебя до беды, можешь мне поверить. – Она замолчала, соображая. – А как ты собираешься переправить мне эти пробирки?

– Почтой, очевидно. Может, с посыльным?

– Гм. – Пауза. – Что ты завтра собираешься делать?

– Поеду в Челтенгем. Там скачки с препятствиями.

– В самом деле? После того как ты прекратил выворачивать себе душу над этими препятствиями, я как-то не в курсе. Может, я прилечу? У меня тут парочка выходных. Сможем посмотреть скачки по телевизору, ты мне все расскажешь, потом пойдем пообедаем, а в среду утром я улечу назад. Приготовь мою старую комнату. Ну как, годится?

– Ты куда приедешь, домой или на ферму?

– Домой, – заявила она решительно. – Так проще.

– В полдень?

– Что-нибудь около этого.

– Лиззи, – прочувственно сказал я, – спасибо. Голос ее был сух.

– Ты крутой парень, дорогой братишка, так что давай без соплей.

– Где ты набралась таких выражений?

– В кино;

Улыбаясь, я попрощался и повесил трубку. Она приедет, как она делала всегда в подобных случаях, движимая врожденным стремлением спешить на помощь своим братьям. Сначала она носилась с Роджером, старше которого была на пять лет, потом, шестью годами позже, со мной, тряслась над нами, как наседка над цыплятами. Будь у нее свои дети, может быть, эти материнские инстинкты и исчезли бы у нее и в отношении меня, как это случилось с Роджером, у которого была милая жена и трое мальчишек, но я, как и она, так и не обзавелся семьей, по крайней мере пока, так что для нее я был не только братом, но еще и чем-то вроде сына.

Невысокая, худенькая, с копной темных пушистых волос, тронутых ранней сединой, одетая в строгое темное платье или белый лабораторный халат, она жила в своем собственном мире, не интересуясь ничем, кроме парсеков, квантовых переходов и черных и белых карликов. Она опубликовывала результаты своих исследований, много и увлеченно преподавала и была хорошо известна в определенных кругах. Кроме того, у нее, насколько я мог судить, был очередной и удачный роман с еще одним бородачом.

Прошло уже более полугода, как я последний раз ездил к ней на поезде в Шотландию, где провел два дня. Два дня разговоров вместили шесть месяцев нашей жизни. То, что она собиралась приехать в Пикс-хилл всего на один день, было в ее духе, больше недели оставаться на одном месте она просто была не в состоянии.

Я все еще сидел на ферме, думая о ней, когда вернулась Нина. Фургон был пуст, рысаки благополучно возвращены в конюшню. Она остановилась у бензоколонки и заправилась, потом зевая прошла в контору, чтобы опустить в прорезь для писем свой журнал.

Я вышел ей навстречу.

– Как все прошло? – спросил я.

– Абсолютно без всяких происшествий, с одной стороны. Удивительно интересно – с другой. А здесь что-нибудь новое есть?

Я отрицательно покачал головой.

– Да нет. Опять были полицейские насчет Джоггера. Я договорился о поминках в кабаке, так что завтра у нас будет длинный список имен. Компьютер барахлит. И, после того как вы вычистите фургон, я вам кое-что покажу.

Она с отвращением взглянула на пыльную машину.

– Я и вправду должна ее мыть?

– Харв считает это само собой разумеющимся. И внутри и снаружи.

Она искоса с усмешкой посмотрела на меня.

– Не думаю, чтобы Патрик Винейблз имел это в виду.

– Притворяться так притворяться, – утешил я ее. – Если я сделаю работу за вас и Харв меня накроет, то прости-прощай мой авторитет.

Надо отдать ей справедливость, больше она не жаловалась. Загнала фургон на мойку, взяла шланг и вымыла его так, что все блестело.

Харв в самом деле вернулся, пока она работала, и ничуть тому не удивился. Пока он заправлялся и ждал, когда освободится шланг, я вернулся в свой офис и внес некоторые изменения в натюрморт на подносе, убрав четыре загадочные пробирки поглубже в ящик стола. От нечего делать я развернул пакет с бутербродами и прочел на этикетке: “Говядина с помидорами”. Еще там была указана цена и дата продажи – прошлая пятница.

В пятницу я перевозил лошадей Мэриголд и тогда же нашел сумку с термосом. Бутерброды, купленные в пятницу. Но ведь я нигде не останавливался, так что конюхи не могли купить ни бутербродов, ни чего-либо другого.

Я нахмурился. “Говядина с помидорами”. Где-то я видел пустую упаковку из-под таких же бутербродов пару дней назад. Вот только где! Постепенно меня осенило: среди мусора, выброшенного из фургона Бретта, вот где.

Вошла Нина и упала на стул с другой стороны стола.

– Что мне завтра делать? – спросила она. – Я сегодня кучу всего узнала про скачки и абсолютно ничего про контрабанду. Патрик почему-то решил, что я мгновенно разберусь, что к чему, но, если судить по сегодняшнему дню, я могу пробыть тут месяц и так ничего и не увидеть.

– А никто ничего и не видел, – напомнил я ей. – Может, вам как раз и стоит попытаться разобраться, как такое возможно.

– Тут вам куда виднее.

– Не думаю. При мне ничего и не произойдет именно по причине моего присутствия. Мне бы хотелось послать вас в поездку во Францию, Италию или Ирландию. Но тут есть одна загвоздка.

– Какая загвоздка? Я не возражаю, наоборот, с удовольствием поеду.

– Поездка длинная, потребуются два водителя.

– Ну и что? Я улыбнулся.

– В этом все и дело. Супруги моих женатых водителей возражают против того, чтобы я посылал их за границу на пару с женщиной. По этой причине Пат, моя единственная женщина-водитель, никогда не ездит за границу. Конечно, я могу послать вас с Найджелом, он холост, но Пат сама никогда бы с ним не поехала. Он способен совратить и монахиню.

– Но не меня, – твердо сказала она. Однако я сомневался.

– Поглядим, не подвернется ли подходящая ездка, – проговорил я. – Что касается завтрашнего дня, то мы не очень загружены. Так всегда бывает во время фестиваля в Челтенгеме. В эту неделю в других местах мало что происходит. К пятнице дела наладятся, а в субботу, если повезет, тут дым будет стоять коромыслом. Вы в субботу сможете выйти на работу?

– Похоже, лучше мне поработать.

– Гм. – Я наклонился, взял с подноса одну из двух оставшихся пробирок и спросил, не приходилось ли ей видеть нечто подобное раньше.

– Не думаю. А что?

– Их тоже везли в одном из моих фургонов, спрятанными в термосе.

Внезапно она оживилась. Усталости как не бывало.

– А что это такое?

– Не знаю. Но, возможно, учтите, это только мое предположение, что именно их искал ночью незнакомец в маске в моем девятиместном фургоне, потому что я их там и нашел, в кабине. В сумке вместе с этими несъеденными бутербродами, в термосе, наполненном кофе.

Она взяла из моих рук пробирку и посмотрела на свет.

– Что там, внутри?

– Понятия не имею. Может, Патрику Винейблзу удастся узнать.

Она опустила пробирку и взглянула на меня, с трудом сдерживая возбуждение.

– Это первое конкретное доказательство, что что-то действительно происходит.

Я показал ей этикетки на пакете с бутербродами.

– Бретт, водитель, который ездил в четверг в Ньюмаркет с двухлетками...

– И который уволился? Я кивнул.

– Бретт... да, скорее всего Бретт, потому что у Дейва был понос, короче, один из них купил такие бутерброды на дорогу, потому что такой же пакет, только пустой, выгребли вместе с мусором из фургона. Они чистили фургон в пятницу утром. Теперь предположим, что Бретт купил бутерброды на бензоколонке в Саут Миммз, и предположим, что и эти бутерброды оттуда, да что там предполагать, наверняка так. – Я помолчал, но она просто слушала, не споря и не перебивая. Тогда я продолжил:

– Дейв подобрал этого типа в Саут Миммз. Так что... короче, эти бутерброды и термос оставил Кевин Кейт Огден, верно?

Получив толчок в нужном направлении, она стала развивать мою мысль дальше.

– Если пробирки принадлежат мертвому пассажиру, то они никак не связаны с пустыми контейнерами под днищами фургонов. Вполне возможно, что эти пробирки никакого отношения к вам не имеют. Тот мужчина ведь не знал, что умрет. Он мог везти их куда-нибудь дальше.

– Так и думал, что вы это скажете.

– Все равно, очень занимательно, и... – Она замолчала в раздумье.

– Да?

Она объяснила мне, к какому выводу пришла, и я кивнул, соглашаясь.

– Хочешь не хочешь, а задумаешься, не так ли?

– Я ведь вам, в сущности, не нужна? – сказала она.

– Мне нужны ваши глаза.

Харв закончил свои дела и присоединился к нам в офисе. Он поинтересовался у Нины, как прошел день и есть ли у нее вопросы. Она поблагодарила его, слегка поубавив четкости в произношении гласных, но не до такой степени, чтобы это было слишком заметно. Про себя я задумался, как часто ей приходится превращаться в другого человека по заданию Патрика Винейблза.

Зазвонил телефон. Я снял трубку и услышал голос Сэнди.

– Насчет следствия по Джоггеру, – сказал он. – Только что узнал. Среда, десять утра, Уинчестерский суд. Они просто откроют дело и разойдутся ждать, пока не будут получены какие-нибудь результаты. Как всегда при несчастных случаях. Я спросил, нужен ли им ты, но они ответили, что пока нет. Им нужен Харв, так как он его нашел, и, разумеется, доктор Фаруэй.

А на дознание по Кевину Кейту Огдену им нужен Дейв. Я скажу ему, куда идти, не возражаешь?

– Конечно, и спасибо тебе.

Я положил трубку и сказал Харву, что он будет нужен ненадолго в среду. Харв скорчил недовольную мину и обреченно передернул плечами. Как будто в продолжение предыдущего разговора, снова зазвонил телефон, но на самом деле я услышал гнусавый голос, полный самодовольства и псевдоделовитости.

– Говорит Джон Тигвуд, – возвестил голос.

– Да, я слушаю.

– Мод и Уотермид сказала, чтобы я связался с вами.

– Джон Тигвуд. Приятель Лорны, сестры Моди? Он резко меня поправил:

– Директор центра для престарелых.

– Да, я в курсе.

– Джон Тигвуд, – неодобрительно пробормотал Харв. – Маленький пузатый недоносок. Вечно что-нибудь клянчит.

– Что я могу для вас сделать? – осторожно спросил я.

– Забрать лошадей, – ответил Тигвуд.

– Разумеется, – с готовностью согласился я. – В любое время. – Дело прежде всего. Какого бы мнения я ни был о Джоне Тигвуде, это не мешало мне на нем заработать.

– В Йоркшире закрывается ферма для престарелых лошадей, – поведал он мне с печалью в голосе. – Мы согласились взять этих животных и найти для них помещение. Уотермиды дали согласие разместить двух у них в стойлах. Бенджи Ашер берет еще двух. Я хочу также обратиться к Мэриголд Инглиш, хоть она тут новенькая. Как насчет вас, может, вы тоже примете участие?

– Простите, но нет, – твердо сказал я. – Когда вы собираетесь их перевозить?

– Завтра вас устроит?

– Конечно, – сказал я.

– Хорошо. Лорна сама поедет в качестве конюха.

– Возражений нет.

Он назвал мне адрес, а я сказал ему, сколько это будет стоить.

– Послушайте, я полагал, вы это сделаете в качестве благотворительности.

– Простите, но не могу. – Я старался говорить в дружеском и извиняющемся тоне.

– Но ведь это же для Лорны, – продолжал он настаивать.

– Не думаю, что Моди ожидала, что я буду работать бесплатно.

После паузы он неохотно признал:

– Да, она меня предупреждала.

– Ну вот видите. Так мне ехать за ними или нет? Несколько раздраженно он сказал:

– Вам заплатят. Хотя лично я думаю, что вы могли бы проявить некоторую щедрость. Сделать доброе дело.

– Вы вполне можете предложить кому-нибудь еще забрать их, – посоветовал я. – Может, кто и сделает это за бесплатно.

Последовавшее молчание показало, что такую попытку он уже делал. И, возможно, не одну. От Йоркшира, где мне следовало забрать нескольких старых лошадей, едва держащихся на ногах, до Пиксхилла и их новых стойл путь был неблизкий.

Закончив разговор с Тигвудом, я дал необходимые указания Харву. Присутствующая при разговоре Нина поинтересовалась, в чем дело.

Харв с отвращением объяснил:

– Там есть такой чудной дом для очень старых лошадей. Так этот Джон Тигвуд сейчас рассовывает их по разным местам. Он дерет деньги с бывших владельцев лошадей за то, что за ними присматривают, и не платит ни гроша тем, кто это делает. Настоящий рэкет. И у него еще хватает наглости требовать, чтобы Фредди вез их бесплатно, в качестве благотворительности.

Я улыбнулся.

– Это некая местная достопримечательность. Люди собирают деньги на всякие благие цели. Пристают ко всем с ножом к горлу. Мне, может, и следовало предложить транспорт бесплатно, но, честно говоря, я не люблю, когда на меня давят или когда меня пытаются надуть. Готов поспорить, что владельцы лошадей заплатят Тигвуду за перевозку. Так что не вижу причины, почему бы ему не заплатить мне.

– Один вопрос, – вмешался Харв, – кто поедет?

– Кто бы ни поехал, пусть прихватит Лорну, сестру Моди Уотермид, она будет за конюха, – сказал я, разглядывая график. – Придется послать девятиместный фургон. Новый шофер, Азиз как его там, теперь будет водить фургон Бретта. Так что вполне может начать со старичков.

– Какой новый шофер? – спросил Харв.

– Я нанял его сегодня утром, ты уже уехал. Лучший из пяти, с которыми я сегодня разговаривал.

Я записал центр для престарелых в график, в клеточку, отведенную для девятиместного фургона, и проставил имя Азиза вверху графы.

Заведение Джона Тигвуда, центр для престарелых, занимало маленькое одноэтажное строение, иначе и не скажешь, на краю выгона в полгектара на окраине Пиксхилла. Рядом была древняя конюшня, способная вместить шесть стареньких постояльцев без особых претензий. Она едва-едва удовлетворяла самым невзыскательным требованиям государственной инспекции, и только благотворительный статус спасал ее от праведного гнева местных властей. Благодаря выспренним манерам Тигвуда жители Пиксхилла считали это заведение благородным начинанием, хотя я здорово сомневаюсь, что кто-либо из тех, кто давал на него деньги, когда-либо там бывали.

Харв продолжал рассматривать график и философски пожал плечами, услышав, что компьютер не работает. Как и я, он предпочитал график “в карандаше”, хотя ему еще больше была по душе большая доска, которая висела на стене, пока я от нее не избавился. Слишком много было пыли от мела, а мы только что установили компьютер.

Я рассказал Харву, что весь инструмент из пикапа Джоггера украли. Он коротко выругался, но не придал этому большого значения. Нам понадобятся, сказал я, другие салазки, чтобы осматривать днища фургонов, и Харв, кивнув, предложил мне попросить Найджела смастерить еще одни.

– Всего-то и надо, так это пластиковую доску и полозья, – сказал он. – У него золотые руки, надо отдать ему должное.

Я подавил улыбку.

– Пусть завтра и сделает. – Я немного подумал и принял окончательное решение. – В среду Найджел поедет во Францию за лошадью дочери Джерико Рича. Нина отправится с ним в качестве сменщицы.

Харв искоса с удивлением взглянул на меня и смешно поднял брови.

– Я ее предупредил, – сказал я. – Говорит, Найджел ей не страшен.

– Так она его не знает.

– У нее есть опыт обращения с лошадьми, – пояснил я. – Дочь Джерико хочет, чтобы мы послали конюха присматривать за животным. Нина займется этим, когда не будет сидеть за рулем.

– Но ты сказал, что поедут Дейв с Филом на шестиместном фургоне, – возразил Харв.

– Я передумал. Едут Нина и Найджел. Пусть возьмут четырехместный фургон, на котором Нина ездила сегодня. Так еще и сэкономим. – Повернувшись к Нине, я сказал:

– Вам понадобятся кое-какие вещи, чтобы переночевать.

Она кивнула, а когда Харв отправился встречать въезжающий во двор фургон, спросила:

– Вы ведь, наверное, хотели бы, чтобы кто-то из нас спал в машине?

– У него там труба внизу, у этого фургона, – объяснил я.

– Ладно. Давайте устроим западню. Пусть все узнают, что именно этот фургон отправляется во Францию. Вдруг кто-нибудь да клюнет?

– Гм, – с сомнением заметил я. – Не хотелось бы, чтобы вы впутывались во что-нибудь опасное. Она слегка улыбнулась.

– Не все так думают. Патрик иногда бывает очень требовательным. – Казалось, ее это ничуть не беспокоит. – Да мне и не потребуется прыгать с парашютом на оккупированную немцами территорию Франции.

Я вдруг понял, что такие женщины, как она, именно это и делали во время Второй мировой войны. Как бы прочтя мои мысли, она сказала:

– Моя мама прыгала, и выжила, еще и меня родила потом.

– Не все так могут.

– У нас это в крови.

– У вас дети есть? – спросил я.

Она небрежно отмахнулась – жест, типичный для матерей, не страдающих излишней сентиментальностью и целиком полагающихся на нянек.

– Трое. Все выросли и вылетели из гнезда. Муж давно умер. Жизнь неожиданно стала пустой и скучной, все эти выставки, скачки потеряли всякий смысл. Тут и появился Патрик... Достаточно?

– Вполне.

Я понимал ее, как никто, и она чувствовала это. Несмотря ни на что, она не могла оставаться равнодушной к самой себе. Она тряхнула головой, как бы отбрасывая ненужные мысли, и поднялась, высокая, уверенная в себе женщина, для которой лошади были главным в жизни, но которые не смогли сделать ее счастливой.

– Если я вам завтра не нужна, – сказала она, – то я отвезу пробирки Патрику в Лондон, и мы все обсудим. Вернусь в среду. Когда приходить?

– Вам нужно будет выехать в семь утра. Вы переправитесь из Дувра в Кале и прибудете к месту назначения во Франции часам к шести. По возвращении, в четверг, вам, разумеется, придется ехать к дочери Джерико Рича, чтобы доставить туда жеребца. Сюда вы вернетесь поздно, часиков в десять вечера.

– Поняла.

Она аккуратно завернула в носовой платок две янтарные пробирки и спрятала их в сумку Коротко кивнув на прощание, она села в машину и уехала.

Я достал оставшиеся четыре пробирки из ящика стола, завернул их в бумагу и положил в карман куртки. Затем я слил остатки кофе из кружки обратно в термос, завернул крышку и положил его в сумку, где уже лежали бутерброды, чтобы потом забрать все домой.

Рабочий день заканчивался. Не все фургоны еще вернулись, но ждать их я не собирался. Водители этого и не ожидали и вполне могли посчитать за излишнюю подозрительность и недоверие. К тому же были получены по телефону сообщения от водителей девятиместного фургона, который я послал в Ирландию с племенными кобылами, и того, что ушел во Францию за двумя двухлетками для конюшни Уотермида, относительно того, что ни один из них не вернется ранее двух или трех часов ночи.

Для нас это было в порядке вещей. Для Уотермида же в связи со столь поздним возвращением возникало много трудностей. Поэтому я уже договорился с водителями, что они вернутся на базу и поставят двухлеток в конюшню на ферме до утра. Однако я забыл предупредить самого Майкла.

Подавив зевок, я набрал его номер.

– В два ночи? – запротестовал он. – Ты же знаешь, мне это не нравится. Весь этот шум, и суета, и свет, когда другие лошади спят. Ты же знаешь, им надо хорошенько выспаться.

– Если хочешь, мы можем подержать их до утра у себя в конюшне, – сказал я так, как будто эта мысль только что пришла мне в голову. – С ними все будет в порядке. Водитель сообщил, что поездка проходит нормально. Лошади спокойны и едят хорошо.

– Мог бы и получше все организовать, – проворчал Майкл с мягким осуждением. Как всегда, он воли своим чувствам не давал.

– Задержка произошла на переправе в Кале, – объяснил я. – Твои лошади раньше десяти сегодня в Дувр не попадут. Очень сожалею, Майкл, но от меня ничего не зависело.

– Да, да, разумеется, я понимаю. Но, черт побери, это ужасно некстати. Ладно, пожалуй, будет лучше, если они до утра пробудут у тебя. Привези их пораньше, договорились? В полседьмого или что-нибудь около этого, когда мои парни придут на работу. Не возражаешь?

– Обязательно, – подтвердил я.

– Значит, договорились. – Он помолчал, чтобы сменить тему. – Там... гм... никаких новостей насчет механика?

– Полиция задает вопросы относительно возможного несчастного случая.

– Жаль, что он свалился.

– Хуже некуда.

– Скажешь, если я могу чем-то помочь.

– Спасибо, Майкл.

– Моди говорит, что она тебя любит. Вздохнув, я повесил трубку, от всей души желая, чтобы слова Моди соответствовали действительности, и, немного подумав, набрал номер фермы по выращиванию жеребцов, по поручению которой мой фургон направился в Ирландию.

– Ваши четыре жеребые кобылы, – сказал я, желая их успокоить, – в данный момент находятся на пароме, но раньше одиннадцати в Фишгард не попадут. Вы не будете возражать, если мы прямо оттуда привезем их к вам? Это будет где-то около трех ночи.

– Нормально. Мы все равно всю ночь не спим – кобылы жеребятся.

Покончив с делами, я устало поднялся, прихватил сумку, закрыл входную дверь в контору, оставив столовую открытой для водителей, и отправился заводить “Фортрак”, мою рабочую лошадку. Иногда, садясь за руль этого практичного автомобиля, я ощущал, как перестаю быть человеком, ездящим на “Ягуаре”. Но где-то под оболочкой делового человека еще бился пульс жокея, и я теперь понимал, что нельзя дать ему умереть, покинуть меня, унести с собой желание каждый день рисковать жизнью, хотя делать этого больше и не приходится. Я приехал домой, поел и лег спать. “Надо будет почаще выводить “Ягуар” из “стойла”, – подумал я.



* * *



Было еще только чуть больше половины седьмого, а я уже встал, оделся, позавтракал и ехал навстречу светлеющему небу, на ферму, проверить, что и как.

Фургон из Франции, ездивший за двумя двухлетками Майкла Уотермида; тихонько стоял на своем привычном месте, а его пассажиры дремали в стойле. Водителя нигде не было видно. Однако за “дворниками” на лобовом стекле обнаружилась записка. Я развернул ее и прочел “Может, кто-нибудь отвезет их к Уотермиду? Еле стою на ногах, слишком долго ехал, и вообще, похоже, у меня грипп. Извини, Фредди”. Подписано “Льюис” и чуть ниже – “вторник, 2.30 утра”.

Черт бы побрал этот грипп, выругался я в душе. А лучше черт бы побрал всех невидимых врагов.

Я открыл дверь конторы и прошел в свой офис за дубликатами ключей от фургона Льюиса, рассудив, что проще отвезти жеребцов Уотермиду самому, чем дожидаться, пока подойдут водители. Поэтому я открыл фургон, погрузил терпеливых и спокойных двухлеток и отвез их к месту назначения, проделав путь чуть больше мили.

Майкл уже был во дворе и многозначительно поглядывал на часы, которые показывали скорее около семи, а не назначенные шесть тридцать.

Когда я выбрался из кабины, он немного смягчился, но не до конца. Он был в нехарактерном для него плохом настроении.

– Фредди! Где Льюис? – спросил он.

– Заболел гриппом, – с раздражением ответил я.

– Черт возьми! – Майкл сделал кой-какие подсчеты в уме. – А как насчет Донкастера? Грипп – это надолго.

– Я дам тебе другого хорошего водителя, – пообещал я.

– Это не одно и то же. Льюис помогает седлать и все такое. Некоторые из этих лентяев приезжают на бега и дрыхнут в кабине до самого отъезда. Бретт, к примеру. Не выношу его.

Бормоча что-то утешительное, я спустил сходни и отвязал ближайшего жеребца, чтобы свести его вниз.

– Я полагал, что эти чертовы французы пошлют с ними конюха, – проворчал Майкл жалобным голосом.

Будь на его месте кто-нибудь другой, такое недовольство обязательно приняло бы форму яростного гнева. Джерико Рич бы просто рвал и метал.

– Вчера по телефону Льюис сказал, что французский конюх отправился домой из Кале, – пояснил я. – Очевидно, боялся, что его прихватит морская болезнь во время переправы, Льюис уверил меня, что он справится сам, так что мы решили не тратить время на поиски помощника. Куда отвести этого парнишку? Двухлетний жеребец игриво перебирал ногами. Тут подбежал старший конюх Майкла, принял от меня поводья и повел его на новое место жительства.

Благополучно выгрузив второй предмет импорта, я заметил, что настроение Майкла улучшилось, он снова стал самим собой и предложил мне выпить чашку кофе перед отъездом. Мы вместе прошли в дом, в светлую, теплую, приветливую кухню, куда обычно и приходили частые посетители, чтобы без лишних церемоний угоститься соком и тостами за длинным столом из сосновых досок.

Там была и Моди, в джинсах и теплой рубашке, светлые волосы всклокочены после сна, никакой косметики. Она едва заметила мой приветственный поцелуй и тут же спросила про Льюиса.

– Грипп, – дал исчерпывающий ответ Майкл.

– Но он ведь помогает детям с кроликами! Чертовски некстати. Придется, видимо, самой.

– Что делать самой? – неосторожно спросил я.

– Вычистить там все.

– Поберегись, – поддразнил меня Майкл, – а то она тебя заставит подтирать за этими проклятыми кроликами. Моди, пусть дети этим займутся. Они уже вполне взрослые.

– Они же в школьной одежде, – запротестовала она. И в самом деле двое младших детей, мальчик и девочка, аккуратно одетые в серые костюмы, ворвались в кухню, где, поздоровавшись с отцом, с аппетитом набросились на завтрак. За ними вошла, к моему глубочайшему изумлению, моя дочь Синдерс.

На ней был такой же серый костюм. Как я понял из их разговора, она ходила в ту же школу и на этот раз ночевала у Уотермидов. Хьюго, как я догадался, не рассчитывал, что я явлюсь к завтраку.

Она безразлично бросила мне: “Привет!”, как будто впервые встретила меня два дня назад во время обеда в качестве знакомого ее родителей. Ее внимание тут же переключилось на детей, с которыми она принялась беззаботно хихикать.

Я старался не смотреть на нее, но все время чувствовал ее присутствие. Она сидела напротив меня, аккуратная, темноволосая, в меру оживленная девочка, которую любят и у которой надежные тылы. Не моя. И никогда не будет моей. Я ел тост и от души жалел, что все так вышло.

– Если у Льюиса грипп, – спросила дочка Моди, – то кто займется кроликами?

– Почему не Эд? – сказала Моди, имея в виду старшего сына.

– Мама! Не станет он, ты же знаешь. Как брат он никуда не годится. Льюис обожает кроликов. Он их гладит по шкурке. Они прыгают через его руки. Никто не умеет с ними так хорошо обращаться, как Льюис. Жаль, что он не мой брат.

Майкл подмигнул Моди, и было совершенно ясно, что ни тот, ни другая не в восторге от перспективы выдвижения Льюиса в сыновья.

– Кто такой Льюис? – спросила Синдерс.

– Один из шоферов Фредди, – пояснили ей дети и рассказали о фургонах и о том, что они принадлежат мне.

– О! – сказала она без особого интереса. Майкл пообещал, что почистить клетки попросит одного из конюхов, и Моди стала торопить детей заканчивать завтрак, надевать пальто и забираться в машину, чтобы она могла отвезти их за несколько миль в школу и при этом успеть до восьми тридцати, когда начинаются уроки.

После их отъезда кухня показалась мне слишком тихой и пустой. Я допил кофе, встал и поблагодарил Майкла.

– Всегда пожалуйста, – ответил он приветливо. Случайно мой взгляд остановился на вездесущей круглой металлической коробке для пожертвований Джона Тигвуда, стоящей на подоконнике.

– Кстати, – вспомнил я. – Мой фургон должен сегодня забрать престарелых скакунов из Йоркшира. Джон Тигвуд сказал, что двух ты берешь себе на конюшню. Что мне с ними делать? Как ты хочешь, чтобы я всех привез сюда? В смысле которых ты берешь к себе?

Я не удивился, когда он посмотрел на меня без всякого воодушевления.

– Лорна опять меня уговорила. Но проследи, чтобы они не были при последнем издыхании. В прошлый раз, когда он привез мне пару, я посоветовал отвезти их на живодерню, чтобы они больше не мучились. Пытаться продлить жизнь этим несчастным развалинам – сентиментальная чепуха, да и только, но, разумеется, я не могу сказать этого при детях. Они не поймут, что иногда нужно умереть.

Он вышел во двор, собираясь отправиться посмотреть, как проходит утренняя тренировка лошадей, и неожиданно предложил мне поехать вместе с ним, так как Иркаб Алхава будет проверяться сегодня на скорость.

Я, не задумываясь, согласился, донельзя обрадованный и польщенный, так как мог оценить щедрость такого подарка. В своем вездеходном “Шогане” он привез нас к наблюдательному пункту в конце его всепогодной тренировочной дорожки. Оттуда мы ясно могли видеть трех лошадей, которые мчались галопом, стремя в стремя, по подъему в нашу сторону. Вот они поравнялись с нами, дав возможность рассмотреть их поближе, и затем остановились в сотне ярдов от нас.

Я сам провел бессчетное количество утренних часов, носясь галопом на лошадях во время тренировок. Я и сейчас делал это с удовольствием, если подворачивался случай. Но что касается лошадей Уотермида, на такой случай я не мог надеяться, так как жокеи, специализирующиеся или специализировавшиеся на стипл-чейзе, обычно слишком тяжелы для молодых рысаков, тренируемых для гладких скачек.

– Как дела у Иркаба? – спросил я как бы между прочим.

– Просто замечательно.

В голосе Майкла звучало спокойное удовлетворение. Было еще только начало года, и все волнения, связанные с тренировкой фаворита для дерби, были впереди. Вот в июне он потеряет и сон, и покой.

Мы проследили еще за несколькими трио лошадей, промчавшихся мимо нас в заранее установленной последовательности. Потом Майкл сказал:

– Иркаб в следующей тройке, с ближней к тебе стороны. Увидишь белое пятно у него на морде.

– Чудесно.

Появились еще три лошади, легкие, быстрые тени на коричневой дорожке. Иркаб Алхава, двухлетний жеребец с таким неудобоваримым арабским именем, сначала довольно медленно развивался и не проявлял никаких особенных спортивных качеств вплоть до бегов в октябре прошлого года. Тогда осенью Льюис отвез его в Ньюмаркет просто как одного из рысаков Уотермида. Назад же он привез сенсацию сезона, вслед за чем Пиксхилл наводнили репортеры, подобные большой стае скворцов.

Задатки, проявленные на соревнованиях в Миддл-парке, нашли подтверждение две недели спустя, когда Иркаб блестяще победил, выиграв приз Дьюхерста, самое высшее достижение сезона для двухлеток. Он обошел всех лучших рысаков Ньюмаркета и в результате во время небогатой событиями зимы стал почти легендой, причем его странная кличка только прибавила ему загадочности. Пресса переводила ее на английский как “Летящий по ветру”, что пришлось публике очень по душе, хотя сам я слышал, что перевод этот не совсем точен. Неважно, Иркаб Алхава сделал большое дело для Майкла, Пиксхилла, Льюиса, да и Фредди Крофта.

Гнедая сенсация с продолговатым белым пятнам на морде, по которому его легко было узнать издалека, без всяких усилий мчался по дорожке в нашу сторону. Бег его отличался тем удачным сочетанием мускулов и массы, каким природа одаривает не многих счастливчиков из числа лошадей и людей, и тогда в них изящество движений равнозначно скорости.

Как всегда при виде великолепных лошадей, я испытывал странную зависть: мне не просто хотелось оказаться в седле, мне хотелось стать ими, лететь по ветру. Разумеется, все это было чепухой, но после долгих лет общения с этими замечательными животными они стали как бы продолжением меня, всегда присутствовали в моем подсознании.

Далеко не все радовались появлению такого жеребца в конюшне Уотермида. Человек, он и есть человек, и немало нашлось бы людей, связанных со скачками, которые порадовались бы, если бы с Иркабом что-нибудь случилось. Майкл относился к таким людям философски.

– Зависть и жадность были и будут. Только посмотри, как некоторые политики провоцируют эти чувства! Если люди злятся и делают подлости, это их проблемы, не мои. – Человек культурный, к тому же с мягким характером, Майкл не понимал, насколько сильной может быть ненависть, не имеющая оснований.

Иркаб мощным, сильным галопом промчался мимо. Майкл было повернулся ко мне с улыбкой, но увидел, что комментарии излишни. Когда видишь такую лошадь, какие уж тут комментарии.

Мы вернулись к конюшням. Я поблагодарил Майкла. Он кивнул, и я понял, что каким-то странным образом, благодаря этому великолепному галопу, мы стали ближе, почти что друзьями, а не просто хорошими деловыми партнерами.

Я отогнал шестиместный фургон Льюиса назад, на ферму. Деловая суета, царящая там, быстро вернула меня на землю.

Азиз вышел на работу. Его живость и сверкающая улыбка уже успели слегка затуманить отнюдь не столь сияющие глаза Харва. Он с видимым облегчением приветствовал мое появление и объяснил, что пытается втолковать Азизу, недовольному его первым заданием, что работа есть работа и еще раз работа.

– В нашем деле всякое бывает, – сказал я Азизу. – Сегодня ты везешь семерку стариков, дышащих на ладан. Зато завтра, возможно, повезешь победителя дерби. Для нас главное – доставить груз живым и невредимым.

– О'кей.

– И помни, пожалуйста, что, пока ты едешь по шоссе с определенной скоростью, все лошади либо дремлют, либо спят, но, когда ты замедляешь ход и поворачиваешь, они просыпаются и сначала не могут сообразить, где находятся, поэтому топчутся, стараясь удержаться на ногах. Все лошади так себя ведут, а эти к тому же еще и очень старые и вообще с трудом держатся на ногах, так что нужно быть особо осторожным, иначе ты привезешь их валяющимися на полу, если вообще живыми, и в результате нам не заплатят, да мы еще легко отделаемся.

Азиз слушал эту скучную проповедь сначала с недоверчивой ухмылкой, но потом с полным вниманием. Не мешало бы ему еще время от времени кивать головой.

– Ты ведь водил фургоны с лошадьми, верно? – спросил я.

– Да, – быстро ответил он. – Конечно. Но недалеко, вокруг Ньюмаркета. И на скачки в Ярмут. Но не по шоссе.

Харв нахмурился, но в подробности вдаваться не стал. Так что я остался при своих больших сомнениях. Верно, в Восточной Англии мало длинных шоссейных дорог, но с трудом верилось, что конюшня в Ньюмаркете не посылала своих лошадей на более дальние расстояния.

Я было собрался задать Азизу несколько наводящих вопросов, но в этот момент в наших воротах возникла Лорна, сестра Моди, в своем алом “Рэйндж-ровере”, аристократе машин класса “сафари”, пригодных как к суровому африканскому бездорожью, так и к ровным дорогам Пиксхилла.

Озабоченная и деловитая, Лорна выскочила из машины и подошла к нам, торопливо поцеловав меня в щеку. Голубоглазая тридцатилетняя блондинка с длинными ногами, разведенная и богатая, прелестная Лорна сурово посмотрела на меня и обозвала свиньей за то, что я потребовал деньги за перевозку “пенсионеров”.

– Гм, – произнес я, – а Джон Тигвуд берет деньги с владельцев старых лошадей?

– Это совсем другое дело.

– Ничего подобного, просто он хотел получить и там, и здесь, вернее, пытался.

– Центру престарелых нужны деньги. Я улыбнулся ничего не значащей улыбкой и познакомил Лорну с Азизом, сегодняшним водителем. Лорна широко раскрыла глаза. Азиз, пожимая ей руку, одарил ее сверкающей белозубой улыбкой и сиянием темных глаз. Лорна начисто позабыла про мою жадность и доверительно поведала Азизу, что им доверена прекрасная миссия милосердия и что они должны почитать за честь, что им поручили спасение старых друзей.

– Полностью с вами согласен, – сказал Азиз. Он слегка усмехнулся в мою сторону, как бы предлагая обвинить его в двуличии. Бродяга он, и все тут, подумал я, но такие бродяги хорошо действуют на настроение, до известных пределов, разумеется.

Как раз этот момент и выбрал Джон Тигвуд, чтобы осчастливить нас своим появлением, без которого лично я вполне бы обошелся. Маленький пузатый недоносок, как называл его Харв, возник из бежевого пикапа, на котором вдоль и поперек аршинными белыми буквами было написано: “Центр для престарелых лошадей”, и с важным видом направился к нам. На нем были серые плисовые штаны, рубашка, расстегнутая у ворота, и свитер грубой вязки. В руке он нес куртку.

– Доброе утро, Фредди.

Голос звучал сурово, но было совершенно очевидно, что под напускной важностью не скрывается ничего существенного. По сути дела, Тигвуд был ничтожеством, играющим им самим придуманную роль. Такое встречается не так уж редко, и не всегда следует таких людей осуждать. Что еще он мог поделать? Красться по жизни, бить себя кулаком в грудь?

Я уже давно привык к центру для престарелых как переменной части местной жизни. В то утро, во вторник, я задумался, сам ли Тигвуд создал этот центр, на что он живет, не на собранные ли пожертвования, и если так, то не следует ли Пиксхиллу воспротивиться? Здесь постоянно можно было встретить старых лошадей, дремлющих на солнышке. Дело в общем-то стоящее, если помнить о милосердии.

– Привет, Лорна, – сказал Тигвуд.

– Джон, дорогой мой. – Лорна клюнула его в щеку где-то поверх жиденькой бороденки, огибавшей острый подбородок.

Даже бороденка у него, подумал я, стараясь сдержать раздражение, ни то ни се. Как и его тонкая шея с острым кадыком. Но ведь это не его вина.

– Чем могу служить, Джон? – спросил я, поприветствовав его.

– Подумал, мне стоит поехать с Лорной, – возвестил он. – Семь лошадей... две пары рук лучше, чем одна. Это твой водитель?

Лорна бросила быстрый взгляд на Азиза, внезапно усомнившись, что ей так уж нужен Джон, но маленький пузатый недоносок уже все решил, явился одетым для путешествия, и спорить с ним было бесполезно.

– Как мило, – сказала Лорна без всякого воодушевления.

– Путь неблизкий, – как бы между прочим заметил я, – пора бы и двигаться.

– Да, да, конечно, – сказал Тигвуд, суетливо принимая на себя руководство операцией. – Поехали, водитель.

– Его зовут Азиз, – подсказал я ненавязчиво.

– Да? Тогда поехали, Азиз.

Я посмотрел, как эти два абсолютно несовместимых человека залезли в кабину вместе с защитницей старых и обездоленных. Азиз мрачно взглянул из кабины в мою сторону, и я понял, что если у него и были какие надежды на приличный день, то они улетучились. Я понимал его, как никто. Ни за что не захотел бы поменяться с ним местами.

Пока Азиз умело разворачивался и выезжал со двора, я припомнил, что именно под этим девятиместным фургоном находится тот магнит, что обнаружил Джоггер. Я надеялся, что те гвозди в куске дерева, изолирующего магнит, до сих пор держатся, и не предупредил о магните Азиза. Не сказал, чтобы он присматривал за посторонними, пытающимися залезть под фургон. Мне трудно было себе представить, что кто-то пойдет на все эти ухищрения на дистанции между Йоркширом и Пиксхиллом, так как все что угодно значительно проще доставить машиной.

Вслед за Азизом через пять минут уехал Харв, чтобы успеть забрать двух рысаков на бега в Челтенгем. Еще один фургон уже ушел туда же, а два отправились в аэропорт Бристоля, чтобы забрать там ирландских лошадей, прилетевших на скачки на Золотой кубок. Три других фургона перевозили племенных кобыл. Неплохо, особенно если учесть обстоятельства.

Я вернулся в контору, где Роза и Изабель в отчаянии разглядывали пустые экраны компьютеров и без конца спрашивали меня, что им делать.

– Пишите письма старым: способом, на машинке, – предложил я.

– Вероятно, придется, – с отвращением заметила Изабель.

– Мастер обещал завтра прийти, – успокоил я ее.

– Чем скорей, тем лучше.

Тигвудова коробка для сбора пожертвований стояла у Изабель на столе. Я поднял ее и потряс. Результат был неутешительным, судя по звуку, там болталось не более трех-четырех монет.

– Мистер Тигвуд вынимал оттуда деньги на прошлой неделе, – сообщила Изабель. – Не больно-то много там и было. Он сказал, что мы должны быть щедрее.

– Может, и должны.

Я отправился на моей “рабочей лошадке” в Ньюбери и отдал пленку, на которую снимал Джоггера, в срочную проявку, а также забрал заказанный мною словарь рифм. Честно сказать, я такого словаря раньше и в руках не держал, поэтому пока я сидел в машине на стоянке, дожидаясь, когда будет готова пленка, то ради интереса полистал его. Прежде всего я обнаружил, что рифмы там расположены не в обычном алфавитном порядке, а начинаясь с гласных.

“Анна, – прочел я. – Ванна, манна, саванна...”

“Еда – беда, вода, года, города...”

“Ор – двор, мор, сор, хор...”

Там были сотни, тысячи рифм, и все совершенно бесполезны. Я понял, что мне следует иметь криптограммы Джоггера перед глазами, а не просто держать их в памяти. Вдруг, если они будут у меня перед глазами, меня и осенит светлая идея при чтении чего-нибудь вроде “урюк – жук, сук, паук, сундук...”.

И еще надо помнить, подумал я в отчаянии, что в джоггеровском кокни “сейчас” вполне могло звучать как “щас”, а “маленько” как “маненько” и что он мог проглатывать окончания.

Захлопнув словарь, я забрал печальные фотографии, рассказывающие о его смерти, и поехал домой, чтобы немного прибраться и приготовить комнату для сестры, что означало застелить постель и открыть окна, чтобы впустить внутрь то, что март может предложить в качестве свежего воздуха.

Я нарвал немного нарциссов и поставил их в вазу. Точно в полдень прибыла Лиззи.

Она прилетела в прямом смысле этого слова, спустилась ко мне с небес на вертолете.




Глава 6


Лиззи принадлежала одна четвертая часть маленького “Робинсона-22”, единственная роскошь, которую она себе позволила и на которую истратила свою долю наследства. С моей точки зрения, этот вертолет для нее был тем же, что для Роджера яхта, а для меня скачки. Это был способ, избранный старшей сестрой, сказать нам, что если мальчики могут забавляться игрушками, то и девочки тоже. В детстве она научила каждого из нас по очереди, как собирать железную дорогу и пользоваться ею. Она научила нас играть в крикет и лазила по деревьям, как кошка. Когда она была подростком, мы вместе ходили в темный лес и спускались в страшные пещеры. Она защищала нас и врала, если мы что-то делали не так. Благодаря ей мы выросли, понимая, что мужество может проявляться по-разному.

Она заглушила двигатель и, когда винт остановился, спрыгнула на землю из маленького стеклянного пузырька и направилась прямиком ко мне.

– Привет, – сказала она. Миниатюрная, легкая, худощавая, довольная жизнью. Я обнял ее.

– Обед приготовил? – спросила она.

– Нет.

– Вот и хорошо. Я тут кое-чего с собой привезла. Она вернулась к вертолету и вынула из кабины сумку, которую мы вместе отнесли в дом. С пустыми руками она никогда не приезжала. Поэтому я ничего не готовил к ее приезду, разве что ставил в холодильник бутылку шампанского. Я откупорил шампанское и налил ей бокал. Она удобно устроилась в кресле и отпила глоток пузырящегося напитка, одновременно заботливо меня разглядывая.

– Как летелось? – спросил я.

– Немного трясло. Везде еще много снега. Пришлось сесть в Карлайле, чтобы дозаправиться. Четыре часа, от двери до двери.

– Триста пятьдесят миль, – заметил я.

– Совсем рядом.

– Рад тебя видеть.

– Гм. – Она потянулась, казалось, сейчас замурлычет. – Давай выкладывай.

Я рассказал ей почти все, объяснил, кто есть кто:

Сэнди Смит, Брюс Фаруэй, Уотермиды, Джерико Рич, Бретт, Дейв, Кевин Кейт Огден и Джоггер. Рассказал и о Нине Янг и ее метаморфозе.

Она обследовала ящик для денег, стоящий на газете, такой же грязный, как и был. Я показал ей словарь рифм и дал послушать последнюю запись Джоггера. Но даже при всем своем остром уме, скрывающемся под шапкой седеющих темных волос, разгадать, что хотел сказать старый солдат, она не смогла.

– Надо же, как глупо, – проговорила она. – Он сам свалился или его спихнули?

– Спихнуть кого-либо в яму пяти футов глубиной – не самый верный способ убить его.

– Тогда случайно спихнули.

– Пока никто не признался. Слегка поколебавшись, я предложил показать фотографии Джоггера в яме.

– У меня крепкие нервы, – сказала она. – Давай сюда.

Лиззи долго разглядывала фотографии.

– По ним не скажешь, как было дело.

– Нет, – согласился я, забрал фотографии и снова положил их в конверт.

Немного помолчав, она спросила:

– А что это за пробирки в термосе?

Я достал две пробирки из сейфа, куда спрятал их на ночь, и протянул ей. Она вынула их из бумаги, в которую они были завернуты, и посмотрела на свет.

– Десять миллилитров, – сказала она, прочитав надпись. – Иными словами, столовая ложка.

– Всего одна? – слегка удивился я. Мне казалось, что жидкости в пробирках больше.

– Только одна, – подтвердила Лиззи. – Большой глоток.

– Нет уж.

– Пожалуй, действительно пить это не стоит. – Она снова завернула пробирки и положила к себе в сумку, совсем как Нина. – Результат тебе хотелось бы узнать побыстрее, скажем, вчера?

– Было бы неплохо.

– Послезавтра, – весьма прозаично пообещала она. – Скорее не получится.

– Постараюсь дотерпеть.

– Терпение никогда не было в числе твоих достоинств.

Она понюхала содержимое термоса и налила немного в пустой стакан. Затем еще раз понюхала.

– Кофе, – сказала она, – со скисшим молоком.

– Так он в термосе по меньшей мере с четверга.

– Тоже сделать анализ?

– А ты как считаешь?

– Думаю, кофе там, чтобы пробирки не разбились.

– Тогда Бог с ним.

Мы выпили еще немного шампанского и развернули сверток с едой, великолепный подарок от бесспорно лучшего ресторана в Шотландии. “La Potiniere”, так он назывался.

– Брауны просили передать тебе привет, – сказала Лиззи, имея в виду владельцев ресторана. – Спрашивают, когда ты вернешься.

Их можно предупредить за полгода, но и тогда вряд ли у них найдется свободный столик. Даже Лиззи, их близкому другу, иногда приходилось вставать на колени. На этот раз они прислали куриные грудки, нашпигованные орехами и запеченные в сливках, кресс-салат с ореховым маслом в отдельной упаковке кальвадос и легкий сырный пирог с лимоном, который просто таял во рту.

По большей части мне безразлично, что я ем. Лиззи ненавидела эту мою черту и наставляла меня при любом удобном случае. Но даже с моей точки зрения, в этой еде было нечто особенное.

Мы мирно посмотрели первый заезд на скачках в Челтенгеме по телевизору. Не стоило оглядываться, уже три года прошло, как я пришел вторым в скачках с препятствиями, но горький привкус поражения чувствовался до сих пор.

– Будь доволен, что тебе теперь не надо во всем этом крутиться, – сказала Лиззи, одновременно наблюдая за мной и за наездниками.

– В чем крутиться?

– Ну, не волноваться, что кто-то другой поедет вместо тебя.

Я улыбнулся. Все жокеи только об этом и беспокоились.

– Ты права. Так проще. Теперь мне только надо беспокоиться, чтобы другие транспортные фирмы не перехватили моих клиентов.

– Что им до сих пор не удавалось, полагаю?

– К счастью, нет.

Зазвонил телефон. То была Изабель с докладом о развитии событий.

– Пока все нормально, – сообщила она. – Этот новенький, Азиз, звонил из Йоркшира. Говорит, они хотят, чтобы он взял восемь животных, а не семь. Восьмой – наполовину облезший пони, который едва передвигает ноги. Что ему делать?

– Там Джон Тигвуд, – сказал я. – Если он возьмет на себя ответственность за этого пони, мы перевезем его. А то вдруг он умрет по дороге. Скажи Азизу, пусть возьмет у Тигвуда расписку, освобождающую нас от ответственности, с подписью, датой, временем, все как положено.

– Хорошо.

– Как у Азиза настроение?

– Сыт всем по горло, – весело заявила Изабель. – И я его понимаю.

– В чем дело? – лениво спросила Лиззи, когда я повесил трубку. Я рассказал, ей о перевозке престарелых лошадей и Джоне Тигвуде, зарабатывающем на филантропии.

– Фанатик?

– Был когда-то.

Мы посмотрели скачки до конца, вернее, до тех пор, пока их показывали по телевизору. Снова позвонила Изабель, было уже четыре, и она собиралась домой. Видел ли я, что одна из местных лошадей, которых Харв возил в Челтенгем, пришла первой?

– Да, просто замечательно.

– В кабаке сегодня будет полным-полно народу, – заметила она, тем самым напомнив мне, умница, что я забыл узнать, как там дела с поминками Джоггера.

Я рассказал Лиззи о поминках и почему я это затеял.

– Значит, ты не думаешь, что это несчастный случай?

– Если бы так.

Когда скачки закончились, мы выключили телевизор и немного поговорили, потом позвонил Азиз прямо ко мне домой и сказал, что он надеется, я не против, – контора закрыта, а автоответчик дал ему мой номер телефона.

– Конечно, я не против. Где ты сейчас?

– На заправочной станции в Чивили, что к северу от Ньюбери. Звоню из телефонной будки, чтобы никто не слышал – Что случилось?

– Сегодня мой первый день у вас, и я... – Он замолчал, не находя слов. – Не могли бы вы, – быстро заговорил он, – встретить фургон там, куда я его веду?

– Центр для престарелых лошадей?

– Вот-вот. Этих коняг нельзя было трогать с места. Я говорил мистеру Тигвуду, но он настаивал. Миссис Липтон боится, что они перемрут, пока мы их разгрузим...

– Ладно, – решительно сказал я. – Когда будете подъезжать к Пиксхиллу, позвони мне из фургона, и я немедленно приеду. Сам сиди в кабине и заполняй журнал. Делай что-нибудь. Понял?

– Спасибо. – Одно короткое слово, а как много сказано.

– Тогда до встречи, – сказал я.

Когда я рассказал Лиззи, в чем дело, она захотела поехать со мной, так что после повторного звонка Азиза мы поехали вместе.

Выгон у центра для престарелых лошадей был в плачевном состоянии – голая земля и лишь редкие пучки травы. Покрытие на месте для парковки растрескалось, и из щелей лезли всякие растения, маленький бетонный офис был весь в потеках от дождей. Конюшня за конторой выглядела так, как будто могла рассыпаться даже от легкого ветерка. Потеряв дар речи, Лиззи взирала на все это “великолепие”. Мы остановились у облупленной зеленой двери конторы.

Не прошло и минуты, как появился Азиз. Он осторожно свернул с дороги и исключительно мягко остановил громоздкий девятиместный фургон. Я подошел к окну его кабины. Тем временем Тигвуд и Лорна выбрались с другой стороны.

Азиз опустил стекло и сказал:

– Очень надеюсь, что они все еще живы. Послышались звуки открываемых запоров, и я поспешил обойти фургон и попросить Тигвуда и Лорну подождать.

– Не глупи, – возразил Тигвуд. – Их надо разгрузить.

– Хочу сначала на них посмотреть, – спокойно сказал я.

– Зачем это?

– В такой момент неплохо дать старым лошадям пяток минут отдохнуть. Куда торопиться, верно?

– Скоро стемнеет, – заметил он.

– Все равно, Джон. Я только посмотрю, как они.

Не дожидаясь дальнейших возражений, я открыл заднюю дверь и заглянул в фургон. Три пары терпеливых старых глаз уставились на меня. В повороте шей и опущенных ушах чувствовалась усталость.

В свободном пространстве перед их головами, где обычно сидит конюх, лежала нетронутая вязанка сена и стояло несколько полных ведер воды.

Я соскочил вниз и открыл среднюю дверь. Забравшись в пространство между средними и передними стойлами, я увидел еще одну троицу, с трудом держащуюся на ногах. Головы от усталости были низко опущены. Я пробрался вперед и осмотрел остаток груза, который состоял из лошади такой слабой, что, казалось, она стоит на ногах только с помощью перегородок, и бедняги пони, почти полностью облезшего, глаза которого были закрыты Я спустился на землю и сообщил Лорне и Тигвуду, что я хотел бы, чтобы перед разгрузкой их осмотрел ветеринар.

– Хочу услышать мнение специалиста, – заявил я, – пусть подтвердит, что моя фирма доставила их в удовлетворительном состоянии.

– Не ваше дело, – разъярился Тигвуд. – Вы оскорбляете центр.

– Послушайте, Джон, – миролюбиво сказал я, – если владельцам этих лошадей настолько небезразлична их судьба, что они стараются найти для них пристанище, то уж, конечно, они не откажутся оплатить счет ветеринара, чтобы убедиться, что перевозка им не повредила. Они все славные старики, эти лошадки, но они очень устали, так что, я полагаю, вам надо бы радоваться, если кто-нибудь поможет вам с ними.

– Джон, – вмешалась Лорна, – мне кажется, Фредди прав. Надо вызвать ветеринара. Они куда слабее, чем я думала.

– Они пили перед отъездом? – спросил я. Лорна взглянула на меня с беспокойством:.

– Ты думаешь, они хотят пить? Азиз так ужасно медленно ехал.

– Гм. – Я попросил Азиза передать мне через открытое окно телефон и без лишних проволочек связался с местным ветеринаром, объяснив ему, что я хочу. – На пяток минут, просто посмотреть. Но если можете, прямо сейчас.

Он пообещал приехать и выполнил свое обещание. Мы с ним давно знали друг друга, были дружны, так что он знал, что по пустякам я бы не стал его беспокоить. Он, как и я незадолго до этого, быстро осмотрел лошадей, и взгляд, которым он посмотрел на меня, говорил куда больше слов.

– Ну и что? – сердито потребовал ожидающий приговора Тигвуд.

– Немного обезвожены и скорее всего голодны. И очень тощие, хотя, в принципе, за ними, видимо, неплохо смотрели. Им нужно хорошее сено, вода и отдых. Я все-таки побуду здесь, пока вы их разгрузите.

Пока мы ждали ветеринара, я познакомил Лиззи с Тигвудом и Лорной. Они почти не обратили на нее внимания, занятые только лошадьми, да и Лиззи ничего не надо было, только смотреть и слушать.

Я опустил сходни, Джон Тигвуд отвязал первого “пассажира” и свел его на землю. Ноги старика дрожали и скользили, копыта громко стучали, а в глазах был страх. Он наконец сошел со сходней и остановился, дрожа всем телом.

– Лорна, – спросил я, – сколько им лет? Она вытащила лист бумаги и молча подала его мне. Там были перечислены клички и возраст лошадей, а также фамилии их владельцев. Некоторые были так хорошо мне знакомы, что мой интерес к ним сразу возрос.

– Я ведь выступал на двух из них! – воскликнул я. – Это были великолепные лошади.

– Наконец-то ты понял, – обидчиво заметила Лорна.

– Да ничего я не понял. Кто есть кто?

– У них на сбруе ярлыки.

Я подошел к коню, которого держал Тигвуд, пока его осматривал ветеринар, и прочитал кличку – Петерман. Потрепав коня по морде, я вспомнил скачки, которые мы вместе выиграли и которые проиграли двенадцать с лишним лет тому назад. То были дни, когда этот жалкий остов был упруг и мощен, голова гордо откинута назад – звезда первой величины. Если верить списку, сегодня ему был двадцать один год, что по человеческим меркам равняется девяноста годам.

– Он в порядке, – сказал ветеринар. – Просто устал.

Тигвуд одарил меня торжествующим взглядом:

“А я что говорил” – и увел моего старого приятеля в конюшню.

– Он самый молодой, – заметил я, рассматривая список.

Пока разгрузка продолжалась, стемнело, и я включил все огни фургона, и внутри и снаружи, чтобы было посветлее. Ветеринар дал “добро” на всех путешественников за исключением двух, из переднего стойла. При виде их он только покачал головой.

В наихудшем состоянии был старый пони. Несчастное животное едва держалось на ногах. О том, как он сойдет по сходням, страшно было и подумать.

– У него подагра, – сказал ветеринар. – Лучше его усыпить.

– Ни в коем случае, – с возмущением заявил Тигвуд. – Его очень любили. Я пообещал хорошо устроить его, и я это сделаю, его хозяйке пятнадцать лет. Она заставила меня пообещать.

Я вспомнил, что Майкл Уотермид говорил о своих собственных детях: “Они не понимают, что иногда надо умереть”. Тигвуд-то понимал и, пытаясь поддержать их жизнь любой ценой, действовал как фанатик, не забывающий, однако, о своем кармане.

– По крайней мере, позвольте мне обработать его болячки, – предложил ветеринар, имея в виду облысевшие участки кожи, и Тигвуд неохотно согласился.

– Завтра, – сказал он и буквально спихнул бедное животное со сходней, причем при этом пони едва не упал.

– Гадость какая, – вполголоса сказала Лиззи. Но Лорна услышала и резко сказала:

– Гадость – это люди, которые убивают лошадей, потому что они состарились. – Но я видел, что она пытается подавить собственные сомнения. – Старые лошади имеют право жить. Центр для престарелых – прекрасное начинание.

– Да, – сухо сказала Лиззи.

Лорна недружелюбно посмотрела на нее, затем повернулась ко мне.

– Ты не ценишь усилий Джона, – набросилась она на меня. – И не начинай всю эту муру насчет избавления животных от страданий. Откуда тебе знать, страдают они или нет.

Я подумал, что уж это-то видно невооруженным глазом, но спорить с ней я не собирался. Да и, честно говоря, я знал много лошадей, которые вполне благополучно дожили лет до двадцати пяти. Мой отец, тренер, старательно ухаживал за своими любимыми лошадьми, пока они не умирали своей смертью, кормил их овсом, а зимой ставил в теплое стойло. Они и выглядели куда лучше, чем сегодняшняя отощавшая компания.

– Приятно было снова повидать старину Петермана. – сказал я. – Уверен, владельцы по заслугам оценят твои усилия.

– И Джона?

– И Джона, – согласился я.

Втроем мы смотрели, как Тигвуд тащит пони в стойло, – больные копыта бедняги скользили при каждом шаге, а голова была низко опущена от боли. Пятнадцатилетнюю владелицу так переполняла любовь, что не осталось места жалости, ужасное сочетание.

Лорна тряхнула головой, заранее отметая всякую критику. Ветеринар снова покачал головой. У Лиззи на лице все еще была гримаса отвращения. Азиз пожал плечами. Довез их живыми, больше от него ничего не требовалось.

Тигвуд поставил пони в стойло и пошел открывать дверь конторы. Мы все потянулись за ним, наполнив до отказа маленькую комнатку в пятнадцать квадратных футов, освещенную лампой дневного света и заставленную шкафами. На линолеумном полу для уюта лежали два больших цветных половика, а стены были увешаны фотографиями старых лошадей, пасущихся в поле. Тигвуд направился к двум стоящим рядом металлическим письменным столам. На одном – компьютер и принтер, на другом – различные приспособления докомпьютерной эпохи. На одном из шкафов с папками выстроились банки для сбора пожертвований, на другом – электрический чайник. На книжных полках недвусмысленно были выставлены издания, посвященные медицинским вопросам и содержанию старых племенных лошадей. Имелись там и три с виду удобных кресла с шерстяной обивкой, а на окнах висели вполне приличные синие занавески. Если бы кто-либо из владельцев вздумал появиться на пороге этой комнаты, то у него создалось бы впечатление, что каждый пенни тратится на дело, но вместе с тем позволяется некоторая роскошь, привычная для владельцев скаковых лошадей.

Надо отдать ему справедливость, подумал я, по крайней мере здесь, внутри, он все продумал хорошо.

Он потребовал от ветеринара короткую справку относительно того, что шесть лошадей (клички прилагаются) без происшествий прибыли из Йоркшира и находятся в удовлетворительном состоянии. Одна лошадь (кличка прилагается) нуждается в особом уходе в связи с признаками явного утомления. Один пони болен и нуждается в лечении. Транспортировка произведена компанией Крофта. Все лошади переданы центру для престарелых.

Удовлетворенный Тигвуд снял со справки ксерокопию и со злорадной усмешкой протянул ее мне.

– Ты много суетился по пустякам, Фредди. Теперь плати по счету. Я не собираюсь.

Я пожал плечами. Я попросил помощи, получил ее и не имел ничего против того, чтобы расплатиться. По существу, справка гарантировала меня от каких-либо претензий, которые могут прийти в голову Тигвуду по получении от меня счета. Я сказал, что рад, что все лошади в порядке, но ведь не вредно было в этом и убедиться?

Переполненные самыми разнообразными чувствами, мы вышли из конторы. Ветеринар, помахав на прощание рукой, уехал, а Тигвуд и Лорна снова залезли в фургон, чтобы добраться до фермы, где они утром оставили свои машины. Лиззи и я последовали за ними. По дороге Лиззи поинтересовалась, не было ли это бурей в стакане воды.

– Может, твой водитель перестарался? – спросила она.

– Может быть. Но у него сегодня первый день. И раз он довез их всех сюда на ногах, значит, машину он водить умеет.

Лорна и Тигвуд отбыли по отдельности, оставив за собой облачко выхлопного газа.

– Извините за все, – неуверенно сказал Азиз. Никаких белозубых улыбок. Сияющие глаза опущены долу.

– Не извиняйся, – ободрил я. – Ты правильно поступил.

Оставив его заправлять баки, мы с Лиззи отправились домой, решив после поехать поужинать.

На автоответчике было три послания – два деловых и одно от Сэнди Смита.

Я прежде всего перезвонил ему. Он сказал, что сейчас уже не при исполнении обязанностей, так что все, что скажет, неофициально.

– Спасибо, Сэнди.

– Ну, вчера они делали вскрытие Джоггера в морге винчестерской больницы. Причина смерти – перелом шейных позвонков. Он ударился головой о дно ямы и повредил два позвонка у основания черепа, как при повешении. Но его никто не вешал, следов от веревки нет. Короче, следствие завтра, в Винчестере. Им требуются только опознание, что я сделаю сам, поскольку у него нет родственников, заявление доктора Фаруэя и полицейские фотографии. Затем следователь отложит дело недели на три, чтобы провести дознание. Обычная процедура при несчастных случаях. Ты не понадобишься.

– Огромное тебе спасибо, Сэнди.

– По Огдену следствие с утра в четверг, там же, то есть в полицейском участке в Винчестере. Заключение будет – смерть от естественных причин. Тут откладывать ничего не станут. Доктор Фаруэй представит свой отчет. Миссис Огден опознала своего мужа. Похоже, у него время от времени бывали всякие неприятности с сердцем и он забывал принимать таблетки. Дейву лучше там появиться, хотя они могут его и не вызвать.

– Прекрасно, Сэнди. Еще раз спасибо.

– Вчера в кабачке я помянул Джоггера, – сказал он. – Народу было полно. Куча людей подписала памятный лист. Счет получишь астрономический.

– Во имя благого дела.

– Бедняга Джоггер.

– Это ты верно сказал, – согласился я.

Мы с Лиззи решили поужинать в старой загородной гостинице в десяти милях от Пиксхилла, где фирменным блюдом была жареная утка, политая медом и запеченная до черноты, но удивительно сочная внутри.

Хоть ей и далеко было до “La Potiniere”, но Лиззи там нравилось все – и тяжелые дубовые балки, и натурально изогнутые стены, и неяркое освещение.

Поскольку жители Пиксхилла часто туда наведывались, я не удивился, увидев там Бенджи и Дот Ашер, сидящих рядком в кабинке как раз напротив нас. Не обращая внимания на окружающих, они, как всегда, ссорились, приблизив друг к другу разгневанные лица.

– Кто такие? – спросила Лиззи, проследив за моим взглядом.

– Пиксхиллский миллионер, который забавляется, изображая тренера, со своей неразлучной женой.

– Задай глупый вопрос... – доносились до нас их крики.

– И получишь совершенно точный ответ.

– В самом деле?

– Мне кажется, перестань они ссориться, так сейчас же разведутся со скуки.

Я рассказал ей, как провел с ними день на скачках, в Сандауне, и о странной привычке Бенджи не прикасаться к лошадям.

– И при всем при этом он тренер?

– Вроде того. Но он еще и клиент, так что, с моей точки зрения, он в порядке.

Какое-то время она изучала мое лицо с пристрастием старшей сестры.

– Помнится, – сказала она, – ты однажды заявил, что, если бы ты ездил на лошадях только тех людей, которые тебе симпатичны, ты никогда бы не выиграл Золотой кубок.

– Гм. То же самое здесь. Я продаю свои услуги любому, кто может заплатить.

– Похоже на проституцию.

– А что не проституция?

– Научные исследования, прежде всего. Ты просто мещанин.

– И Голиаф был мещанином... а ведь гигант.

– И убит из рогатки.

– Исподтишка.

– Лиззи улыбнулась.

– Я по тебе соскучилась.

– Я тоже. Расскажи о профессоре Куиппе.

– Знала же, не надо мне было этого говорить. Ты ничего не пропустишь мимо ушей.

– Ладно, рассказывай.

– Он славный. – Она не защищалась, чувствовалось, что он ей нравится. Хороший признак, если припомнить характеры некоторых ее прошлых бородачей. – На пять лет моложе меня, обожает кататься на лыжах. Мы ездили на неделю в горы. – Лиззи просто мурлыкала. – Гоняли наперегонки с гор.

– Гм... Бородка какого цвета?

– Никакой бороды. Ты поросенок. И усов нет. Это уже звучало серьезно.

– Чем занимается? – спросил я.

– Вообще, органической химией.

– А!

– Еще одно “а!” – и сам анализируй содержимое твоих пробирок.

– Ни одного “а!” больше не слетит с моих уст. Мы съели хрустящую утку, а когда пили кофе, Бенджи Ашер отвлекся на достаточное время от своей жены, чтобы заметить меня.

– Фредди! – заорал он во всю глотку, заставив головы всех присутствующих повернуться в его сторону. – Иди сюда, засранец ты этакий.

Пожалуй, проще было не сопротивляться. Я остановился у их столика и поздоровался с Дот.

– Присоединяйся к нам, – скомандовал Бенджи. – Тащи свою красотку.

– Это моя сестра.

– Знаем мы этих сестер.

Бенджи слегка перебрал. Дот чувствовала себя неловко. По сути, только ради нее я пошел и уговорил Лиззи перейти на другую сторону зала.

Мы согласились выпить кофе, предложенный Дот, и отказались от больших рюмок портвейна, на которых настаивал Бенджи. Когда он приказал принести ему еще стакан, Дот как бы между прочим сказала:

– Сейчас он на стадии импотенции. Далее последует паралич.

– Стерва и сука, – прокомментировал Бенджи. Лиззи смотрела на них широко открытыми глазами. Дот продолжала:

– Проблевавшись, он станет рыдать крокодиловыми слезами от жалости к самому себе. И еще называет себя мужчиной.

– Предменструальная лихорадка, – усмехнулся Бенджи. – Хронический случай.

Лиззи смотрела на их красивые лица и прекрасную одежду, на бриллианты на пальцах Дот и золотые часы Бенджи. Комментарии были излишни. Эти люди получали удовольствие не от денег, а от злости.

– Когда поедешь в Италию за моим жеребенком? – спросил Бенджи.

– В понедельник, – предложил я. – Нам потребуется три дня. Вечером в среду он будет здесь.

– А кто поедет? Только не этот Бретт. Майкл сказал, кто угодно, но не Бретт.

– Он уволился. Так что не Бретт.

– Пошли Льюиса. Майкл за него горой, да и моих лошадей он частенько возил. Жеребенок дорогой, ты знаешь. И пошли кого-нибудь присмотреть за ним по дороге. Этого пошли, как его, Дейва. Он справится.

– А с ним трудно справиться?

– Ты же знаешь жеребят, – многозначительно сказал Бенджи. – Пошли Дейва. Будет порядок.

– Не могу понять, – заметила Дот, – почему бы не поставить его в конюшню в Италии.

– А ты попридержи язык, когда тебя не спрашивают, – рявкнул на нее муж.

Пытаясь прекратить перепалку, я рассказал, что мы сегодня перевезли целый фургон старых лошадей из Йоркшира и что, как я понял, пару из них он собирается пристроить у себя.

– Этих старых развалин? – воскликнула Дот. – С нас уже хватит.

– А у вас уже есть? – спросила Лиззи.

– Они сдохли, – ответила Дот. – Это ужасно. Я больше не хочу.

– Так не гляди на них, – вмешался Бенджи.

– Ты же ставишь их прямо под окном гостиной.

– Тогда я их поставлю прямо в гостиную. Будешь довольна.

– Ты ведешь себя как ребенок.

– А ты – как последняя дура.

– Было очень приятно с вами познакомиться, – вежливо сказала Лиззи и встала, собираясь уходить.

Когда мы уже уселись в “Ягуар”, она спросила:

– Они всегда так?

– За пятнадцать лет могу поручиться.

– Страшно подумать. – Она умиротворенно зевнула, глаза у нее слипались. – Какая чудесная сегодня луна. Вот бы полетать.

– Но ты же не улетаешь сегодня?

– Да нет, это я по привычке. О небе всегда думаю с точки зрения полета, вот как ты о земле – мягкая или жесткая для лошадей.

– Наверное, ты права.

Она удовлетворенно вздохнула.

– Хорошая у тебя машина.

“Ягуар”, мягко урча, несся сквозь ночь – мощный, знакомый до последнего винтика – лучшая машина, которая когда-либо у меня была. В последнее время жокеи стали предпочитать скоростным машинам средние семейные универсалы, хоть и сверхнадежные, но тоскливые. Мой послушный, вызывающего цвета “Ягуар” уже не сочетался с той серьезной новой публикой, что заполняла раздевалку на бегах.

“Им же хуже”, – подумал я. Если вспомнить, я много смеялся в те годы. И ругался, и залечивал синяки, и кипел от злости, если считал, что со мной обошлись несправедливо. И чертовски был счастлив.

Последний отрезок дороги от ужина до постели лежал мимо фермы. Я автоматически сбавил скорость, чтобы поглядеть на ряд сверкающих в лунном свете фургонов. Ворота были открыты, что означало, что один или два фургона еще не вернулись. Пока я ехал до дома, то все думал, кто бы это мог быть.

Вертолет Лиззи, стоящий там, где когда-то стоял девятиместный фургон с Кевином Кейтом Огденом, тоже был весь залит лунным светом.

– Улечу утром, часиков в девять, – сказала Лиззи, – чтобы днем приступить к анализу.

– Прекрасно.

Очевидно, она заметила, что я занят своими мыслями. Она повернулась и посмотрела на меня.

– Что-нибудь не так?

– Да нет, ничего. Ложись спать. Я просто прошвырнусь на ферму и закрою ворота. Все фургоны на месте, во всяком случае, должны быть на месте. Я быстро Она зевнула.

– Тогда до утра.

– Спасибо, что приехала.

– Я получила удовольствие.

Мы обнялись, и она, улыбаясь, ушла. Хорошо бы, если бы профессор Куипп любил ее долго. Мне еще не приходилось видеть Лиззи в таком умиротворенном состоянии.

Я вернулся на ферму и остановился перед воротами. Кто-то ходил по двору. Так часто делал Харв, присматривая за порядком Поэтому я направился к неясной фигуре и позвал “Харв?”

Никакого ответа. Прошел дальше, к фургону Харва, пока не оказался в тени.

– Харч? – прокричал я.

Ответа я не услышал, только почувствовал сильный удар чем-то по затылку.

Потом я вычислил, сколько же времени я находился без сознания: час и сорок минут.

Первое, что я ощутил, когда очнулся, была боль в голове. Второе, что меня кто-то несет. Третье, я услышал, как кто-то сказал нечто непонятное:

– Уж если от этого он не заболеет, тогда его ничем не проймешь.

Разумеется, мне все это снилось.

Разумеется.

Вот сейчас я проснусь.

Я почувствовал, что падаю. Я ненавидел сны про падения. Во сне я почему-то всегда падал с крыш, но никогда с лошадей.

Упал я в воду. Такую холодную, что дыхание перехватило.

Я пошел ко дну не сопротивляясь. Погрузился целиком и очень глубоко.

Ужасный сон.

Внезапно, наверное инстинктивно, я понял, что никакой это не сон, а я, Фредди Крофт, одетый, сейчас утону.

Первым желанием было глубоко вздохнуть, но, опять подсознательно, что-то помешало мне это сделать.

Я начал бить ногами, пытаясь подняться на поверхность, и почувствовал, что течением меня сносит в сторону.

Объятый ужасом, я стал снова дрыгать ногами. Сознание того, что следует поспешить, придало мне сил, мускулы напряглись, грудь разрывалась от боли, в голове стучало.

Всплывай, ради Бога.

Всплывай же.

Я рванулся вверх изо всех сил, загребая руками и работая ногами, движимый отчаянием, плыл как бы вертикально, но вместе с тем ощущал, что меня неудержимо сносит в сторону.

Вряд ли я пробыл под водой больше минуты. Я вырвался на поверхность в ночь и жадно наполнил воздухом свои изголодавшиеся легкие. На какое-то мгновение я перестал двигаться, и тяжелая мокрая одежда и наполненные водой ботинки снова потянули меня вниз, в этот кошмар.

Тонущие всплывают дважды, на третий раз они остаются под водой... так обычно говорят. Теряя силы, я снова рванулся наверх, борясь с одеждой, которая тянула меня вниз, и течением, всплыл, жадно хватая ртом воздух, и снова ушел под воду. Силы стремительно убывали, вокруг была только соленая вода.

Соленая вода... Я захлебывался. Вся моя сила воли и все спортивные достижения помогли мне держать нос над поверхностью. Хоть я и знал, что долго не продержусь, смириться с этим не мог. Если меня сбросили с лодки далеко от берега, то конец наступит скоро, и мысль об этом была невыносимой. Все во мне яростно протестовало, я не хотел, чтобы меня убили.

Я увидел блики света в воде. Течение несло меня из темноты к свету.

Электрическому свету.

Фонарь... высоко над водой... на столбе.

Я уже потерял всякую надежду на спасение, когда меня осенило, что фонарные столбы не растут посреди океана. Это был еще один удар по голове, но более дружеского свойства. Фонарный столб означал землю. Земля же означала жизнь. Значит, надо плыть к фонарному столбу.

Проще простого.

Легче сказать, чем сделать. Моих сил хватало только на то, чтобы держаться на поверхности. Однако течение, которое вынесло меня из мрака на свет, продолжало свое благое дело и несло меня к фонарю, правда, очень медленно, так как ему было наплевать, как долго я продержусь.

Два фонаря.

Они были надо мной, на гребне стены. Временами я ударялся об эту стену, не имея больше возможности видеть светильники на длинных стеблях, но я знал, что они там. Я снова находился в тени стены, но, оглядываясь через плечо, видел везде маленькие огоньки, яркие, неподвижные, целый лес фонарей.

Стена была гладкой и скользкой, никаких зацепок. Вода медленно несла меня вдоль нее, то отдаляя, то снова приближая, а я из последних сил барахтался, стараясь удержаться на поверхности.

Попытался позвать на помощь. Шум воды и волн, ударяющихся о стену, заглушил мой голос. Когда я набрал в легкие побольше воздуха, чтобы крикнуть еще раз, соленая вода попала в рот, и я едва не захлебнулся.

Было бы смешно утонуть, когда я, по сути, мог коснуться рукой земли, когда в десяти метрах надо мной было сухо и можно было встать на ноги.

Я выжил по чистой случайности. Мне просто повезло, что архитектор сделал в стене лестницу. Еще одна волна выбросила меня в пустоту, в проем в гладкой стене, а следующая едва не унесла меня обратно. Я еле успел ухватиться руками за скользкий бетон, изо всех сил надеясь, что вода не утащит меня назад, и стал ждать, чтобы волна вынесла меня дальше в пустоту, потому что это был мой последний шанс, последнее чудо освобождения. Только бы сил хватило.

Вместе с водой я вкатился на лестницу и всем телом прижался к острой ступеньке. Почувствовал, как спадающая волна тащит меня назад, но я воспользовался тяжестью мокрой одежды и ботинок как якорем и удержался. Со следующей волной мне удалось подняться еще на ступеньку. Там я и остался лежать неподвижно, наполовину в воде, наполовину на лестнице. Еще одна волна, и вот я уже лежу на третьей ступеньке и чувствую, как земля обнимает меня и, прощая, говорит: “Ну ладно, подождем немного”.

Лестница была встроена в стену, параллельно ей, и с одной стороны в нее всегда били волны. Я выполз повыше и остался лежать там в изнеможении, дрожа от холода, с явным сотрясением мозга и без единой мысли в голове. Мои ноги, до сих пор в воде, поднимались и опускались вместе с волнами. Но только когда очередная волна достигла моих коленей и попыталась приподнять меня, я с трудом сообразил, что если не заберусь наверх, то неизбежно окажусь там, откуда едва выбрался, а сил на вторую попытку уже не осталось.

Я подтянулся на две ступеньки, потом еще на три. Поднял голову. На самом верху стоял фонарный столб. Когда какое-то подобие силы вернулось ко мне, я снова пополз наверх, прижимаясь к внутренней стене, боясь свалиться в море с открытой стороны лестницы. Настоящий кошмарный сон – это не когда падаешь с крыши, подумал я, а когда падаешь со ступенек, по которым спускаются в лодку.

Наконец бесконечный подъем закончился. Я выбрался на пыльную, ровную, сухую поверхность дороги, с трудом дополз до столба и лег там вытянувшись, лицом вниз, одной согну гой рукой обнимая столб, чтобы убедить себя, что это не сон.

Я не имел ни малейшего представления о том, где я нахожусь. Слишком был занят борьбой за выживание, чтобы задумываться о таких мелочах. В голове гудело. Я попытался вспомнить почему и не смог, все было как в тумане.

Потом я услышал скрип гравия. На какое-то мгновение я подумал, что те, кто швырнул меня в воду, снова пришли за мной, но в голосе, который я услышал, звучала угроза другого сорта – недовольство рассерженного маленького начальника.

– Нечего здесь валяться, – сказал человек, – убирайтесь отсюда.

Я перевернулся на спину и обнаружил, что смотрю прямо в глаза большого пса. Собака тянула поводок, который держал крупный мужчина в морской форме и фуражке, при сверкающей серебром бляхе.

– Слышали, что я сказал? Убирайтесь! Я попытался заговорить, но сумел только что-то прохрипеть.

Начальник был явно недоволен. Пес, весьма недружелюбный ротвейлер, разглядывал меня голодными глазами.

Я снова попытался заговорить.

– Я упал.

На этот раз он понял, что я хочу сказать, но реакция оставляла желать много лучшего.

– Да хоть бы вы переплыли Ла-Манш. Вставайте и проваливайте отсюда.

Я попытался сесть. Удалось только приподняться на локте. Пес неохотно отступил, но явно оставил окончательное решение вопроса за собой.

– Где я?

– На причале, разумеется.

На причале. Где же еще?

– Каком причале? – спросился. – В каком порту?

– Что?

– Я... не имею понятия, где я.

Даже моя очевидная слабость не подействовала на него смягчающе. Держа собаку наготове, он подозрительно сказал:

– Саутгемптон, разумеется.

Причал в Саутгемптоне. Почему? Мое недоумение росло.

– Вставайте. Двигайтесь же. Здесь никого не должно быть после закрытия причала. И я ненавижу пьяных.

– Я ударился головой, – сказал я.

Он открыл рот, и я подумал, что он скажет, что ему наплевать, пусть бы я вообще лишился головы, но вместо этого он ворчливо спросил:

– Вы что, с судна свалились?

– Честно говоря, не знаю.

– Все равно, здесь лежать нельзя.

Я не был уверен, что смогу подняться и идти, и он, похоже, это понял, потому что неожиданно протянул мне руку. Он резко поднял меня на ноги, и я уцепился за фонарный столб, дожидаясь, пока голова не перестанет кружиться.

– Вам нужен доктор, – сказал он сердито;

– Просто подождите минутку.

– Вы не можете здесь стоять. Не полагается. При ближайшем рассмотрении он оказался свирепым на вид типом лет пятидесяти, с большим носом, маленькими глазками и тонкими губами. Уголки рта были постоянно недовольно опущены. Я видел, что он меня боится.

Я на него не обижался. С чем только не приходится сталкиваться ночному сторожу на причале – и с ворами, и с вооруженными бандитами, поэтому к человеку, лежащему там, где не положено, надлежало относиться с подозрением, пока не выяснится, что он не опасен.

– У вас есть телефон? – спросил я.

– В сторожке есть.

Он не добавил, что нельзя им воспользоваться, что само по себе было хорошим признаком. Я отпустил столб и сделал несколько неуверенных шагов, шатаясь из стороны в сторону и одновременно стараясь собраться с мыслями.

– Осторожно, – сказал он грубовато, хватая меня за руку. – Не то снова свалитесь.

– Спасибо.

Он держал меня за рукав, не то чтобы поддерживая меня, но, безусловно, помогая. С трудом передвигая ногами, которые, казалось, принадлежали не мне, а кому-то еще, я двинулся вдоль длинного причала и наконец добрался до большого здания.

– Сюда, – сказал он, дергая меня за рукав. Мы вошли в высокие железные ворота в заборе и пошли по дорожке. Впереди виднелась стоянка для автомобилей, потом низкая стена, а за ней шоссе. Совершенно пустое – ни машины. Я попытался взглянуть на часы, чтобы узнать, который час, и вздрогнул: часов не было.

Я вяло рассматривал шоссе в обоих направлениях, пока сторож возился с ключом, и обнаружил знакомые приметы, поняв, что уже здесь бывал. Теперь я знал точно, где я находился, хотя вопрос “почему?” оставался открытым.

– Заходите, – пригласил сторож. – Телефон на стене. Разумеется, вам придется заплатить.

Я кивнул с отсутствующим видом, поискал бумажник или мелочь и не нашел ни того, ни другого. Ночной сторож внимательно наблюдал за поисками.

– Вас что, обчистили?

– Похоже на то.

– А вы не помните?

– Нет. – Я взглянул на телефон. – Заплатят там, куда я звоню, – предложил я.

Он кивком дал мне понять, что не возражает. Я снял трубку и внезапно понял, что если позвоню домой, то нарвусь на автоответчик. Можно было отключить его на расстоянии, но тогда я не смог бы перевести счет за разговор на свой номер. Вздохнув, я набрал номер, выслушал собственный голос, говорящий, что меня “нет дома, пожалуйста, сообщите, что передать”, и проделал необходимые операции по отключению автоответчика. Сторож недовольно спросил, что это я делаю.

– Пытаюсь дозвониться до телефонистки, – ответил я, снова набирая номер.

Телефонистка позвонила ко мне домой и ответила, что номер не отвечает.

– Пожалуйста, попытайтесь еще раз, – попросил я. – Там моя сестра, но она спит. Надо ее разбудить.

Спальня Лиззи находилась рядом с моей, где и звонил телефон. Я мысленно приказал ей проснуться, устать от трезвона, встать и снять трубку. Давай, Лиззи... давай, просыпайся, ради всего святого!

Казалось, прошли века, пока я не услышал ее сонный голос: “Слушаю”. Телефонистка по моей просьбе спросила ее, согласна ли она заплатить за разговор с братом, мистером Крофтом, из Саутгемптона.

– Роджер? – изумленно спросила Лиззи. – Это ты? А я думала, что ты в Карибском море.

– Это Фредди, – сказал я.

– Но ты не можешь быть в Саутгемптоне. Это корабль Роджера приходит в Саутгемптон.

Объяснить ей все сразу было невозможно, да и сторож жадно ловил каждое слово – Лиззи, – сказал я с отчаянием, – приезжай и забери меня. Меня обокрали и вообще. Я побывал в воде и замерз ужасно, и еще ударился головой, и, честно говоря, чувствую себя хуже некуда. Ключ на крючке у двери во двор. Пожалуйста, приезжай.

– Господи! Куда?

– Поезжай по основной дороге, ведущей в Ньюбери, но поверни на юг, на шоссе А34. По нему доедешь до поворота на Винчестер. Дальше на Саутгемптон, там есть указатели. Когда туда приедешь, сверни к причалу, к переправе на остров Уайт Там кругом указатели. Я здесь, на причале. Переправа на остров чуть дальше по дороге. Я сейчас пойду туда и буду тебя ждать.

– Ты что, дрожишь? – спросила она. Я закашлялся.

– Привези одежду. И немного денег.

– Фредди... – неуверенно начала она.

– Я знаю, – сказал я терпеливо. – Сейчас середина ночи. Тебе понадобится минут сорок пять, чтобы...

– Но что случилось? Я была уверена, что ты спишь, но почему-то не отвечаешь на звонок. Как ты попал в Саутгемптон ?

– Не имею понятия. Лиззи, послушай меня, просто приезжай.

Она приняла решение.

– Переправа на остров Уайт. Причал в Саутгемптоне. Сорок пять минут. Еще пять на то, чтобы одеться. Держись, приятель. Кавалеристы, подъем!

– Киношников стоит призвать к ответу.

– По крайней мере ты не потерял чувства юмора.

– Здесь довольно близко.

– Скоро буду, – сказала она и положила трубку.

Я поблагодарил ночного сторожа и сказал, что за мной приедет сестра. Он заметил, что следовало бы позвонить в полицию.

– Лучше поеду домой, – сказал я и вдруг понял, что мне ни разу не пришла в голову мысль обратиться за помощью в полицию. Начнут задавать кучу вопросов, на которые у меня не найдется такой же кучи ответов. Не найдется у меня и сил, чтобы сидеть на жестком стуле в полицейском участке и пересчитывать синяки. Источник моих злоключений находился не в Саутгемптоне, а в Пиксхилле, и, хотя я совершенно не помнил, как попал оттуда сюда, я смутно припоминал, что приехал на “Ягуаре” на ферму и звал Харва.

Все несчастья начинались у меня на ферме, у моих собственных дверей, под моими фургонами, в моем бизнесе. Мне нужно было домой, чтобы во всем разобраться.




Глава 7


Лиззи, как водится, пришла на помощь своему младшему брату.

Сторож разрешил мне большую часть времени до ее приезда провести в его плохо отапливаемой сторожке и даже подогрел чашку чая, чтобы я не так дрожал. Пес тем временем не сводил с меня подозрительного взгляда. Когда стрелки на часах приблизились и двум, он сказал, что ему пора на обход, поэтому мне придется уйти. Я поблагодарил его и пошел... вернее, поплелся по дороге к переправе и сел на асфальт в тени одного из зданий, прижавшись к стене и обхватив колени руками. Пожалуй, я никогда себя так паршиво не чувствовал.

Неподалеку, на другой стороне дороги, я видел решетчатый железный забор, за которым блики света играли на темной воде. Сначала я смотрел на все это безразлично, потом призадумался. Наверное, немало наберется таких мест, где в темноте можно сбросить в воду человека в полубессознательном состоянии и никто ничего не заметит. В одном только Саутгемптоне можно выбирать любое на протяжении нескольких миль.

Появился “Фортрак”, замедлил ход, нерешительно заехал на стоянку и остановился. Я встал, придерживаясь за стену, и, сделав несколько шагов, вышел на освещенное место. Лиззи разглядела меня и, выскочив из машины, подбежала ко мне. За несколько шагов она остановилась, потрясенная, широко раскрыв глаза.

– Фредди?

– Не может быть, что я так уж плохо выгляжу, – запротестовал я.

Она не стала рассказывать мне, как я выгляжу. Она подошла, положила мою руку себе на плечо и помогла добраться до машины.

– Сними мокрую куртку, – скомандовала она. – А то умрешь от простуды.

Ненамного лучше, чем утонуть, подумал я, но промолчал.

Забравшись в уютную маленькую машину, я переоделся во все сухое, включая меховые сапоги и самую теплую мою куртку. Уж если Лиззи берется за дело, она не делает ничего наполовину.

Я попросил ее подъехать по возможности поближе к сторожке. Ночной сторож и собака были дома и с подозрением посмотрели на нас. Когда я предложил ему деньги за первый телефонный звонок, а также за его хлопоты и доброту, он сначала возмущенно отказался, показав себя добрым, старым англичанином.

– Возьмите, – попросил я. – Я вам должен. Выпейте за мое здоровье.

С трудом скрывая радость, он нерешительно взял банкноту.

– Вряд ли это поможет, – заметил он. – Воспаления легких вам не миновать.

Если верить моему самочувствию, он был недалек от истины.

Лиззи ехала домой тем же путем, что и в Саутгемптон, время от времени поглядывая на меня. Постепенно я перестал дрожать, даже внутри у меня потеплело, но одновременно навалилась страшная усталость. Мне хотелось одного – лечь и заснуть.

– Что же случилось ? – спросила Лиззи.

– Поехал на ферму.

– Ты сказал, что только закроешь ворота.

– Разве? Ну и... кто-то ударил меня по голове.

– Фредди! Кто?

– Не знаю. Когда я очнулся, меня как раз сбрасывали в воду. Еще хорошо, что я вообще очнулся. Она со страхом посмотрела на меня.

– Тебя что, хотели утопить?

– Понятия не имею. – Как начал соображать, я только об этом и думал. – Если бы меня хотели убить, то почему бы не дать мне еще разок по голове? Зачем тащить меня в Саутгемптон? И если они хотели меня утопить, то в Пиксхилле есть вполне подходящий пруд.

– Кончай шутить.

– Да уж придется, – согласился я. – Все, что помню, так это как кто-то сказал: “Уж если от этого он не заболеет, тогда его ничем не проймешь”.

– Какая-то чушь.

– Как сказать.

– А сколько их было?

– По меньшей мере двое. Иначе зачем разговаривать?

– Ты уверен, что они именно это сказали?

– Вполне.

– А какой акцент? Голос не узнал?

– Нет, – ответил я сначала на второй вопрос. – Что касается акцента, то не итонский. Простонародный, так сказать.

– Надо сообщить в полицию, – заявила Лиззи. Я промолчал, а она слишком пристально и долго смотрела на меня, что небезопасно даже на пустом шоссе.

– Надо, – настаивала она.

– Смотри на дорогу.

– Ты поганец.

– Угу.

Однако она сосредоточилась на дороге и благополучно доставила нас домой. А я тем временем размышлял, стоит ли заявлять в полицию и какая от того может быть польза.

Потребуется сделать заявление. Они могут начать проверять у ночного сторожа, действительно ли я выбрался из воды в Саутгемптоне. Я мог бы сказать им, что еще за пять минут до случившегося не знал, что поеду на ферму, так что о каком-либо предварительном заговоре не могло быть и речи. Просто я появился совсем некстати, и мне быстренько помешали выяснить, кто там был и зачем.

Полагаю, что и идея отвезти меня в Саутгемптон возникла неожиданно. То, что меня бросили в воду живым, но без сознания, показывало, что им было наплевать, останусь я жив или погибну... вроде как они на тот момент не решили, как лучше поступить, и положились на случай.

Бессмысленно, как сказала Лиззи. Любой, а полиция тем более, поверил бы в это с трудом. И что они могут сделать? Не могут же они охранять меня днем и ночью, особенно если потенциальные убийцы так нелогичны. Если я еще раз неожиданно не зайду в тень, кому придет в голову снова нападать на меня?

Вероятно, большая часть этих убогих рассуждений была следствием сотрясения мозга. Но скорее здесь имела место врожденная неприязнь к настойчивым допросам, когда казалось, что виновником преступления является жертва.

Я осторожно потрогал затылок, вздрогнув от боли. В голове глухо гудело. Кровь, если она там и была, смылась водой. Волосы высохли. Просто шишка и боль, но никаких открытых ран или вмятин в черепе. По сравнению с травмами во время стипл-чейза моя была из серии “до свадьбы заживет”. Получить травму на скачках означало проваляться в постели по меньшей мере три недели. Я же рассчитывал проваляться до утра. И еще, пожалуй, не поеду в Челтенгем до четверга. Вот и все.

Мы довольно быстро добрались до дома. Саутгемптон был ближайшим к Пиксхиллу морским портом, где можно было выбросить бесчувственное тело, и его унесет отливом еще до рассвета.

“Кончай об этом думать”, – приказал я себе. Я жив, обсох, а с кошмарными снами можно подождать.

Лиззи повернула на дорожку, ведущую к дому, и тут мы увидели зрелище, приведшее нас в полное оцепенение.

Мой “Ягуар”, мой дивный автомобиль, был вогнан, видимо на большой скорости, в вертолет Лиззи. Две великолепные машины переплелись в металлическом объятии, все перекореженные и изуродованные. Смятый верх “Ягуара” буквально протаранил кабину вертолета, шасси которого были так погнуты, что он всем весом навалился на “Ягуар”. Винт наклонился под каким-то диким углом, а одна лопасть уткнулась в землю.

Единственное, чего не случилось, так это взрыва и пожара. Во всех других отношениях две прекрасные машины, в которые мы вкладывали свои души и которые доставляли нам такое удовольствие, были мертвы.

Наружные огни на доме горели, освещая обломки. До какой-то степени зрелище было впечатляющее – этакий сверкающий союз.

Лиззи резко затормозила машину да так и осталась сидеть, прикрыв ладонью рот, замерев от потрясения. Я медленно вылез и пошел к этой куче металлолома. Но сделать ничего было невозможно. Потребуется кран и тягач, чтобы разорвать это стальное объятие.

Я подошел к стоящей у машины Лиззи. Она все причитала: “Бог ты мой. Бог ты мой” и старалась не разреветься.

Я обнял ее, она прижалась ко мне и заплакала.

– Почему? – Она с трудом выговорила это слово. – Ну почему?

Что я мог ей ответить? Была только боль за нее, за себя, за окончательно уничтоженные прекрасные машины.

У Лиззи горе очень быстро трансформируется в ненависть и жажду мести.

– Убью этого подонка. Возьму и убью, перережу горло.

Она обошла вертолет, ударила по нему кулаком.

– Я влюблена в эту чертову машину. Я ее люблю. Я прикончу этого подонка...

Я вполне разделял ее чувства. И еще я подумал, что по крайней мере мы сами живы, правда в моем случае едва-едва, но и это уже неплохо.

– Лиззи, – предупредил я, – отойди, там горючее в баках.

– Ничем не пахнет, – сказала она, однако подошла ко мне. – Я так зла, что сама сейчас взорвусь.

– Пойдем в дом, выпьем чего-нибудь. Мы вместе подошли к черному входу. Стекло в двери было выбито.

– Только не это, – простонала Лиззи. Я подергал ручку. Открыто.

– Я ведь закрывала дверь, – сказала она.

– Гм.

Войти все равно придется. Я прошел в гостиную и попробовал включить свет, но выключатель был сорван со стены. Так что все разрушения мы могли видеть только в лунном свете.

По-видимому, работали в ярости, топором. Вещи были не просто сломаны – разбиты на части. Света хватало, чтобы видеть разрубленную мебель, осколки настольных ламп, останки телевизора, разрубленный надвое компьютер, порезанное кожаное кресло и щепки вместо моего антикварного письменного стола.

На первый взгляд ничего не уцелело. Разорванные книги и бумаги валялись на полу. Нарциссы, которые я нарвал для Лиззи, были раздавлены каблуком. От старинной вазы, в которой они стояли, остались только осколки.

Мои фотографии со скачек были сорваны со стен и разорваны в клочья. Мамина коллекция редких птиц из китайского фарфора была разбита вдребезги.

Почему-то именно птицы расстроили Лиззи больше всего. Она сидела на полу, вся в слезах, прижимая жалкие осколки к губам, как будто стараясь их утешить, и оплакивала детство, наших родителей, ту часть жизни, которую уже не вернуть.

Я пошел бродить по дому, но все остальные комнаты были в порядке. Значит, пострадала только одна, главная, где жил я.

Телефон на моем столе уже никогда не зазвонит. Из автоответчика тоже сделали два. Я пошел в машину и оттуда позвонил Сэнди Смиту, разбудив его.

– Извини, – сказал я.

Он приехал, успев только набросить китель на пижаму, так что виднелась волосатая грудь. Он долго благоговейно рассматривал гибрид из вертолета и “Ягуара”, потом пошел в дом, захватив с собой фонарь.

Луч света упал на Лиззи, птиц, слезы.

– Неплохо поработали, – заметил Сэнди, а я кивнул. – Доброе утро, мисс, – обратился он к Лиззи, несколько неподходящее выражение в данной ситуации, но намерения у него были наилучшие. – Знаешь, кто это сделал? – спросил он меня.

– Нет.

– Настоящий вандализм, – заключил он. – Мерзость.

Меня мучило предчувствие, заставлявшее болезненно сжиматься сердце, и я попросил его отвезти меня на ферму.

Он сразу сообразил, чего я боюсь, и немедленно согласился. Лиззи встала, держа в руке крыло и голову птицы, и заявила, что поедет с нами, не можем же мы оставить ее здесь одну.

Мы поехали на машине Сэнди, с мигалкой, но без сирены. Ворота во двор все еще были открыты, но фургоны, как я увидел с огромным облегчением, целехоньки.

Контора закрыта. Мои ключи исчезли давным-давно, но, насколько можно было видеть сквозь окна, внутри все три комнаты выглядели как обычно. Несмотря на открытую дверь, столовая тоже не удостоилась внимания.

Я пошел в сарай. Инструменты на месте. Ничего не тронуто Я вернулся к Сэнди и Лиззи и отчитался: все цело, никого нет.

Сэнди смотрел на меня как-то странно.

– Мисс Крофт, – проговорил он, – сообщила мне, что кто-то пытался тебя убить.

– Лиззи! – возмутился я. Лиззи сказала:

– Констебль Смит спросил, где мы были, когда все это... весь этот ужас произошел. Так что хочешь не хочешь, а мне пришлось ему рассказать.

– Я не уверен, что меня действительно пытались убить, – сказал я и вкратце поведал Сэнди, как очнулся в Саутгемптоне. – Может, меня и отвезли туда, чтобы иметь время потрудиться у меня в доме.

Сэнди задумался, машинально застегнул китель и объявил, что, учитывая все обстоятельства, пожалуй, ему стоит доложить начальству.

– Нельзя подождать до утра? – попросил я. – Я бы поспал немного.

– У тебя два мертвеца с прошлого четверга, – заметил Сэнди, – а теперь это. Фредди, мне нагорит, если я не доложу.

– Два покойника – совпадение.

– Но твой дом – не совпадение.

Я пожал плечами и стоял, прислонившись к его машине, пока он звонил. Нет, говорил он, никто не умер, никто не пострадал, кроме имущества. Он назвал мой адрес и выслушал указания, которые впоследствии передал мне. Два детектива в штатском вскоре прибудут.

– Когда это – вскоре? – спросила Лиззи.

– Там в Винчестере заварушка, – объяснил Сэнди, – так что как освободятся.

– Почему вы сказали, что никто не пострадал? – возмущенно спросила Лиззи. – Фредди пострадал. Сэнди оценивающе посмотрел на меня.

– Пострадал – для него означает переломанные ноги и кишки наружу.

– Уж эти мужчины! – сказала Лиззи.

– Ты хочешь, чтобы я позвал доктора Фаруэя? – спросил меня Сэнди.

– Нет, не хочу.

Выслушав мой решительный отказ, он улыбнулся Лиззи.

– Ну, что я говорил?

– Который час? – спросил я.

Сэнди и Лиззи одновременно взглянули на часы.

– Половина четвертого, – ответил Сэнди. – Я звонил в штаб в три двадцать шесть.

Я все еще стоял у машины Сэнди и никак не мог решить, что же мне дороже, моя фирма или мой дом. Неприятности могли не кончиться уже причиненным ущербом. Когда имеешь дело с таким бессмысленным вандализмом, как раздавленные нарциссы, пытаться что-то логически предусмотреть бесполезно. Злобный ум, желание швырять в окна камнями, грабить, уничтожать просто ради процесса – все это естественные свойства необузданной человеческой натуры. Вот цивилизация и общественное сознание – понятия искусственные.

Боковая дверь дома Харва выходила прямо во двор фермы. Мы видели, как он вышел оттуда, в джинсах, на ходу засовывая руки в рукава куртки, явно обеспокоенный.

– Фредди! Сэнди! – Он немного успокоился. – Один из моих ребятишек пошел в туалет и разбудил меня, чтобы сказать, что во дворе полицейская машина. Что случилось? – Он посмотрел на фургоны, мирно стоящие на своих местах, и снова удивленно переспросил:

– Что случилось?

– Какое-то хулиганье ворвалось в мой дом, – объяснил я. – Мы приехали посмотреть, не побывали ли они и тут, но, к счастью, нет.

Харв снова разволновался.

– Я не так давно тут все проверял, – сказал он. – Все было в порядке.

– Когда именно? – спросил я.

– Ну, где-то около десяти.

– Гм, – заметил я, – а часом позже ты случайно не выходил? И ничего не слышал? Он отрицательно покачал головой.

– Вернувшись, я немного посмотрел футбольный матч по видео и лег спать. – Он все никак не мог успокоиться. – А что?

– Я приехал сюда где-то в половине двенадцатого. Ворота были открыты, и по двору кто-то ходил. Думал, это ты.

– Нет, так поздно я не выходил. Ворота закрыл в десять. Все к тому времени уже вернулись, так ведь?

– Спасибо, Харв.

– Но кто же был здесь в полдвенадцатого? – потребовал он ответа.

– В том-то и дело, что не знаю. Вблизи я никого не видел, так что узнать не мог.

– Но если они ничего не сделали... – Харв нахмурился, – то зачем они сюда явились?

Хотелось бы знать ответ на этот вопрос, но я не был готов высказать единственное пришедшее мне на ум предположение. Оно было логичным, пожалуй, даже чересчур логичным для полтергейстовской бессмысленности всего произошедшего в этот вечер.

Сэнди и Лиззи на пару поведали Харву о моем морском купании. Харв пришел в ужас.

– Ты же мог утонуть! – воскликнул он.

– Вполне. Но, как видишь, не утонул. – Я несколько запоздало попросил Харва присмотреть за фермой остаток ночи. – Подремли в своем фургоне, – предложил я, – и звони мне немедленно, если заметишь что-либо необычное.

Заручившись его обещанием так и поступить после того, как он предупредит жену и возьмет что-нибудь горячее и одеяло, мы с Лиззи и Сэнди вернулись домой. Оставив их сокрушаться по поводу жизненных неурядиц над кружками горячего чая, я отправился наверх, решил было принять душ, но вместо этого на минутку прилег, как был, в меховых сапогах и куртке, на диван, почувствовал, как голова пошла кругом, и тут же провалился в глубокий со”.

Проснулся я от того, что Лиззи трясла меня за плечо.

– Фредди! Фредди! Ты в порядке?

– М-м. – Я попытался выбраться из объятий сна. – В чем дело?

– Полицейские приехали.

– Что?

Окончательно проснувшись, я сразу все вспомнил так ясно, что дальше некуда. Я застонал. Чувствовал себя препаршиво. Почему-то припомнил Альфреда, короля Уэссекса, который освободил свою страну от датских завоевателей, несмотря на то что болел половиной болезней, известных в девятом веке. Надо же, какая выносливость! И он еще прекрасно знал латынь.

– Фредди, полицейские хотят с тобой поговорить. У короля Альфреда к тому же был геморрой.

Столько забот, стоит ли удивляться, что он долго не протянул.

– Фредди!

– Скажи, что я приду через пять минут. Она ушла, а я разделся, принял душ, побрился, снова оделся, только во все чистое, аккуратно причесался и, хотя бы внешне, снова стал похож на Фредди Крофта, за душой у которого было несколько вещей, но о них в данный момент думать не хотелось.

В бледном свете зари гостиная выглядела не лучше, как и куча металлолома – еще вчера моя драгоценная машина. Я походил вокруг всего этого вместе с полицейскими, не теми, что вчера приезжали по поводу Джоггера. Эти были старше, опытнее, безразличнее. На них мои невзгоды не произвели никакого впечатления. По-видимому, они считали, что я сам во всем виноват. Я коротко отвечал на их вопросы и не только потому, что не знал ответа, но и потому, что злился.

Нет, я не знаю, кто виновен во всех этих разрушениях.

Нет, и не догадываюсь.

Нет, я не знаю никого в нашем деле, кто бы держал на меня зло.

Уволил ли я водителя? Нет. Один недавно ушел по собственному желанию.

Есть ли у меня враги? Таковых не знаю.

Должны быть, заметили они. У всех есть.

А про себя я подумал, что у меня нет врага, который бы знал, что меня не будет дома в два часа ночи в среду, в день скачек в Челтенгеме. Если только он сам не стукнул меня по голове...

Кто мог так меня ненавидеть? Знал бы, обязательно бы сказал.

Что-нибудь украдено?

Вопрос застал меня врасплох. Столько всего было разбито, что о возможной краже я и не подумал. Могли бы украсть машину Или телевизор, или компьютер, или китайских птиц, или уотерфордовскую вазу, то есть что-то ценное. Пришлось сказать, что я не проверил сейф.

Они вошли со мной в дом, и вид у них был такой, будто они не могли поверить, что я не осмотрел сейф в первую очередь.

– Там совсем немного, – сказал я.

– Денег?

– Да, денег.

– Что значит немного?

– Меньше тысячи, – уточнил я.

Сейф находился в углу, за письменным столом, в металлическом футляре, замаскированном под ящик из полированного дерева. Дверцы ящика оказались в порядке и легко открылись, но наборный замок внутри был изрублен чем-то острым, как и все остальное. Однако он выдержал, но сам механизм заело.

– Ничего не украдено, – сказал я. – Сейф не скрывается.

Факсом, стоящим на верхней крышке ящики, уже никогда больше не придется пользоваться. Копировальная машина, стоящая рядом на столе, уже сделала свою последнюю копию. Один хороший удар, и им Пришел конец.

Мой гнев, не такой бурный, внезапный и сопровождающийся слезами, как у Лиззи, до сих пор медленно разгорался; но при виде бессмысленного уничтожения двух машин меня охватила ярость, хоть они и были застрахованы. Тот, кто это сделал, тот, кто бросил меня в воду, хотел, чтобы я страдал, чтобы я чувствовал себя именно так, как я себя и чувствовал. Ну так не доставлю им дополнительного удовольствия своими стенаниями и причитаниями. Найду поганца и поквитаюсь.

Полицейские расспрашивали меня про поездку в Саутгемптон, но я мало что мог им сказать. Ну бросили в воду, поплыл, вылез, позвонил сестре, она приехала и забрала меня.

Нет, я не видел, кто меня ударил.

Нет, к врачу я не обращался, нет необходимости.

Пока я говорил им, что не помню ничего из поездки в Саутгемптон, я вдруг вспомнил, что на какой-то момент открыл глаза. Увидел лунный свет. Я даже сказал: “Дивная ночь для полетов”. В беспамятстве.

Уж если от этого он не заболеет, тогда...

Сотрясение мозга вещь непредсказуемая. Я это знал по своему собственному опыту. Какие-то обрывки воспоминаний могли всплыть много позже. Бывает, что человек кажется другим вполне нормальным, ходит, разговаривает, но потом не может ничего вспомнить. Полностью память может восстановиться через час, через день или даже несколько недель после события, а иногда некоторые события стираются из памяти навсегда. Я помнил, как однажды упал лицом в траву. Помнил препятствие, на котором свалился во втором заезде, и еще помнил, на какой лошади ехал. Но я до сих пор не могу вспомнить, как в то утро добирался до ипподрома и что было в первом заезде, хотя, судя по отчетам, я его выиграл за полчаса до падения, опередив на семь корпусов ближайшего соперника.

В Саутгемптон меня привезли в багажнике обычной машины, внезапно сообразил я. С чего это я взял, не знаю, но я был уверен.

С полицейскими приехал фотограф, сделавший несколько снимков со вспышкой и незамедлительно удалившийся, и специалист по отпечаткам пальцев, который задержался подольше, но в конце концов высказался весьма лаконично: “Перчатки”.

Лиззи все бродила вокруг вертолета, гладила его и бормотала вполголоса: “Ублюдки”. Придется ей возвращаться в Эдинбург самолетом, так как у нее в полдень была назначена лекция. Она божилась, что совладельцы вертолета придушат того, кто это сделал.

“Найти бы его сперва”, – подумал я.

Все утро прошло впустую. Полицейские написали протокол, изложив на своем специальном языке все, что обнаружили и что я им поведал, и я подписал его на кухне. Сэнди заварил чай. Полицейские, попивая чай, сказали: “Ну все”.

– Все, – подтвердил я. “Проще пареной репы”, – подумал я про себя.

Один из полицейских предположил, что разгром моего дома явился следствием личной мести. Предложил мне подумать об этом. Ему казалось, я мог знать, кто на меня напал. Он также предупредил, чтобы я не вздумал мстить.

– Не знаю я, кто это сделал, – честно признался я. – Знал бы, сказал.

По нему было видно, что он мне не поверил.

– Все-таки подумайте хорошенько, сэр, – проговорил он.

Я подавил раздражение и поблагодарил его. Вошла Лиззи и довольно внятно произнесла: “Подонки”. Мне захотелось рассмеяться. Она налила себе чаю и ушла.

Когда его коллеги отбыли, Сэнди неуверенно сказал:

– Знаешь, они неплохие парни.

– Не сомневаюсь.

– Просто слишком много повидали, – объяснил он. – Я и сам повидал изрядно. Невозможно все время сочувствовать и сочувствовать. Кончается тем, что ничего не чувствуешь. Понимаешь?

– Ты тоже неплохой парень, Сэнди, – сказал я. Он выглядел довольным и решил в свою очередь похвалить меня.

– К тебе в Пиксхилле хорошо относятся, – заявил он. – Никогда не слышал о тебе ничего плохого. Если бы у тебя были такие враги, я бы знал.

– Наверное, и я бы знал.

– Мне кажется, что здесь случай разрушения ради разрушения. Некоторые получают от этого удовольствие.

– Да, – со вздохом согласился я.

– На этой неделе трижды кто-то вмазал в бок машины на стоянке в Ньюбери тележкой из супермаркета. Изуродовал крылья и дверцы, сплошные вмятины и царапины. И без всяких причин, просто чтобы позабавиться. Люди возвращаются к машинам и ужасно расстраиваются. Супермаркет нанял охранника, но пока этого поганца не поймали. С такого рода вандализмом очень сложно. Если даже его прихватят на месте преступления, самое большее, что он получит, так это условный срок.

– Наверное, подросток. Сэнди кивнул.

– Эти – хуже всего. Но, заметь, поджигатели, как правило, несколько старше. А уж к тебе залез точно не подросток, можешь быть уверен.

– А какого возраста, по-твоему? Сэнди пожевал губами.

– Двадцать с хвостиком, может, тридцать. Но не старше сорока. После энтузиазм спадает. В шестьдесят такое уж никто не творит. Таких до суда обычно доводит мошенничество.

Я немного подумал и спросил:

– Ты знаешь, что из пикапа украли весь инструмент Джоггера?

– Да, я слышал.

– У него в пикапе был топор.

– Я думал, у него только инструмент, – удивился Сэнди.

– Там были салазки, а в большой пластиковой красной коробке – домкрат, гаечные ключи, насос, плоскогубцы, проволока, масленка, ветошь, еще всякое разное и... топор, такой, как у пожарных. Он его возил с тех пор, как дерево упало на один из фургонов. Еще до меня было.

Сэнди кивнул.

– Я припоминаю. Тогда был ураган.

– Ты бы присмотрелся в деревне, не попадутся ли на глаза вещи Джоггера.

– Порасспрашиваю, – охотно согласился он.

– Скажи, будет вознаграждение. Ничего особенного, но достаточное за стоящую информацию.

– Ладно, договорились.

– Скоро слушание по делу Джоггера, – сказал я. Сэнди взглянул на часы.

– Мне пора. Еще не брился, не одевался.

– Надеюсь, позже позвонишь.

Он пообещал и уехал. Лиззи зевала на кухне и объявила мне, что если понадобится, то она наверху, спит. И чтобы я ее разбудил в одиннадцать, пожалуйста, и отвез в Хитроу к самолету. Она только что сообщила по телефону из моей спальни одному из своих совладельцев о кончине вертолета. Он потерял дар речи, сказала она. Когда он снова обретет голос, то позвонит в страховую компанию, и, вероятно, они пришлют инспектора. Если я не возражаю, то пусть пока моя машина останется там, где она есть. Я не возражал.

Она поцеловала меня в щеку и посоветовала поспать.

– Поеду на ферму, – сказал я. – Слишком много дел.

– Тогда будь душкой, запри за собой дверь. Я закрыл дверь черного входа и отправился на ферму, где увидел Нину, которая пила кофе с Найджелом. Они обсуждали предстоящую поездку во Францию за жеребцом дочери Джерико Рича. Нина, судя по всему, не замечала обрамленных пушистыми ресницами красивых глаз Найджела и его чувственного рта. От Харва они уже узнали все о ночных событиях и сказали, что рады видеть меня в добром здравии.

Нина прихватила кружку с кофе и последовала за мной в офис – С вами и правда все в порядке? – спросила она.

– Более или менее.

– У меня для вас новости, – начала она и замолчала. – Но...

– Выкладывайте. Вы про стеклянные пробирки?

– Что? Нет, о них еще ничего не известно. Нет, я про объявление в журнале.

Я попытался сосредоточиться. Столько всего случилось с воскресенья.

– Ах да... то объявление. “Все, что пожелаете”.

– Верно. Патрику удалось узнать в редакции, кто его давал. И вот что странно...

– Продолжайте.

– Это был мистер К. Огден из Ноттингема.

– Не может быть! – удивленно воскликнул я. – Вот это да!

– Я так и подумала, что вы удивитесь. В журнале сказали, что, когда он в первый раз давал объявление, они его проверяли. Хотели убедиться, что тут нет ничего криминального. Похоже, они убедились, что мистер Огден просто предлагает свои услуги в качестве личного курьера, этакая палочка-выручалочка. В объявлении он указал свой домашний телефон. Проверено. Поскольку он неоднократно повторял объявление, в журнале полагали, что ему удается таким способом подработать.

– Надо же, – поразился я. – Хотя вряд ли дела у него шли хорошо. Его разыскивали за подделку чеков и разное мелкое мошенничество вроде этого. Для журнала он казался надежным, может, он когда-то таким и был, но в какой-то период прекратил беспокоиться о законности своих операций, лишь бы платили.

– Это только ваши предположения, – заметила она.

– Однако весьма правдоподобные, – пожал я плечами. – Но я не хочу обвинять его огульно. Может, он и не знал про шесть пробирок в термосе. Может быть. Но вряд ли.

– Циник.

– После вчерашней ночи волей-неволей станешь циником.

– Что думает о вчерашней ночи полиция?

– Да они мало чего говорили.. Сказали, что мудр тот, кто знает своих врагов, или что-то в этом роде.

– О! – Она взглянула на меня. – А вы знаете?

– Думаю, Сэнди Смит прав. Все разрушения в моем доме – просто акт вандализма. Есть люди, которым такое доставляет удовольствие. Думаю, я появился на ферме, когда меня не ждали, остальное все произошло спонтанно. Детская злоба, желание навредить.

– Ничего себе ребеночек, судя по рассказам.

– Тогда недоразвитый взрослый.

– Или псих.

– И так можно сказать.

Она допила кофе.

– Полагаю, нам пора отправляться, иначе опоздаем на паром. Вы считаете, что что-то действительно может произойти во время этой поездки?

– Не знаю. Я сказал вам, где именно находится контейнер?

– Нет.

– Это такая металлическая труба, закрепленная между полом и бензобаком. Расположена вдоль шасси, но скрыта бортами. Снаружи или снизу вам ее не заметить, но если вы знаете, где искать, найдете легко. Джоггер говорил, что снимается она проще простого.

– Пожалуй, надо пойти и посмотреть. Пусть она, только не я.

– Найджел собирался сделать новые салазки, чтобы легче было лазить под днище, – заметил я.

– Уже сделал. Показывал Харву.

– Если хотите посмотреть, возьмите салазки. Скажите Харву и Найджелу, что я попросил вас проверить стеклянный фильтр, расположенный на топливопроводе. Если дизельное топливо качественное, фильтр должен быть чистым. Если же он загрязнился, его можно отвинтить и промыть. Как-то мы получили плохо очищенное горючее, так эти фильтры были черным-черны. Короче, скажите Харву, вам нужно их проверить.

– Я и сама хотела провести профилактический осмотр.

– Простите, запамятовал. Она улыбнулась.

– Я посмотрю.

Что она и сделала. Вернувшись и отряхивая пыль, она сказала, что Харв и Найджел посчитали, что она излишне беспокоится.

– В той трубе можно что хочешь перевезти, – добавила она и взглянула на телефон. – Позвоню Патрику, не возражаете?

– Конечно, нет.

Она позвонила ему домой, так как было еще очень рано, и передала ему версию Харва о ночных событиях. При этом она поглядывала на меня, как бы дожидаясь подтверждения. Я несколько раз кивнул. Ее рассказ соответствовал действительности, а если каких деталей и не хватало, то по моей вине.

– Патрик хотел бы знать, – обратилась она ко мне, – чему это вы помешали?

– Сообщу, как только выясню.

– Он сказал, будьте осторожны.

– Угу.

В окно постучал Харв, показывая на часы.

– Пора, – сказала Нина. – Пока, Патрик. До свидания, Фредди. Я пошла.

Мне было жаль, что она ушла. Кроме Лиззи и Сэнди, я доверял только ей. Подозревать всех было противно, и я к такому не привык.

Найджел вывел фургон со двора. Увидев, что я стою у окна, Нина помахала мне из кабины.

Рассудив, что все нормальные люди, занимающиеся лошадьми, уже давно на ногах, я позвонил дочери Джерико Рича и сообщил ей, что фургон за ее новым жеребцом выехал и что она получит его завтра вечером, где-то около восьми часов. Устроит ее это?

– Так быстро? Вот это обслуживание! – воскликнула она. – Вы того конюха, Дейва, о котором говорил отец, послали?

– Не Дейва, но другого, не хуже.

– Что ж, чудесно. Благодарю вас.

– Рад стараться, – ответил я вполне честно. Так оно и было: я был рад добросовестно выполненной работе и тому, что заказчик доволен.

Еще один предельно довольный заказчик в данный момент въезжал во двор на джипе, лишившемся от долгого и частого употребления всех когда-либо имевшихся в нем удобств. Мэриголд Инглиш в своем привычном одеянии и шерстяной шапке выскочила из машины, пожалуй, несколько раньше, чем она окончательно остановилась, и начала оглядываться в поисках признаков жизни.

Я вышел ей навстречу.

– Доброе утро, Мэриголд. Ну как, устроились?

– Здравствуй, Фредди. Такое впечатление, что я всегда здесь жила. – На ее лице промелькнула улыбка. Как обычно, голос ее был рассчитан на глухих. – Заехала к тебе по дороге в Даунс, перекинуться парой слов. Я звонила тебе домой, но какая-то женщина сказала, что ты здесь.

– Моя сестра, – пояснил я.

– Да? Короче, что ты знаешь о Джоне Тигвуде и его планах насчет престарелых лошадей? Этот тип хочет и меня задействовать. Что мне делать? Скажи честно. Нас никто не слышит. Так что говори.

Я рассказал ей все настолько откровенно, насколько только мог себе это позволить.

– Он вроде фанатика, который уговаривает многих в округе взять на попечение старых лошадей.

Майкл Уотермид согласился взять двоих из новой партии, что мы привезли вчера. И Бенджи Ашер, хотя Дот решительно против. Что тут плохого, если у вас есть место и сено?

– Так ты бы на моем месте согласился?

– В Пиксхилле так принято. – Я немного подумал и добавил:

– Кстати, среди новых животных есть один конь, на котором я когда-то давно выступал. Прекрасный был скакун. И славный парень. Может, вы попросите Тигвуда, чтоб он дал вам именно его? Его кличка Петерман. Если вы будете регулярно кормить его овсом и заботиться о его здоровье, я готов заплатить.

– Значит, и у нас мягкое сердце? – поддразнила она.

– Ну... мы с ним выигрывали скачки.

– Ладно. Я позвоню Тигвуду и договорюсь. Петерман, ты сказал? Я кивнул.

– И не говорите ему про сено. Она дружелюбно взглянула на меня.

– Знаешь, ни одно доброе дело не остается безнаказанным.

Мэриголд поспешила к джипу, мотор взревел, покрышки лишились еще одного миллиметра протектора. Из отверстия, когда-то бывшего окном, она крикнула, одновременно поддав газу:

– Мой секретарь свяжется с тобой насчет Донкастера!

Я прокричал ответное спасибо, которое она скорее всего не расслышала за скрежетом древних шестеренок коробки передач. Я подумал, что Пиксхиллу с ней повезло, и в душе пожелал ей удачи.

Пришедшие на работу водители собрались в столовой. Рассказ Харва о моих ночных злоключениях снова выгнал их на улицу вместе с кружками кофе, где они взирали на меня, как на нечто не от мира сего.

Одним из водителей был Льюис, любимчик семейства Уотермидов, специалист по кроликам, который предположительно должен был находиться в постели.

– Что случилось с гриппом? – поинтересовался я. Он шмыгнул носом и хрипло объяснил:

– Решил, что это всего-навсего простуда. Нет температуры. – Тем не менее он кашлял и чихал, распространяя заразу.

– Лучше бы тебе не заражать здесь всех вокруг, – заметил я. – У нас и так чересчур много больных. Посиди еще денек дома.

– Правда?

– Выходи в пятницу и еще поработаешь в воскресенье.

– Ладно. – Он еще раз чихнул. – Посижу, посмотрю скачки в Челгенгеме. Спасибо.

Фил, обязательный, флегматичный, ненаблюдательный, нелюбопытный, надежный, но начисто лишенный воображения, спросил меня:

– Правда, что в твоем доме все переломали?

– Боюсь, что так.

– И “Ягуар”?

– Да.

– Убил бы поганца.

– Попадись он только мне в руки.

Остальные согласно кивали, разделяя мои чувства. Никто, считали они, покусившийся на их собственность, не должен оставаться безнаказанным.

– Полагаю, – сказал я, – что никто из вас не проходил мимо фермы вчера около одиннадцати вечера? Как и следовало ожидать, никто не проходил.

– А ты не видел, кто на тебя напал? – спросил Льюис.

– Даже не слышал ничего. Поспрашивайте вокруг, ладно?

Хоть и с некоторым сомнением, но все охотно пообещали.

Странно, но многие водители чем-то внешне похожи друг на друга, подумал я, разглядывая их. Всем еще нет сорока, все поджарые, с прекрасным зрением, все среднего роста, но ни коротышек, ни верзил выше метра восьмидесяти: такие физические данные больше всего подходили для этой работы. А вот что касается характеров, тут дело совсем другое.

Льюис присоединился к нам два года назад, тогда он носил длинные вьющиеся волосы. Когда другие водители стали звать его “девицей”, он отрастил усики и стал лезть с кулаками на всех языкастых. Потом он обзавелся блондинкой в красных туфлях на шпильках и опять же с помощью кулаков заставил заткнуться всех свистунов. Прошлым летом он подстригся, сбрил усы и вместе с блондинкой произвел на свет сына, над которым оба пускали слюни. “Не могу дождаться, – часто говорил Льюис, – когда смогу играть с сыном в футбол”. Этакая мгновенная трансформация в идеального отца.

– Не чихай на ребенка, – посоветовал я.

– Да ни за что, – заверил Льюис.

Дейв проскрипел через ворота на своем ржавом велосипеде – щекастый, веселый и, как всегда, беззаботный. Его ухмылка и веснушки создавали впечатление вечной молодости, своего рода синдром Питера Пэна. Для жены Дейва он был третьим ребенком, наряду с двумя дочерьми. Она спокойно мирилась с его шатаниями по кабакам и проигрышами на собачьих бегах.

Явился и Азиз, как всегда, сверкая темными глазами и белозубой улыбкой. Харв распределил работу и, сверяясь со списком, уточнил маршрут каждого водителя, каких лошадей грузить и когда отправляться.

Когда я уходил, они наперебой рассказывали Дейву и Азизу о моих ночных приключениях. В повествование уже вкрались некоторые ошибки, но я не стал их исправлять.

– Причал в Портсмуте, – сказал Фил, все перепутав, а Дейв согласно кивал. В Саутгемптон мы лошадей никогда не возили, зато время от времени переправлялись на пароме из Портсмута в Гавр, так что все водители знали Портсмутский причал, хотя я предпочитал отправлять фургоны из Дувра в Кале, где переправа была короче. При длинной переправе многие лошади мучились морской болезнью, а так как их не рвало, то им приходилось еще тяжелее, чем людям. Однажды лошадь умерла в одном из моих фургонов от морской болезни, и с тех пор я стал особенно осторожным.

– Причал в Портсмуте... – И все водители кивали. Портсмут, расположенный немного дальше Саутгемптона, звучал более знакомо. – Бульдозером смял “Ягуар”... Перебил все окна в доме...

В пивнушке, как сказал бы Джоггер, меня бы уже сбросили с парома Портсмут – Гавр, а мою машину вогнали бы прямо в окно гостиной.

Появились Роза и Изабель и снова стали жаловаться на неисправный компьютер. Я вспомнил о еще более неисправном терминале в моей гостиной и с трудом припомнил, что сегодня как раз тот день, когда должен прийти мастер. Изабель и Роза с видом великомучениц расчехлили механические пишущие машинки.

Я позвонил в агентство, где были номера моих кредитных карточек, и попросил их законсервировать все мои счета, а также в страховое агентство, в котором мне сказали, что пришлют соответствующую форму. “А кого вы пришлете? – спросил я. – Разумеется, женщину, которая просто спишет мой “Ягуар” и все остальное имущество?” – “Вероятно, будет достаточно полицейского протокола”, – сказали они.

После этого я посидел немного, прислушиваясь к гудению в голове, а Харв тем временем покончил с организацией работы на день. Вошел Азиз, как всегда жизнерадостный, и спросил, не будет ли каких личных поручений. Мне это понравилось, тем более что спросил он об этом как бы между прочим и, насколько я мог судить, никакой личной заинтересованности у него не было.

– Харв говорит, мне сегодня не надо садиться за руль, – сказал он. – Велел спросить, нет ли какой работы по ремонту, у вас же теперь нет механика. Говорит, на двух фургонах не мешало бы сменить масло.

– Было бы неплохо, – заметил я, достал ключи от кладовки и отдал ему. – Там найдешь все, что нужно. Возьми лист техосмотра у Изабель, а как закончишь, заполни и верни ей же.

– Понял.

– И, Азиз... – Моя гудящая голова наконец родила идею. – Не мог бы ты взять “Фортрак” и отвезти мою сестру в Хитроу к самолету в Эдинбург?

– Буду рад, – охотно согласился он.

– Значит, в одиннадцать у моего дома.

– Буду, – заверил он меня.

Азиз погнал фургон Льюиса в сарай, чтобы сменить масло, другие водители тоже один за одним покидали двор, разъезжаясь по заданиям. Я же поехал домой, чтобы попрощаться с Лиззи и попросить прощения за то, что отправляю ее с Азизом.

– У тебя куда хуже с головой, чем тебе кажется, – укорила она меня. – Тебе бы в постель, отдохнуть.

– Ну разумеется.

С озабоченностью старшей сестры она покачала головой и провела рукой по моей спине. Я с детства помнил этот ее жест. Так она выказывала свою любовь к младшим братьям, которые полагали, что поцелуи – это для девчонок.

– Побереги себя, – попросила она.

– Угу. И ты тоже.

Зазвонил телефон. То была возбужденная Изабель.

– Мастер по компьютерам пришел. Он говорит, что кто-то заразил наш компьютер вирусом.




Глава 8


Компьютерный мастер, от силы двадцати лет от роду, с длинными русыми пушистыми волосами, которые он каждые несколько секунд любовно ерошил театральным жестом, к моему приходу уже полностью отказался от попыток оживить нашу технику.

– Что за вирус? – спросил я, остановившись у стола Изабель и чувствуя, что нас обложили со всех сторон. Сначала грипп, потом эти присоски, потом трупы, погромщики и сотрясение мозга. Только вируса в компьютере нам и не хватало.

– Все наши отчеты, – простонала Изабель.

– И все наши счета, – вторила ей Роза.

– Полезно делать копии, – насмешливо заметил мастер. Его юное лицо выражало презрение. – Всегда снимайте копии, милые дамы.

– Что за вирус? – снова спросил я.

Он пожал плечами, как бы удивляясь моей глупости.

– Может, Микеланджело... Микеланджело активизируется 6 марта, и его еще кругом полно.

– Поясните, – попросил я.

– Разве вы не знаете?

– Если и знал, то забыл.

Он терпеливо, как неграмотному, пояснил мне:

– Шестое марта – день рождения Микеланджело. Если этот вирус попал в ваш компьютер, то он сидит, там затаившись. А когда вы включаете компьютер шестого марта, он активизируется.

– Гм. Хорошо. Шестое марта было в прошлое воскресенье. И никто этот компьютер в воскресенье не включал.

Большие глаза Изабель расширились.

– Верно.

– Микеланджело – вирус загрузочной секции, – сказал эксперт и, увидев наши недоуменные лица, все так же терпеливо пояснил:

– Тут достаточно просто включить машину. Просто включить, подождать минуту-другую и выключить. Такое включение называется загрузкой. Все данные на жестком диске мгновенно стираются вирусом, и на экране появляется надпись: “Фатальная ошибка диска”. Это и случилось с вашей машиной. Все записи стерты. И их не вернуть.

Изабель смотрела на меня, расстроенная, терзаясь угрызениями совести.

– Я знаю, ты говорил нам, чтобы мы делали копии на гибком диске, я помню. Ты все время это повторял. Пожалуйста, извини меня. Мне ужасно жаль.

– Ты должен был настоять, – сказала мне Роза. – В смысле ты должен был нас заставить.

– Что-то ты не очень огорчен, – заметила Изабель.

– А вирус активизируется на гибком диске? – спросил я мастера.

– Очень даже может быть.

– Да у нас их и нет почти, – запричитала Изабель.

Так уж получилось, что они у нас были. И на них было записано все, что мои две секретарши вводили в компьютер до прошлого четверга. Я знал, что они не любили делать копии. Видел, что они откладывают это скучное дело надолго. Я продолжал повторять, чтобы они снимали копии, и видел, что они считают меня излишне занудливым Компьютер казался им вечным и сверхнадежным. В конце концов я взял за правило делать копии сам на терминале в моей гостиной, а дискеты запирал в сейф. Как любила повторять моя мама, если хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, сделай это сам.

В настоящий момент, хотя копии и существовали, добраться до них не было возможности из-за искореженного замка сейфа.

Я мог успокоить девушек насчет записей и в обычной ситуации так бы и поступил, но сейчас меня остановило подозрение. Подозревал я неизвестно что. Но уж слишком невероятным казалось совпадение, что компьютер полетел именно в этот день.

– Не вы один пострадали, – утешил меня мастер. – Врачи, юристы, всякие другие фирмы тоже лишились своих записей. У одной женщины пропала даже целая книга, которую она писала. А ведь это абсолютно ничего не стоит – сделать копию.

– Бог ты мой, – Изабель готова была расплакаться.

– Что же такое этот вирус? – уныло спросила Роза.

– Такая программа, которая приказывает компьютеру перепутать или стереть все, что там хранится. – Он постепенно воодушевлялся. – Существует по меньшей мере три тысячи вирусов. Например, Иерусалим II, который активизируется каждую пятницу тринадцатого числа. На редкость пакостный вирус, причиняет множество бед.

– Но зачем? – спросил я.

– Вандализм, – ответствовал он жизнерадостно. – Разрушение ради разрушения. – Он опять взлохматил свои волосы. – К примеру, я могу изобрести такой миленький вирус, который внесет кучу ошибок в ваши счета. Конечно, это будет не Микеланджело, кое-что сохранится, но вполне достаточно, чтобы вы полезли на стену. Вы все время будете ошибаться, проверять, вычитать-складывать, а в результате снова делать ошибки. – Похоже, идея его вдохновила, видно было невооруженным глазом. – Мало просто составить такую программу, надо еще распространить ее. Я хочу сказать, что компьютеры способны заражать друг друга, в этом вся прелесть. Для этого вполне хватит гибкого диска с вирусом. Вставьте диск в компьютер и перенесите данные на жесткий диск, а так все время и делается, и готово, вирус уже затаился в компьютере и выжидает.

– А как с этим бороться? – спросил я.

– Сейчас есть много дорогих программ для обнаружения и нейтрализации вирусов. Но также полно людей, изобретающих вирусы, от которых невозможно избавиться. Целая промышленность. Блестяще. В смысле, я хотел сказать, ужасно.

Для него, сообразил я, вирус означает лишний доход.

– Как выяснить, есть у вас вирус или нет? – спросил я.

– Ну, для этого надо просмотреть информацию в компьютере. Дискета, с помощью которой я это делаю, содержит около двухсот наиболее распространенных вирусов. Она покажет, каким вирусом заражен ваш компьютер, Микеланджело или Иерусалимом II. Если бы вы пригласили меня на той неделе, я бы смог это проверить.

– На той неделе в этом не было необходимости, – сказал я. – Значит, если этот Микеланджело активизируегся шестого марта, то, по всей вероятности, в прошлом году шестого марта у нас его в компьютере не было.

Наш эксперт расстался еще с кое-какой информацией.

– Микеланджело изобрели где-то после шестого марта 1991 года, и он поражает только машины, совместимые с ИБМ, вроде вашей.

– Небольшое утешение, – заметил я.

– Да... разумеется. Вообще, я могу почистить вам эти машины и заложить программу без вируса. Следует только быть осторожным, когда вы вводите в компьютер что-то со стороны. Друзья могут дать вам зараженные дискеты. И... у вас еще есть терминалы?

– Был один у меня в доме, – сказал я. – Но кто-то его разрушил.

Эксперт был потрясен.

– Вы имеете в виду другой вирус?

– Нет, я имею в виду топор.

Физическое уничтожение компьютера привело его в негодование, сразу было видно. Злокозненные действия изнутри – привычное дело.

– Топоры – это уже слишком, – считал он.

– По мне, так и вирус уже слишком, – сказал я.

– Да, но ведь это игра.

– Если при этом не пропадает труд всей твоей жизни, – заметил я.

– Надо быть придурком, чтобы не делать копии. Хоть я и был полностью согласен с ним относительно копий, все равно считать вирусы игрой не мог. Мне они казались чем-то не менее зловредным, чем химическое оружие. Мне приходилось слышать о компьютерном вирусе, из-за которого пропали данные геологоразведки, и в результате не были своевременно пробурены скважины, что привело к смерти более тысячи людей в пустыне. Рассказывали, что творец того вируса пришел в восторг от его эффективности. Вот только умерших не вернешь.

– Думаю, нельзя определить, был ли этот вирус внесен в нашу систему умышленно или случайно? – спросил я.

Он удивленно на меня уставился, как всегда запустив руку в волосы.

– Скверно, если это делалось умышленно.

– Да.

– Большинство вирусов распространяется случайно, как СПИД.

– А как долго он мог находиться там затаившись?

– Может, и очень долго, пока не начал действовать. – В глазах эксперта проглядывалась тоска его поколения. – Надо принимать меры предосторожности.

Я сказал ему, что сожалею, что мы не были знакомы раньше, и назвал фирму, к которой мы обращались до него.

Он рассмеялся.

– В половине компьютеров, которые они продавали, было полным-полно вирусов. Они сами использовали зараженные тестовые диски, а еще вкладывали те диски, которые им в гневе возвращали люди, в новые конверты и продавали их ничего не подозревающим покупателям. Они исчезли за одну ночь, так как знали, что после шестого марта явится целая толпа разъяренных покупателей и снимет с них последние штаны, затаскав по судам. Несмотря на то, что шестое марта было воскресенье, на этой неделе у нас десятки заявок, подобных вашей. И не от наших клиентов, а от тех, кто покупал у них.

Изабель недоуменно сказала:

– Но они всегда были так внимательны, приходили по первому зову.

– И вводили в вашу машину такие программы, что вам все еще приходилось обращаться к их помощи. Не удивлюсь, что так оно и было, – сказал эксперт с плохо скрываемым восхищением.

– Если вы проделаете нечто подобное со мной, – проговорил я, мило улыбаясь, – вам всю жизнь придется ходить без штанов.

Он задумчиво посмотрел на меня.

– Не собираюсь, – сказал он и добавил, как бы пытаясь оградить себя от возможных обвинений:

– Не забывайте, что чаще всего стираются все записи из-за ошибки при программировании. Я хочу сказать, что вы можете стереть все с жесткого диска, просто напечатав DEL, что значит “Delete” <Стереть, уничтожить (англ.).>, и затем название файла.

Мы снова ничего не поняли.

Он обратился к Изабель.

– Предположим, вы напечатаете DEL, потом звезда, точка, звезда. И все. Куда эффективнее Микеланджело. Потеряете все навсегда.

– Не может быть! – пришла Изабель во вполне понятный ужас.

– Может, – улыбнулся он. – Но люди, изобретающие вирусы, делают это не ради забавы.

– Тогда зачем? – жалобно спросила Изабель. – Зачем изобретать вирусы, которые приносят столько бед?

– Чтоб выпендриться, – сказал я.

Глаза эксперта округлились. Моя точка зрения не пришлась ему по душе. Уж слишком он ценил мастерство в своем деле.

– Ну, – медленно начал он, – действительно, многие авторы вирусов подписываются под программами. Одного зовут Эдди, он автор нескольких...

– Сделайте так, чтобы мы могли продолжать работать, – перебил я, неожиданно устав от всех этих разговоров. – И следите за чистотой наших машин впредь. Давайте заключим с вами договор на обслуживание.

– Буду рад, – согласился он, удваивая темп взлохмачивания волос. – К завтрашнему дню все будет в порядке.

Я оставил его составлять список (на приличную сумму) всего, что нам может понадобиться, и отправился к себе в офис позвонить производителям моего сейфа.

– Топором? – воскликнули они в шоке. – Вы уверены?

– Мне нужно открыть сейф, – сказал я. – Сможете вы это сделать, и если да, то когда?

Они дали мне телефон их ближайшей мастерской. Вне сомнения, оттуда пришлют слесаря посмотреть, что можно сделать.

– Спасибо, – сказал я.

В ближайшей мастерской особого энтузиазма не проявили и предложили приехать на следующей неделе.

– Завтра, – потребовал я.

Последовало тяжелое молчание. Я представил себе поджатые губы и сокрушенное покачивание головой. Возможно, в пятницу утром, сказали они. Возможно. В порядке исключения.

Я повесил трубку, размышляя, не позволял ли и я себе такие недовольные интонации в разговорах с людьми, нуждающимися в моих услугах. Если так, то очень скоро я бы остался без работы. Но я не только сам ездил в любое время в любое место, если не было свободного водителя, но иногда, буквально в течение пяти минут, нанимал фургон у своего конкурента, только чтобы не отказывать заказчику. Практически не было случая, чтобы я не смог выполнить заказ. Конечно, здесь была замешана моя гордость, но ведь именно гордость является движущей силой удачного бизнеса.

Вошел Азиз за ключами от “Фортрака”, чтобы отвезти Лиззи в Хитроу. Я подал ему ключи и машинально попросил его ехать осторожнее.

– Замедлять скорость на поворотах? – улыбнулся он.

– О Господи! – Впервые за все утро у меня появилось желание рассмеяться. – Именно. Доставь ее к самолету вовремя.

Когда он ушел, я посидел, думая о том о сем, и потом снова позвонил компьютерному эксперту. Он сразу снял трубку, уверив меня, что в данный момент помогает еще одной жертве Микеланджело и что завтра утром он будет у нас.

– Договорились, – сказал я. – Да, вот еще... можно вас кое о чем спросить?

– Валяйте, спрашивайте.

– А нельзя ли изменить дату в компьютере? – спросил я. – Сделать так, чтобы на его внутренних часах шестого марта не было вовсе? Например, заменить шестое марта седьмым?

– Разумеется, – с готовностью ответил он. – Довольно распространенный способ избежать шестого марта. Переводите часы на седьмое, а затем снова переводите назад пару дней спустя. Проще простого, если знаешь, что делаешь.

– Значит. вы можете приблизить или задержать наступление шестого марта и заставить вирус активизироваться пятого или, скажем, седьмого?

– Да. – Пауза. – Тогда это уже преступление. И надо знать, что вирус в машине.

– Но такое возможно? Возможно также и время поменять?

– Да.

– А сколько на это нужно времени?

– Мне лично? Минуту, не больше.

– Ну а мне, к примеру?

– Тут такое дело, – сказал он, задумавшись. – Если кто-нибудь напишет вам, что делать, шаг за шагом, или если у вас есть книга с соответствующими указаниями и пять минут, чтобы сосредоточиться... – Он снова помолчал. – Вы что, всерьез думаете, что кто-то переставил ваши часы? Могу сказать, что в данный момент там с датой и временем все в порядке.

– Да не знаю я, – сказал я, – Просто интересуюсь.

– Всегда к вашим услугам, – ответил он. – Пока. До завтра.

“А не воюю ли я с тенями”, – подумал я. За каждым кустом мерещатся бандиты. Скорее всего мой компьютер, как и многие другие, был испорчен по чистой случайности. А если это не так, то... в нем должна была содержаться информация, с помощью которой можно разгадать все тайны. И мой враг должен был знать, что эта информация у меня есть.

Чтобы уничтожить записи, достаточно напечатать DEL, звезда, точка, звезда. Но такое можно сделать запросто, и компьютер выйдет из строя мгновенно. Переставить же часы в компьютере можно на любое удобное время, как в бомбе с часовым механизмом, и в нужный момент активизировать вирус Микеланджело.

Во двор на полицейской машине въехал Сэнди Смит и припарковался под окном офиса. Он вошел ко мне, снял фуражку и уселся на стул напротив меня. Хоть я его и не приглашал, но был рад, что он пришел.

– Было следствие по Джоггеру, – сообщил он, утирая пот со лба.

– Ну и как прошло?

Он пожал плечами.

– Открыли и закрыли, как я и предполагал. Я его опознал. Доктор Фаруэй зачитал свидетельство о смерти. Следователь посмотрел фотографии и прочитал справку о вскрытии. Затем назначил доследование и закрыл заседание. – Сэнди вздохнул. – Должен тебе сказать, было видно, что он неудовлетворен. Я тут слышал, что Джоггер умер от удара и смещения первого позвонка и что в ране была обнаружена ржавчина.

– Ржавчина? – переспросил я. Мне это не понравилось.

– Наверное, по краям твоей смотровой ямы наберется сколько-то ржавчины, – сказал Сэнди.

– Дай Бог, чтоб так оно и было. Мы посмотрели друг на друга, – и ни один не хотел облечь в слова совершенно очевидную мысль.

– Вскрытие показало, – продолжал Сэнди, – что он умер где-то около полудня.

– Вот как?

– Много чего еще придется расследовать. Я кивнул.

– Они захотят узнать, что ты в это время делал, – предупредил Сэнди. – Обязательно спросят.

Рвал цветы, отвозил их на могилу родителей, ездил на обед к Моди Уотермид. Совсем неблестящее алиби.

– Пойдем в паб, выпьем, – предложил я.

– Не могу. – Он даже слегка возмутился. – Я же при исполнении.

– Можем выпить кока-колы, – заметил я. – Мне надо туда сходить, договориться о поминках по Джоггеру.

– А, это другое дело. – На лице Сэнди промелькнуло облегчение.

– Может, поедем на твоей машине? Я отправил свой “Фортрак” по делам.

Ему не хотелось меня брать, и в то же время неудобно было отказывать.

– Да не волнуйся ты, Сэнди, – сказал я, устав поддразнивать его. – Не скомпрометирую я тебя. Поеду на старом пикапе Джоггера. И можешь не ездить, если не хочешь.

Однако он хотел. Мы друг за другом подъехали к пивнушке, где я уплатил по огромному счету. Хозяин был весьма доволен всей операцией и постарался, чтобы на листе размером с газету поместилось как можно больше подписей и всякого рода теплых замечаний в адрес Джоггера. “Бедняга Джоггер, отбегал свое”. “Счастливого тебе пути в райские кущи, Джог”.

Хозяин зачитал мне все это вслух, сопровождая чтение своим комментарием.

– “Пошел на небо менять там масло по большому счету”, – сказал хозяин. – Это я написал.

– Здорово сказано, – одобрил я. Почти половина Пиксхилла расписалась на листе, но вразброс, а не аккуратными колонками, как я надеялся. Тут были подписи и большинства моих водителей, включая Льюиса, хотя он в ту субботу был во Франции, забирал двухлеток Майкла Уотермида. Хозяин согласился, что лист подписало куда больше народу, чем было тогда с Джоггером в его последний вечер.

– Они захотели выразить свое уважение, – пояснил он.

– И пива выпить на халяву, – заметил Сэнди.

– Ну... старина Джоггер был хорошим парнем.

– Угу, – согласился я. – Так кто же из них действительно был в ту субботу? Сэнди, ты там был, должен знать.

– Я был не при исполнении, – запротестовал он.

– Но глаз-то ты не закрывал? Сэнди посмотрел на кучу имен и указал на несколько заскорузлым пальцем.

– Из твоих водителей Дейв точно, он сюда практически переселился. Фил со своей благоверной, Найджел еще с ней заигрывал, а Фил злился. Харв за. – глянул на минутку. И Бретт, ну тот, что привез мертвеца, Огдена, он точно был, хоть и говорили, что он уехал из Пиксхилла. Все ворчал, что ты с ним несправедливо обошелся.

Он продолжал разглядывать имена.

– Брюс Фаруэй? Его подпись. Я его здесь не видел.

– Доктор? – Хозяин кивнул. – Он часто приходит вместе с этой заумной публикой, которая сидит в дальнем углу и наводит порядок в мире. Он только воду пьет. – Хозяин сконцентрировал свое внимание на листе, читая снизу вверх. – Вся компания уотермидовских конюхов здесь была, а также многие из половины конюшен в Пиксхилле. Даже конюхи этой новой дамы, миссис Инглиш, приходили. Много новых лиц. Неплохие ребята. И Джон Тигвуд, он вечно взад-вперед мотается со своей коробкой для пожертвований. Сын и дочь Уотермидов тоже были в субботу, но их имен здесь нет, они больше не появлялись. Я спросил с удивлением:

– Вы говорите о Тессе и Эде?

– Ага.

– Но ведь они несовершеннолетние, – напыщенно заметил Сэнди. – Им еще нет восемнадцати. Хозяин счел нужным обидеться.

– Я подаю им только безалкогольные напитки. Оба пили диетическую кока-колу. – Он искоса взглянул на меня. – И ей по душе Найджел. Ваш водитель.

– А он ее поощряет? Хозяин расхохотался.

– Он поощряет все вокруг, что при титьках.

– Вы не должны были их обслуживать, если они без взрослых, – сказал Сэнди.

– Она сказала, Найджел их угощает.

– Попадете вы в беду, – настаивал на своем Сэнди.

– Они были недолго, – защищался хозяин. – Ушли скорее всего еще до вашего прихода. – Он чихнул. – По правде говоря, многим из конюхов тоже нет восемнадцати.

– Будьте осторожны, – снова предупредил Сэнди. – А то потеряете лицензию, и глазом моргнуть не успеете.

– Джоггер быстро напился? – спросил я.

– Я пьяных не обслуживаю, – обиделся хозяин. Сэнди фыркнул.

– Ну к какому часу он набрался? – Поправился я. – Когда начал болтать о присосках, маленьких зеленых человечках и всяком таком?

– Он был здесь с шести, пока Сэнди не увез его домой, – сказал хозяин.

– По скольку кружек в час?

– По меньшей мере по две, – ответил за него Сэнди. – Джоггер с этим делом быстро справлялся.

– Не был он пьян, – настаивал хозяин. – Может, за руль и не стоило садиться, но не пьян.

– Слегка шатался, – сказал Сэнди. – Он как раз разглагольствовал о присосках, когда я пришел сюда около восьми. И еще об арабах и вещах на лошади прошлым летом.

– А почему вы спрашиваете? – спросил хозяин.

– В самом деле, – поддержал его Сэнди. – И что имел Джоггер в виду?

– Один Бог знает.

– Джоггер у Бога, и он знает. – Хозяин пришел в восторг от собственного остроумия. – Вы слышали? Джоггер у Бога, и он знает.

– Прекрасно, – мрачно сказал Сэнди.

– Что-нибудь еще случилось? – спросил я. – Кто украл инструменты из пикапа Джоггера? Хозяин сказал, что не имеет понятия.

– Дейв велел Джоггеру заткнуться, – сказал Сэнди.

– Что?

– Джоггер действовал ему на нервы. Джоггер только рассмеялся, а Дейв на него замахнулся. Хозяин утвердительно кивнул.

– И опрокинул кружку Джоггера.

– Он ударил Джоггера? – изумился я. У Джоггера была необыкновенно быстрая реакция.

– Промахнулся, – сказал Сэнди. – Не так-то просто ударить Джоггера.

Мы все молча раздумывали над его словами.

– Да, но мне пора, – Сэнди зашевелился. – Самое время на работу. Ты задержишься, Фредди?

– Нет.

Я последовал за ним, оставив памятный лист хозяину, который собирался вставить его в рамку и повесить на стене.

– Эта Тесса, – заметил Сэнди, надевая форменную фуражку, – довольно буйная девица. Все время по грани ходит. Не удивлюсь, если она когда-нибудь попадет на скамью подсудимых.

Хоть я и полагал, что он преувеличивает, но отнесся к его словам с должным вниманием. Всю свою жизнь он имел дело с мелкими преступлениями, как и любой другой деревенский полицейский. Но он всегда старался предотвратить преступление, а не поймать и наказать виновного.

– Полагаю, тебе стоит предупредить Майкла Уотермида, сможешь? – спросил он меня.

– Сложно.

– Попытайся, – попросил он. – Может, тогда миссис Уотермид не придется плакать. Меня растрогала его озабоченность.

– Договорились, – пообещал я.

– Вот и здорово.

– Сэнди...

Он остановился.

– Да?

– Если кто-то убил Джоггера... если он не сам свалился... короче, найди ублюдка.

Он внимательно посмотрел на меня.

– И поймать ублюдка, который отвез тебя в Саутгемптон? И ублюдка, который превратил в металлолом твою машину, разгромил твой дом и изуродовал вертолет твоей сестры?

– Если возможно.

– Так ведь ты не доверяешь моим коллегам. Не хочешь им помочь.

– Если бы они смотрели на меня как на союзника, а не как на подозреваемого, дела пошли бы лучше.

– Они так привыкли.

Мы дружелюбно взглянули друг на друга – давние друзья, но до определенного предела. Если бы мы работали на пару, мы были бы соратниками в любом расследовании. Когда же за дело принимались его коллеги, между нами вырастал профессиональный барьер, подобный зубам дракона. В таких случаях он всегда будет в траншеях по другую от меня сторону нейтральной полосы, хотя возможно, что время от времени он и будет подавать мне какие-то сигналы. Выбора у меня не было. Приходилось мириться. Пусть так оно и будет.

Я отвел старый пикап Джоггера назад на ферму и припарковал около сарая. Две его задние дверцы были до сих пор открыты, и внутри ничего не было, только красноватая серая пыль. Я провел по ней рукой и посмотрел на пальцы. То, что я увидел, меня вовсе не окрылило. Не надо было обладать слишком богатым воображением, чтобы увидеть, что красноватые частицы в пыли подозрительно напоминали ржавчину.

Отряхнув пыль с рук, я вошел в сарай и осмотрел пол, особенно вокруг ямы. Масло и грязь в изобилии. Наверное, и ржавчина там есть. Кругом металл да плюс сырая погода, как уж ей не быть.

Одновременно я припомнил, какие инструменты были у Джоггера: старые салазки, острый топор, всякие ключи-плоскогубцы, моток проволоки... да, еще старая увесистая монтировка длиной в руку. Все наверняка было покрыто ржавчиной.

Я вернулся в офис и задумался, от чего меня больше подташнивало – от удара по моей собственной голове или от предполагаемого удара ржавым домкратом по голове Джоггера?

Не так-то просто ударить Джоггера.

Он умер около полудня, при ярком свете дня.

Пусть это будет несчастный случай. Мне не хотелось думать, что он умер из-за того, что работал на меня. С нападениями на меня самого я как-нибудь справлюсь. А вот быть виноватым в чьей-то смерти не хочу.

Вернулся из Хитроу Азиз, все в том же радужном настроении, с той же улыбкой на лице, которая не исчезла даже при печальном осмотре останков моего “Ягуара”.

– Непросто въехать на такой скорости машиной в вертолет. Во всяком случае, на ровном месте. Не рискуя собственной головой.

– Слабое утешение, – заметил я.

– Я тут полазил по обломкам, – сказал он, одарив меня ясным взглядом. – Я бы предположил, что педаль газа зажали кирпичом.

– Кирпичом? У меня, нет тут кирпичей.

– Тогда как там оказался кирпич?

Я только в недоумении покачал головой.

– Тут надо было пошевеливаться, – сказал он. – За какую-то долю секунды выбраться из машины перед ударом, и при этом еще успеть набрать скорость.

– В машине автоматическое переключение передач, – заметил я задумчиво. – Но самостоятельно они переключаются постепенно.

Он кивнул с довольным видом.

– Небольшая проблема возникает, верно?

– Ну и как ты ее решишь?

Видно, он об этом уже подумал, поэтому ответил без колебаний.

– Для начала я бы опустил стекло в водительской двери. Потом привязал бы кирпич к палке, а другой ее конец высунул бы в окно. Затем я сел бы в машину, завел мотор, вылез бы на небольшой скорости и захлопнул дверь. Затем через окно я бы резко опустил кирпич на педаль газа и отскочил в сторону. – Он усмехнулся. – Тут нужна смелость. И начинать все это надо на значительном расстоянии от вертолета, чтобы машина набрала скорость. А скорость была приличной, судя по разрушениям. Так что в результате пришлось побегать.

– Должен быть более простой способ, – сказал я. – Кто же будет так рисковать своей головой?

– Здесь бесполезно рассуждать о здравом смысле, – заметил Азиз. – Ваша сестра показала мне разгром в гостиной. Дело рук какого-то сумасшедшего. Разве вы его не слышите? Он же орет во все горло:

“Посмотрите на меня, на что я способен, какой я умный”. Такого рода типы любят рисковать. Для них это главное в жизни. Они от этого кайф ловят.

– Откуда ты знаешь? – спокойно спросил я. Он только сверкнул глазами.

– Приходилось наблюдать.

– За кем наблюдать?

– Ну, за одним, за другим. – Он неопределенно махнул рукой. – Ни за кем конкретно.

Я не стал уточнять. Все равно не скажет. Но, несмотря ни на что, его точка зрения меня заинтересовала. Уж очень она совпадала с тем, что сказал эксперт по поводу изобретателей компьютерных вирусов, – желание казаться умнее других и чтобы все об этом знали. Всепоглощающее самомнение, которое находит свое выражение в разрушении.

– А может один разрушитель подстрекать другого? – медленно спросил я. На его лице появилось хитрое выражение.

– Когда-нибудь слышали о футбольных фанатах? “Потенциальные убийцы”, – подумал я. Я поблагодарил Азиза за то, что он отвез мою сестру.

– Очень милая дама, – сказал он. – Так что в любое время к вашим услугам.

Я потер рукой лицо и попросил Азиза уточнить у Харва насчет заданий на завтра и сказать Изабель и Розе, что я вернусь утром.

По дороге домой я заметил, что у соседа около калитки лежит небольшая стопка кирпичей. Они, наверное, лежат там уже несколько недель, сообразил я. И я их только сегодня заметил.

Я остановил пикап у останков “Ягуара” и посмотрел в отверстие, которое когда-то было окном в дверце со стороны водителя. И верно, там лежал кирпич, вернее то, что от него осталось. Кирпич развалился на три части – кирпичи, они легко бьются. Кирпичная пыль была красноватой, как ржавчина.

“У меня бред”, – подумал я.

Ключами, которые Азиз привез от Лиззи, я открыл дом и включил в спальне телевизор, чтобы посмотреть скачки в Челтенгеме.

Сначала я сидел в кресле, потом лег на постель и неожиданно заснул как мертвый. Последняя лошадь уже давно пересекла финишную прямую, а я все спал.

В то утро, в четверг, в день финальных забегов на Золотой кубок в Челтенгеме, который когда-то заставлял мой пульс учащаться, а сердце замирать в надежде, я проснулся от боли во всех суставах и с единственным желанием свернуться в клубочек, и пусть все оно идет прахом.

Но вместо этого, движимый не столько чувством долга, сколько любопытством, я надел чистую рубашку, повязал галстук и поехал в Винчестер, задержавшись на пять минут у Изабель и Розы. Я предложил им использовать время до прихода мастера по компьютерам на составление списка всех тех, кто заходил к ним в офис в течение недели.

Они с недоумением посмотрели на меня. Надо полагать, десятки людей побывали у них за это время, включая водителей. Водители, само собой разумеется, не считаются, сказал я. Включите в список всех остальных и поставьте галочку напротив имен тех, кто был здесь в пятницу. Они сомневались, вспомнят ли. Я попросил их постараться.

Я зашел за Дейвом в столовую и взял его с собой В Винчестер, хотя он и не хотел ехать и все двадцать минут езды пребывал в не свойственном ему молчании.

Как и предполагал Сэнди, следствие по делу Кевина Кейта Огдена много времени не заняло. Следователь, судя по всему, ознакомился с бумагами заранее и не считал нужным тянуть время.

Он сочувственно говорил с худой несчастной женщиной в черном, которая подтвердила, что да, она Лин Мелисса Огден и что да, она опознала в покойнике своего мужа Кевина Кейта.

Брюс Фаруэй рассказал, что вечером в прошлый четверг его вызвали в дом Фредерика Крофта, где он и засвидетельствовал, что Кевин Кейт мертв. Следователь, сверяясь с бумагой, объявил результаты вскрытия – смерть от сердечного приступа, сопроводив свое сообщение целым рядом медицинских терминов, которых никто, кроме Фаруэя, не понял.

Следователь также получил письмо от лечащего врача Кевина Кейта с детальным описанием истории болезни и таблеток, которые ему надлежало принимать. Он спросил вдову, регулярно ли принимал ее муж таблетки. Не всегда, ответила она.

– Мистер... э... Ятц здесь? – спросил следователь, оглядываясь по сторонам.

– Я здесь, сэр, – хрипло ответил Дейв.

– Вы подвезли мистера Огдена в одном из фургонов мистера Крофта, верно? Расскажите нам об этом.

Дейв рассказал всю историю, стараясь быть кратким. Он чувствовал себя неловко и даже вспотел.

– Мы, когда приехали в Чивели, никак не могли его добудиться...

Следователь поинтересовался, не выказывал ли Кевин Кейт каких-либо признаков недомогания до того.

– Нет, сэр. Он ничего не говорил. Мы думали, он спит.

– Мистер Крофт, – обратился ко мне следователь. – Это вы вызвали констебля Смита, когда увидели мистера Огдена?

– Да, сэр.

– Констебль Смит, вы позвонили доктору Фаруэю?

– Да, сэр.

Следователь собрал все бумаги в стопку и безразлично взглянул на присутствующих.

– Настоящий суд постановляет, что мистер Огден умер от естественных причин. – Он немного помолчал и, увидев, что никто не двигается, добавил:

– Это все, господа. Спасибо, что пришли. Вы все проявили похвальную оперативность и здравый смысл в этих печальных обстоятельствах.

Он еще раз сочувственно улыбнулся миссис Огден и удалился. Когда мы выбрались на улицу, я услышал, как миссис Огден безуспешно пытается остановить такси.

– Миссис Огден, – обратился я к ней, – разрешите вас подвезти.

Она задержала взгляд своих подслеповатых глаз на моем лице и, взмахнув руками, нерешительно сказала:

– Мне только до вокзала...

– Я подвезу вас... если вы не имеете ничего против “Фортрака”.

По выражению ее лица было видно, что она никогда не слышала о “Фортраке”, но согласилась бы и на слона за неимением выбора.

Я уговорил Сэнди подбросить Дейва назад в Пикс-хилл, а сам отправился с миссис Огден, которая хоть и не плакала, но пребывала в явном шоке.

– Много времени не потребовалось, верно? – сказала она обреченно. – Ничего значительного, правда? А ведь все-таки человек умер.

– Да, ничего значительного, – согласился я. – Но ведь можно отслужить по нему молебен. Эта идея ее не вдохновила.

– Вы Фредди Крофт? – спросила она., – Правильно, – подтвердил я и посмотрел на нее. – Когда отправляется ваш поезд? – спросил я.

– Еще очень не скоро.

– Может быть, тогда выпьем кофе?

Она вяло согласилась и с безразличным видом уселась в кресло в пустом кафе гостиницы, построенной в стиле лже-Тюдор. Кофе пришлось подождать, но по крайней мере он был свежим. Подали его в кофейнике на серебряном подносе вместе со сливками и чашками в розочках.

Миссис Огден, которая до этого куталась в свое черное бесформенное пальто, начала понемногу оживать и расстегнула пуговицы. Под пальто – черное платье, туфли тоже черные, сумка черная, как и перчатки. Черный шарф. Явный перебор.

– Для вас это, должно быть, ужасный удар, – сказал я.

– Да.

– Дочь вам поможет все пережить.

– У нас никогда не было дочери. Он ее придумывал, чтобы его подвозили.

– Разве?

– Он много чего придумывал. – Я внезапно увидел в ее глазах панику. – Понимаете, он потерял работу.

– Он... работал продавцом? – догадался я.

– Нет. Но он работал в торговле. Заместителем управляющего. Фирму слили с другой. Многие должности были сокращены.

– Мне очень жаль.

– Он никак не мог найти работу. Все-таки пятьдесят четыре года, да и сердце больное.

– Жизнь несправедлива.

– Он четыре года был безработным. Мы истратили выходное пособие и все наши сбережения... строительное общество отобрало наш дом... и... мы не знали, что делать.

И он стал подделывать чеки, подумал я, и забывать платить по счетам в гостинице, и пытаться прожить на мелочевку, которую он получал за свои услуги курьера, стараясь ездить бесплатно, рассказывая душераздирающую историю о свадьбе дочери.

Казалось, жизнь вбила Лин Мелиссу Огден в землю, как колышек от палатки. У нее были седеющие волосы, стянутые на затылке черной лентой. Никакой косметики. Морщины вокруг рта. Старая жилистая шея.

Я сочувственно спросил:

– А у вас есть работа?

– Была. – Серый оттенок кожи делал ее лицо страдальческим. – Я работала у зеленщика, но Кев... он умер, не будет вреда, если я скажу... Кев взял какие-то деньги у них из кассы, и они были очень добры, не стали вызывать полицию, просто сказали, что мне придется уйти.

– Да...

– Мы питались на мою зарплату. – Она дрожала от беспомощного гнева. – И еще ели те подгнившие фрукты и овощи, которые нельзя было продать. Как он мог так поступить?

– Может, ему стоило продать то кольцо, – сказал я. – Я видел у него на пальце – золото с ониксом.

– Подделка, – сказала она устало. – Настоящее он продал много месяцев назад. Он так об этом жалел... Даже плакал, знаете ли. Ну я и купила ему это барахло... но он носил его.

Я налил ей еще кофе. Она с отсутствующим видом сделала несколько глотков и со стуком поставила чашку на блюдце.

– Почему ваш муж хотел попасть на бензоколонку в Чивели? – спросил я.

– Он должен был... – Она замолчала и задумалась, потом сказала:

– Наверное, сейчас это уже не важно. Уж в большую беду он теперь не попадет... Я все говорила, что терпению моему пришел конец, но все терпела и терпела... Мы были женаты тридцать три года... Когда-то я его любила... долго... Потом жалела. Я ведь не могла просто выгнать его, верно? Куда бы он пошел? Он и так неделями дома не бывал, скрываясь от полиции... Не знаю, почему я вам все это рассказываю...

– Потому что вам надо кому-то рассказать.

– Наверное. И сами понимаете, как мы выглядели. Я не могла поделиться с соседями, и у нас почти не осталось друзей. Ведь Кевин брал у них в долг...

И не возвращал. Яснее ясного, хоть она и не произнесла этих слов.

– Так зачем он собрался в Чивели? – снова спросил я.

– Разные люди звонили и просили, чтобы он перевозил что-то из одного места в другое. Я ему говорила, что он может попасть в беду. Понимаете, он мог перевозить части бомб, или наркотики, или что-нибудь в этом роде. Ему часто приходилось возить кошек или собак... это ему нравилось. Он иногда давал объявление в журнале “Лошади и гончие”. Люди оплачивали ему железнодорожный билет, чтобы он отвез их животных, но он билет сдавал и голосовал на дорогах. Я что хочу сказать... у него вовсе не осталось гордости, понимаете? Все пошло прахом.

– Ужасно, – согласился я.

– Мы всегда оплачивали телефонные счета, – сказала она. – Мы всегда аккуратно платили. Я записывала все, что нужно ему передать, а он мне звонил, если можно было воспользоваться телефоном бесплатно. Но так долго продолжаться не могло...

– Конечно.

– Ему повезло, что он умер.”

– Миссис Огден...

– Это правда. Ему было стыдно, понимаете, моему несчастному старику.

Я подумал о той нищете, в которой они жили, и решил, что Кевину Кейту незаслуженно повезло с Лин Мелиссой.

– Но в моем фургоне он никакое животное не вез, – заметил я.

– Нет. – Она посмотрела на меня с сомнением. – Но какое-то отношение к животным это имело. Потому что позвонили по объявлению в журнале. Женский голос. Она хотела, чтобы Кев встретился с кем-то на бензоколонке в Понтефракте, потом поехал в Саут Миммз, а оттуда в вашем фургоне до Чивели.

– Понятно, – сказал я.

Хоть ей и было ясно, как много я вложил в это слово, она явно удивилась.

– С кем он должен был встретиться в Чивели? – спросил я.

– Она не сказала. Просто объяснила, что кто-то встретит его у фургона. Встретит, заплатит ему и возьмет то, что он привезет. Вот и все.

– И вы согласились?

– Конечно, согласилась. Ведь мы на эти деньги кормились.

– А кого он должен был встретить в. Понтефракте?

– Она просто сказала, что “кто-то” встретит его и передаст маленькую сумку.

– С чем, она не сказала?

– Сказала, там будет термос, но не велела открывать его.

– Так. А он мог открыть?

– О нет. – Она явно была в этом уверена. – Он бы побоялся, что ему не заплатят. И еще он всегда говорил, чем меньше знаешь, тем лучше. С моей точки зрения – рецепт, как попасть в беду.

Она взглянула на часы, поблагодарила меня за кофе и сказала, что, пожалуй, пойдет на станцию, если я не возражаю.

– Как насчет платы за билет? – спросил я.

– Они дали мне бесплатный. Полиция или кто-то в суде. И в субботу тоже, когда я приезжала на опознание. – Она тяжело вздохнула. – Все были так добры.

Бедная миссис Огден. Я отвез ее на станцию и вместе с ней подождал поезда, хотя она и уговаривала меня не делать этого. Я с радостью дал бы ей немного денег на первое время, но боялся, что она откажется. Лучше возьму у Смита ее адрес, подумал я, и пошлю ей сколько-то в память о ее бедном старике Кевине Кейте, который, похоже, втянул меня в скверную историю.




Глава 9


Когда я уже совсем собрался ехать в Винчестер, зазвонил телефон, и голос Изабель сказал:

– Как хорошо, что я тебя застала. Тут опять полиция насчет Джоггера.

– Какая полиция?

– Не Сэнди Смит. Двое других. Они хотят знать, когда ты вернешься.

– Скажи, через двадцать минут. Компьютерный мастер приходил?

– Он сейчас здесь. Ему еще надо минут тридцать, так он сказал.

– Чудно.

– Нина Янг звонила. Сказала, что они с Найджелом забрали жеребца Джерико Рича и возвращаются. Она велела передать; никаких происшествий.

– Прекрасно.

Я поехал на ферму и заставил полицейских подождать, пока я не пообщался с молодым компьютерным мастером в офисе Изабель. Да, подтвердил он, он захватил с собой компьютер, чтобы заменить тот, что был у меня в доме, и прямо сейчас может этим заняться.

После того как я поговорю с полицейскими, сказал я.

Он посмотрел на часы и взъерошил волосы.

– Мне еще нужно к Уотермиду. Такая же работа, как у вас. Сначала съезжу к нему, потом вернусь к вам.

– К Майклу? – удивился я. Он улыбнулся.

– Бойкий малый, этот Микеланджело, но он не считает, что это смешно.

– Какой уж тут смех.

Не успев еще переварить информацию об отказе жесткого диска у Уотермида, а тем более не осознав ее важности, я отправился в свой офис, где ждали полицейские.

Они оказались теми же, чьи манеры так легко вызвали мой антагонизм в понедельник. Ради Сэнди Смита я решил быть общительнее и правдиво, вежливо и четко ответил на их вопросы. От них так и несло враждебностью и подозрительностью, для которых я лично не видел оснований, и вопросы они мне задавали в основном те же, что и в понедельник.

Они также объявили, что им необходимо взять образцы грязи с краев смотровой ямы. Никаких проблем, согласился я. Еще они сказали, что продолжают расспрашивать моих сотрудников, пытаясь выяснить, что привело Джоггера на ферму в воскресенье утром.

Никаких возражений.

Посылал ли я его на ферму в воскресенье утром?

Нет, не посылал.

Возражал ли я против того, чтобы он ездил на ферму по воскресеньям?

– Нет. Как я уже говорил, все мои работники могут приходить на ферму и уходить оттуда, когда им заблагорассудится.

– Почему так?

– Такая у нас практика, – сказал я. Мне не захотелось объяснять, что у водителей особое чувство к своим фургонам, им хочется привнести туда что-то личное, и делают они это в основном по воскресеньям: вешают занавески, надевают чехлы на сиденья, на полу появляются коврики, до блеска начищаются металлические части, жены помогают навести уют. Все это делалось по воскресеньям.

– А Джоггер обычно ездил на ферму по воскресеньям?

Я ответил, что, как правило, мы и по воскресеньям работаем, хотя и не так интенсивно, как в другие дни недели. Так что для Джоггера было вполне нормальным появляться на ферме в воскресенье.

Как и предсказывал Сэнди, они спросили, что я делал в то воскресенье утром. Я рассказал. Они старательно записали. Вы говорите, что рвали нарциссы у себя в саду и относили их на могилу родителей? Да. Это что, у вас привычка такая? Я время от времени вожу туда цветы, сказал я. Как часто? Пять-шесть раз в году.

По их поведению и задаваемым вопросам я понял, что они до сих пор не решили, как относиться к смерти Джоггера: как к несчастному случаю или чему похуже.

“За них решит ржавчина”, – подумал я.

Я пошел вместе с ними посмотреть, как они соскребали грязь с краев ямы. Они укладывали комочки грязи в полиэтиленовые пакеты и помечали на них, откуда взят данный образец. С северной стороны ямы... с восточной, западной, южной.

Они были добросовестны и объективны. Так или иначе, ржавчина покажет.

Наконец они уехали, оставив меня в растрепанных чувствах при двух секретаршах.

– Они спрашивали, ладил ли ты с Джоггером! – возмущенно воскликнула Изабель. – Ведь Джоггер свалился в яму, разве не так?

– Надо все выяснить.

– Но... но...

– Угу, – сказал я. – Будем надеяться, что свалился.

– Все водители говорят, что свалился. Они всю неделю так говорят.

“Пытаясь убедить самих себя”, – подумал я. Я поехал домой, и вскоре ко мне присоединился компьютерный гений. Он долго стоял, расставив ноги, в центре моей разгромленной гостиной, и непрерывно взъерошивал волосы.

– Да, – нарушил я молчание, – это делали с большой силой и удовольствием.

– Удовольствием? – Он задумался. – Пожалуй, так. Он положил останки старого компьютера на единственное свободное место в центре ковра и установил на его место новый, присоединив его к одной линии с компьютером в офисе Изабель. Хотя у меня все еще были карандашные графики, было приятно видеть светящийся экран и знать, что есть связь с конторой.

– Я гарантирую, что этот диск чист, – сказал эксперт. – И продам вам дискету, с помощью которой вы сможете следить, чтобы он оставался чистым. – Он показал мне, как ею пользоваться. – Если вдруг обнаружите вирус, звоните мне немедленно.

– Обязательно. – Я последил за его умелыми пальцами и задал несколько вопросов. – Если кто-то введет Микеланджело в компьютер в конторе, этот компьютер тоже окажется зараженным?

– Да, стоит только вывести здесь на экран программы с компьютера в конторе. И наоборот. Если кто-то введет вирус сюда, компьютер в конторе тоже его получит. Это касается всех компьютеров в этой сети.

– Значит, и компьютер Розы?

– Роза – ваша вторая секретарша? Да, конечно, мгновенно.

– И... если мы делаем копии на мягких дисках, вирус туда тоже попадает?

– Если у вас есть копии, будет лучше, если я их проверю до ухода, – заявил он.

– Есть.

– Но ваши девушки в конторе сказали, что они уже давно перестали делать копии.

– Знаю. – Я помолчал. – А секретарша Майкла Уотермида делала копии? Он поколебался.

– Не уверен, должен ли я вам говорить.

– Профессиональная тайна?

– Вроде того.

– Она все равно скажет Изабель.

– Тогда... вообще, да, она делала, и на ее гибких дисках с копиями тоже Микеланджело. Мне пришлось там весь комплект чистить.

– Так что их отчеты не пропадут.

– Скорее всего нет.

Он закончил установку и с жизнерадостной жалостью посмотрел на меня.

– Вам надо поучиться, – сказал он. – Прежде всего вам надо знать, как предохранять гибкие диски. Я мог бы вас научить, хоть вы и старый уже.

– А вы давно занимаетесь компьютерами? – спросил я.

– Как только научился держать в руках ручку.

“Как я ездить на лошади”, – подумал я.

– Я приду на занятия, – пообещал я.

– Правда? Чудесно. Просто чудесно.

После его ухода мне удалось досмотреть все скачки в Челтенгеме и не заснуть. Мне было одновременно горько и приятно видеть, как конь, которого я когда-то тренировал и в которого вложил столько сил, выиграл Золотой кубок.

На нем должен был выступать я. Я мог бы... Что ж, с меня хватит и воспоминаний о его первых победах, например в двухмильной барьерной скачке. Или о его первом стипл-чейзе, который он выиграл, обойдя всех соперников, хотя чуть было не проиграл, замешкавшись на финише. Я ездил на нем восемь раз, и каждый раз побеждал. И вот он снова, все еще “звезда”, хоть ему уже девять лет, стремительно несется к финишу, и все в нем есть – и выносливость, и мужество – предел мечтаний жокея.

Черт бы все побрал...

Я постарался стряхнуть с себя тошнотворную жалость к самому себе. “Давно пора забыть”, – сказал я себе. Какое-то время было позволительно потосковать, но через три года уже хватит оглядываться назад, в прошлое. Только мне почему-то казалось, что я не смогу избавиться от ностальгии, пока последняя лошадь, на которой я когда-либо выступал, не попадет в центр для престарелых. Да и тогда вряд ли, если на моем пути опять встретится какой-нибудь Петерман.

Не успел я выключить телевизор, как зазвонил телефон и я услышал удивленный голос Лиззи.

– Привет! А я думала, попаду на автоответчик. Что же ты не в Челтенгеме?

– Не поехал.

– Да уж вижу. А почему? С головой все в порядке?

– Ничего страшного. Все время хочется спать.

– Естественное желание. Не противься ему.

– Слушаюсь, мэм.

– Спасибо, что одолжил мне Азиза. Крайне занимательный молодой человек.

– Чем же?

– Чересчур умен для своей работы, так бы я сказала.

– Почему ты так думаешь? Зачем мне дураки?

– Большинство водителей вряд ли в состоянии обсуждать периодическую систему элементов, да еще на французском.

Я рассмеялся.

– Поразмысли над этим. Теперь так, – перешла она к делу, – готов результат по твоим пробиркам.

Потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, о каких пробирках идет речь. Видать, мозги у меня еще не в полном порядке.

– Ах, пробирки, – наконец сказал я, – чудесно.

– Каждая содержит десять миллилитров жидкости для транспортировки вирусов.

– Чего?

– Ну, если точнее насчет составляющих, то жидкость содержит бычий белок, глютаминовую кислоту и антибиотик, который называется гентамицин, и все это растворено в дистиллированной воде.

– Знаешь что, – сказал я, хватаясь за карандаш, – давай-ка еще раз и помедленнее.

Она засмеялась и выполнила мою просьбу.

– Но зачем это? – спросил я.

– Я уже сказала, для перевозки вируса.

– Какого вируса? – Мне вдруг припомнился Микеланджело, что было явной несуразицей. Микеланджело потребовалась бы совсем другая тара.

– Да любого вируса, – сказала Лиззи. – Вирусы крайне таинственны и так малы, что с трудом различимы даже под микроскопом. Обычно мы сталкиваемся уже с результатами. Можно также разглядеть антитела, вырабатываемые организмом для борьбы с вирусами.

– Но... – Я помолчал, пытаясь собраться с мыслями. – Там в пробирках был какой-то вирус?

– Неизвестно. По-видимому, да, ведь пробирки были тщательно загерметизированы и перевозились в термосе, а термос нужен, чтобы поддерживать пониженную температуру, скажем четыре градуса Цельсия, но ведь у тебя этот термос находился несколько дней, так?

– Сегодня ровно неделя, как его привезли в одном из моих фургонов.

– Я так и думала. Что же, вирусы могут жить вне живых организмов очень непродолжительное время. Подобная жидкость используется для перевозки зараженного вирусом материала в лабораторию на исследование, а также для заражения другого организма в научных целях. Но вирусы и в этой среде живут очень недолго.

– Сколько?

– Мнения расходятся. Одни говорят, только пять часов, другие настаивают, что до двух суток. После вирус гибнет.

– Но, Лиззи...

– Что?

– Я что-то ничего не понимаю.

– И не один ты, – сказала она. – Существует около шестисот известных вирусов, а на самом деле их может быть вдвое больше, и все они неопределимы на взгляд. Они – части ДНК, в оболочке из белка. По форме – цилиндрические или многоугольные, но на взгляд нельзя определить, на что они способны. Это тебе не бактерии, которые можно сразу же идентифицировать по внешнему виду. Большинство вирусов похожи. Они существуют, проникая в клетки живого организма, где и размножаются. Это и человека касается. Грипп, простуда, полиомиелит, оспа, корь, краснуха, СПИД и десятки других болезней переносятся вирусами. На что они способны – знают все. Откуда они берутся – никто. Некоторые к тому же постоянно изменяются. Вспомни грипп.

Я долго молчал, размышляя над услышанным, пока она не спросила:

– Фредди, ты слушаешь?

– Да, – ответил я. – Значит, ты хочешь сказать, что можно взять вирус гриппа, перевезти его на какое-то расстояние и заразить другого. То есть нет нужды в непосредственном контакте?

– Ну разумеется. Только зачем?

– Чтобы принести вред.

– Фредди!

– Но ведь такое возможно, верно?

– Насколько я в этом разбираюсь, для этого необходимо иметь изрядное количество прививочного материала в небольшом количестве среды, активность вируса должна быть высокой, а рецептор должен быть крайне восприимчивым.

– Цитата из профессора Куиппа?

– Если хочешь, да, – ответила она неохотно.

– Лиззи, – сказал я извиняющимся тоном, – нельзя ли мне все объяснить на простом английском?

– Ладно. Ну, это означает, что ты должен иметь очень активный вирус в максимальных количествах по отношению к среде, и тот человек, которого ты хочешь заразить, должен быть подвержен этому вирусу. Ведь бесполезно пытаться заразить человека, которому сделана прививка. Тебе не удастся заразить полиомиелитом человека, имеющего против него прививку. То же самое касается оспы или кори. До сих пор нет вакцины против СПИДа, и, самое ужасное, есть подозрение, что этот вирус изменчив, как вирус гриппа, хотя точных данных нет.

– Если в пробирках был вирус, – задумчиво спросил я, – как его вводить, внутримышечно?

– Нет. Грипп распространяется капельным способом, попадая в дыхательные пути. Тебе достаточно слизи из носа больного человека. И все.

– Можно также и в пищу добавить?

– Не самый надежный способ. Респираторный вирус должен попасть в дыхательные пути, а не в желудок. Из носа или легких он может легко заразить весь организм, в то время как этого может не случиться, если его ввести внутримышечно или внутривенно. – Она помолчала. – У тебя несимпатичные мысли.

– У меня была малосимпатичная неделя. Против такой оценки она возражать не стала.

– А мой дорогой вертолетик все там же, где я его оставила?

– Да. Что ты хочешь, чтобы я с ним сделал?

– Мои партнеры хотят погрузить его на тягач и привезти домой.

– Вы надеетесь, что что-то можно спасти? – Наверное, ей показалось, что я удивился, потому что она сказала, что кое-какие детали остались неповрежденными. Хвостовой мотор, к примеру, а также система крепления винта, самая дорогая деталь вертолета. Так что его можно восстановить. Однако пока он должен оставаться как есть, приедет инспектор и составит отчет. Похоже, все несчастья на земле расследуются по одинаковой схеме.

– Кстати, о вирусах, – вспомнил я, – у нас завелся один паршивец в компьютере.

– О чем ты?

– Смертельный. А прививку вовремя не сделали.

– Слушай, я тебя не понимаю. Я рассказал ей все.

– Некстати, – заметила она. – Дай мне знать, если тебе понадобится что-то еще.

– Непременно. Между прочим, Азиз сказал, что ты очень милая дама.

– Надеюсь.

Я засмеялся и повесил трубку. В этот самый момент я увидел в окно, что во двор въехала маленькая юркая машина и остановилась как вкопанная, когда ей открылся вид на крепко обнявшихся “Ягуара” и “Робинсона”.

Я с удовольствием увидел, что моей гостьей была Моди Уотермид. Выбравшись из машины, она остановилась у обломков. Невысокая худенькая блондинка в голубых рабочих брюках.

Я открыл окно и окликнул ее.

– Привет, – прокричала она в ответ. – Войти можно?

– Сейчас спущусь.

Я кубарем скатился по лестнице и открыл ей дверь.

– Полагаю, у тебя не постель была на уме, когда ты ехала сюда? – спросил я, поцеловав ее в щеку.

– Ни в коем случае.

– Тогда выпей со мной.

Она приняла это менее рискованное приглашение как само собой разумеющееся и вошла за мной в дом. Увидев состояние моей гостиной, она открыла от изумления рот.

– Boт это да, – прошептала Моди, переводя дыхание. – Все в Пиксхилле слышали об этом, но чтоб такое...

– Тщательность, с какой это делалось, – сказал я сухо, – впечатляет.

– О, Фредди! – В голосе ее чувствовалось сочувствие. Она обняла меня, слегка, не так чтобы уж очень. – И твоя великолепная машина... – Она наклонилась и подняла с пола одну из фотографий. Посыпались осколки стекла. На фотографии был запечатлен я в полете через барьер на скачках за Большой национальный приз. – И как ты это все пережил?

– Без слез, – сказал я.

Она искоса взглянула на меня.

– Ты все такой же крутой.

“Что значит “крутой”, – подумал я. – Бесчувственный?” Такого я про себя не мог сказать.

– Я говорила с этим мальчиком, мастером по компьютерам, – сказала Моди. – Он мне все это описывал. Еще заметил, что если бы с ним кто так поступил, то он бы тем самым топором проломил ему голову.

– Угу. Только надо знать, на кого идти с топором, ведь он же забыл оставить здесь свою подпись. – Что-то щелкнуло у меня в голове, что-то насчет подписей. Щелкнуло и пропало. – Что будешь пить? – спросил я. – В холодильнике есть шампанское.

– Ну, если хочешь, – неуверенно промолвила она.

– Почему бы и нет?

Мы пошли на кухню, сели за стол и выпили шампанского из моих лучших бокалов, которые уцелели в буфете на кухне.

– Майкл просто в ярость пришел из-за компьютера. Молодой гений, который чинил его, сказал, что вирус у нас в компьютере не больше месяца. Бетси начала пользоваться новыми гибкими дисками для копий месяц назад. На этих дисках вирус был, а вот на тех, которыми она пользовалась раньше, не было. Потому этот умелец и сказал, что тогда наш компьютер был чист.

Я призадумался.

– Значит, Бетси в последнее время не пользовалась старыми гибкими дисками?

– Нет. Зачем? Они ведь нужны, только если компьютер забарахлит, верно?

– Верно.

– Мастер сказал, что таких поганых вирусов буквально сотни. Майкл даже подумал, а не вернуться ли к пергаменту и гусиным перьям.

– Вполне с ним солидарен.

– Бетси рассказала, что Изабель жаловалась ей, что вы в конторе копий не делали.

– Век живи, век учись.

– Но что же ты будешь делать?

– Ну, – проговорил я, – примусь за пергамент и гусиные перья, что же еще. Я хочу сказать, что все данные, введенные в компьютер, есть где-то на бумаге. У Розы есть копии всех счетов. Есть накладные на поставки. И журналы водителей.

– Да, но какая гигантская работа.

– Просто ужасная, – согласился я.

– Так почему же ты не рычишь и не скрежещешь зубами?

– Не поможет.

Она вздохнула.

– Ты меня просто удивляешь, Фредди, Честное слово.

– Но того, что я хочу, я не могу получить. Она хорошо знала, что я имею в виду. Слегка покраснев, она сказала, пожалуй, слишком твердо:

– Верно, не можешь. – И отпила глоток шампанского. – Я приехала узнать, не могу ли я чем-то помочь, – продолжила она и, прежде чем я успел заговорить, добавила:

– И не в том смысле, так что не глупи.

– А жаль.

– Майкл велел пригласить тебя на обед в воскресенье.

– Обязательно приду, скажи Майклу спасибо. Скажи Майклу, попросил Сэнди, что у его дочери Тессы склонность к уголовщине.

Я посмотрел на высокие скулы Моди, прямые брови и щедрый рот. Я знал, что она разумна и добра. У кого бы хватило смелости предупредить такую мать и такого отца, что их дочь легко может попасть в беду? Разве что какая-нибудь строгая тетка, но не я.

У меня на то не было ни права, ни желания. Больше того, они мне не поверят, и я легко могу лишиться их дружеского расположения. В душе я подозревал, что Сэнди прав, но вслух этого высказать бы не рискнул. С другой стороны, я вполне мог предупредить Моди насчет другой, менее грозной опасности.

– Ты моего водителя Найджела знаешь? – спросил я как бы между прочим. Она подняла брови. – К нам чаще Льюис приезжает.

– Да, но... Найджел слегка сексуально озабоченный, так мои секретарши говорят, и...

– Продолжай, – приказала Моди.

– Я просто подумал... тебе может не понравиться, если он слишком часто будет встречаться с Тессой.

– Тессой! Господи, а я-то думала, ей Льюис нравится. Она с ним вечно шепчется.

– Хозяин паба рассказал мне, что однажды Найджел угощал Тессу и Эда кока-колой. Разумеется, причин для беспокойства никаких нет, я просто хотел, чтобы ты знала.

– Глупые дети! – Мое сообщение ее не слишком взволновало. – Кока-кола в пивной! В мои молодые годы родители волновались, когда мы пиво со спиртным мешали.

Я долил ей шампанского. Она нахмурилась, но не по поводу шампанского, а внезапно что-то вспомнив, и задумчиво сказала:

– Ты присылал этого Найджела на прошлой неделе перевезти этих проклятых лошадей Джерико Рича в Ньюмаркет, не так ли?

– Да, в пятницу. Но я больше не стану присылать его к вам.

– Бетси сказала мне... Он вроде слишком рано приехал, и Тесса залезла к нему в кабину и заявила, что поедет с ним вместе, но тут вмешался Майкл и запретил.

Этот вариант событий звучал значительно более правдоподобно, чем услышанный мною от Изабель. Что якобы добродетельный Найджел отказался ее везти, ссылаясь на мое запрещение.

– Майкл сказал мне, – добавила Моди, – что его очень удивило желание Тессы сопровождать лошадей Джерико Рича, поскольку она всегда утверждала, что ненавидит этого человека. Но если она хотела поехать с Найджелом, то тогда понятно. Ты думаешь, у нас могут здесь возникнуть проблемы?

– Он не женат и очень нравится женщинам, так мне говорили.

– Надо же. – Она улыбнулась. – Я прослежу. И спасибо, что предупредил.

– Ты ведь знаешь, не люблю сплетни.

– С Тессой иногда сложновато. – Она была обеспокоена, но не слишком. – Они все в семнадцать бунтуют, как ты думаешь?

– А ты бунтовала? – спросил я.

– Вроде нет. Не думаю. А ты?

– Занят был, ездил на лошадях.

– И ты все еще здесь, в доме твоих родителей. – Она слегка подшучивала надо мной. – Ты никогда не убегал из дома.

– Для меня – где я, там и дом.

– Ого! Какая самоуверенность.

– Надо думать, ты никогда не бросишь Майкла? И четверых детей? И устроенную жизнь? Да и старше я тебя.

Я мог себе позволить играть в эту игру – я точно знал, что мне ее не выиграть. Она весело допила свой бокал. Мое явное желание было так же приятно и так же слегка опьяняло, как и шампанское. Случайная связь могла испортить ее будущее, да и она была слишком порядочным человеком, чтобы пойти на это. Она поставила бокал и, улыбнувшись, встала.

– Если что потребуется, дай знать.

– Договорились, – сказал я.

– Тогда до воскресенья.

Я проводил ее до машины и получил в награду ничего не значащий поцелуй. Потом она беззаботно махнула мне рукой из окна машины и уехала. Обет безбрачия, размышлял я, возвращаясь в дом, оказался что-то уж слишком затяжным – больше года. Чем старше я становился, тем яснее представлял себе последствия и все больше заботился, как и Моди, о том, чтобы не нанести непоправимого вреда ради минутного удовольствия. Я с ужасом вспоминал минувшие годы. Потеряв Сюзан Палмерстоун, я сменил нескольких женщин, не отдавая себе отчета в том, что, возможно, пробудил более глубокие чувства, чем испытывал сам. Увертываясь от пары летящих мне в голову тарелок, я смеялся. Мне потребовалось много времени, чтобы прекратить такое порхание. И все же... Я вздохнул.

Потом отправился в гостиную посмотреть, что можно спасти из всей этой кучи мусора, и остановился перед разрубленным надвое автоответчиком. Внутренности его в виде кассеты с лентой вывалились и валялись на полу.

На этой ленте, подумал я, записан голос Джоггера. Так случилось, что я не записал его слов, и, хотя я более или менее помнил, что он сказал, за точность ручаться не мог. Если я что-нибудь перепутаю, никакой словарь рифм мне не поможет. Я нашел на кухне отвертку и другие инструменты и высвободил кассету, стараясь не порвать ленту. Однако выяснилось, что топор не пощадил и кассету, и лента в некоторых местах была разрублена на мелкие куски.

Чертыхаясь, я разыскал старую кассету, на которой ничего важного не было записано, разобрал ее и вынул ленту. Затем я осторожно размотал самый длинный кусок ленты с неповрежденной катушки автоответчика и намотал его на освободившуюся катушку. Затем склеил порванные клочки, намотал и их и завинтил кассету. Потом я долго искал по всему дому редко мною употребляемый карманный плеер, но, естественно, когда я его наконец разыскал, батарейки в нем оказались севшими Потребовалось еще время на поиски прибора с действующими батарейками того же размера. В конце концов, помолившись в душе, я включил плеер.

– Ненавижу эту проклятую машину, – раздался голос Джоггера. – Куда ты подевался, Фредди?

Четко и ясно. Ура!

Все его послание сохранилось. Только небольшие осложнения из-за того, что я неровно смотал ленту. После перемотки искажения исчезли. Взяв листок бумаги, я записал все, что он сказал, слово в слово, поставив многоточия вместо пауз. Но смысл его послания яснее для меня не стал.

“Мертвый крестик в яме прошлым августом”.

Полная бессмыслица! Что рифмуется со словом “крестик”? Крестик, пестик, ластик, частик...

Нет, не так. Какую пару можно подобрать для этого слова?

Но мне ничего не приходило в голову. Надо будет показать запись Нине, подумал я, пусть в жокейском клубе помучаются над разгадкой. Больше того, сообразил я, даже если мы и разгадаем, что хотел сказать Джоггер, смысл послания может оказаться вполне безобидным. Судя по всему, Джоггер и не подозревал, что скоро умрет. И вовсе не пытался передать мне что-то особо важное, так сказать, напоследок.

Чтобы отвлечься, я включил новый компьютер, от души надеясь, что не увижу на экране вспышку и затем сплошную муть, свидетельствующую о выходе его из строя. К моему удивлению, умелец сделал все как надо, и компьютер работал как ни в чем не бывало. Я позвонил в контору, чтобы узнать у Изабель и Розы, ввели ли они что-нибудь новое в компьютер за это утро.

Обе трудились не покладая рук, не жалея ни сил, ни времени. Я попросил их, начать с сегодняшних данных и понемногу двигаться назад, используя каждую минуту, но в любом случае не забираться дальше начала этого месяца.

– Пусть пока останется на бумаге, – сказал я.

– Но распечатки... – начала Роза.

– Оставь их в покое, – приказал я.

– Как скажешь, – согласилась она с сомнением в голосе.

– Это мы виноваты, что все пропало, – жалобно заметила Изабель.

– Ничего страшного. – Я все еще не говорил им, что у меня есть копии, если, конечно, они не погибли при взломе и если там не поработал Микеланджело. Опять же, мне не хотелось спровоцировать еще одно нападение на меня и мою собственность, если кто-то прослышит, что диски сохранились и содержат какую-то важную информацию. Синяк на голове понемногу исчезал, но обломки машины и хаос в моей гостиной живо напоминали мне, что пиксхиллская мелодрама, в которую я оказался замешан, до сих пор не подошла к концу.

Я прочитал на экране задания на день. Для такой недели совсем неплохо: отвезти лошадей на стипл-чейз в Уолвергемптон и Лингфилд-парк; доставить племенных кобыл к трем жеребцам; отвезти в аэропорт Бристоля ирландских лошадей, возвращающихся из Челтенгема.

Прогнозы на субботу тоже хорошие.

Я вызвал на экран список файлов, чтобы посмотреть, что еще Изабель и Роза успели ввести в компьютер, и увидел надпись: “Посетители”.

Это оказался составленный по моей просьбе список лиц, побывавших на ферме за последнее время.

Умнички, подумал я с благодарностью. Всегда готовы помочь.

Вот что было в списке:

Все водители за исключением Джерри и Пат, у которых грипп. (Они говорят, что выйдут на работу на следующей неделе.) Вик с женой (тоже больны гриппом).

Тесса Уотермид (искала Найджела или Льюиса).

Джерико Рич (насчет своих лошадей).

Констебль Смит (по поводу покойника).

Доктор Фаруэй (по поводу покойника).

Мистер Тигвуд (сбор пожертвований) Бетси (секретарша мистера Уотермида).

Бретт Гарднер (перед уходом).

Миссис Уильямс (уборщица).

Лорна Липтон (искала Фредди К., но он был занят челночными перевозками).

Поль (брат Изабель, приходил занять денег).

Человек, доставивший хлорку.

Я напечатал благодарственную записку в конце списка и записал все на новый гибкий диск, хотя и подозревал, что отныне контора будет просто завалена копиями. Выключив компьютер, я приготовил себе поесть, допил шампанское и немного поразмыслил по поводу вирусов, как органических, так и электронных.

Около десяти позвонила Нина.

– Где вы? – спросил я.

– В кабине фургона на ферме. Мы дозаправились, и Найджел сейчас моет фургон из шланга. И слава Богу, потому что я валюсь с ног.

– Что случилось?

– Да ничего, не волнуйтесь. Все прошло по плану. Доставили жеребца. Отец хозяйки, Джерико Рич, тоже был, когда мы разгружались, орал так, что за версту было слышно. Какой неприятный человек. Я чуть голову ему не откусила, да передумала, ради вас. А так ничего больше. Просто такие длинные перегоны очень утомительны. Тут нужны молодые и сильные парни, вы были правы.

– Как вы поладили с Найджелом?

– Господи, он как репей. Пару раз положил мне руку на колено, а я ему в матери гожусь. Вообще-то с ним весело. Так что я не жалуюсь. Мы много болтали. Можно, я расскажу вам завтра? – Она зевнула. – Он уже почти кончил чистить фургон. На редкость вынослив.

– Его главное достоинство, – согласился я.

– Тогда до завтра. До свидания.

На следующее утро я поехал на ферму пораньше. Мне надо было повидаться с некоторыми водителями до их отъезда. Харв сам уезжал с утра в Уолвергемптон, а в его отсутствие я предпочитал находиться под рукой на случай каких-либо внезапных проблем или изменений.

Для нас было обычным делом выезжать рано, поскольку большинство тренеров предпочитали привозить своих лошадей на ипподром часа за три до начала скачек. Зимой скачки начинались в полдень, чтобы успеть закончить засветло, так что зачастую водителям приходилось грузить лошадей в темноте, в шесть или семь утра, и разгружать двенадцатью часами позже, тоже в темноте. Вообще, все зависело от длины пути. По весне мы обычно загружались и разгружались на заре, в сумерках. Все с нетерпением ждали длинных летних дней, и, за те годы, что я занимался перевозками, я успел узнать, как много сил прибавляет людям солнце. При одинаковой нагрузке в январе и июне зимой люди устают куда больше.

Когда я появился на ферме в пятницу, большинство водителей сидели в столовой. Небо было окрашено в ярко-розовые тона, и воздух был прозрачным и холодным. Чай в столовой – цвета тикового дерева и такой же крепости. В сахарнице торчали белые пластмассовые ложки.

– Доброе утро, Фредди...

– Доброе утро, – ответил я дружному хору.

Харв успел уже уехать в Уолвергемптон. Я сверился с листом, который спечатал с экрана компьютера, и выяснил, что все водители уже получили четкие инструкции от Харва и Изабель. Тут я осознал, что с прошлого вторника я взвалил на их плечи куда больше, чем обычно, так что, по-видимому, удар по голове оказался серьезнее, чем мне хотелось в том признаться.

В столовой были Фил, Дейв и Льюис. У Льюиса никаких признаков гриппа. Несмотря на поздний приезд накануне, Найджел был в отличной форме. Азиз, как всегда, улыбался. Остальные, поглядывая на часы, допивали свой чифирь, заходили в туалет и отправлялись в путь, чтобы забрать большинство пикс-хиллских лошадей, участвующих в сегодняшних скачках в Лингфилд-парк.

Дейв должен был вместе с Азизом гнать девятиместный фургон за племенными кобылами в Ирландию. Оба появились задолго до отъезда, поэтому я попросил Дейва зайти на минутку ко мне в офис кое-что обсудить. Он вошел с обычным для него беззаботным видом, с кружкой чая в руке и с дружелюбным взглядом человека, не подозревающего подвоха.

Я жестом показал ему на стул у стола и закрыл за ним дверь.

– Ладно, Дейв, – начал я, садясь за письменный стол и испытывая скорее раздражение, чем злобу, – рассказывай, кто придумал твой понос?

– Что?! – Он быстро моргнул, как бы отгоняя мысль, мелькнувшую у него в голове. Касательно того, что я знал о его проделках. Зря отгонял, между прочим, поторопился.

– Понос, – напомнил я, – из-за которого вы остановились на бензоколонке в Саут Миммз, имодиум купить.

– А... да. Ты про это. Верно.

– Так кто договорился, что вы там остановитесь?

– Что? Ну, никто. У меня были колики, вроде этого.

– Хватит валять дурака, Дейв, – сказал я устало. – Вы вовсе не случайно подобрали Кевина Кейта Огдена.

– Кого?

– Того пассажира. И кончай морочить мне голову. Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю. Ты вчера ходил на слушание его дела. Вы с Бреттом остановились в Саут Миммз не из-за каких-то мистических колик, а чтобы подобрать пассажира и отвезти его в Чивели. И все это вы от следователя утаили.

Дейв уже было открыл рот, чтобы автоматически начать протестовать, но тут же закрыл, разглядев выражение моего лица.

– Так кто договаривался? – снова спросил я. Он не знал, что сказать. Я мог запросто догадаться, о чем он думает, – все это было написано у него на лице. Я подождал, пока он проконсультировался со своей кружкой с чаем и поискал подходящий ответ на светлеющем небе за окном. Детские веснушки, как обычно, придавали ему невинный вид, но оценивающий взгляд, которым он искоса меня одарил, говорил о вполне взрослой вине, – Ничего худого мы не делали, – бросил он пробный камень.

– Откуда такая уверенность?

Он попробовал на мне одну из своих обаятельных улыбок, но к тому времени они на меня уже не действовали.

– Почему ты решил, что мы заранее договорились? Я же рассказывал, встретили этого недотепу, попросил, значит, подвезти...

– Хватит, Дейв, – резко сказал я. – Если хочешь удержаться на работе, выкладывай правду.

От изумления он замолчал. Я никогда с ним так сурово не разговаривал.

– Правду, Дейв, – потребовал я.

– Честно, Фредди, я ничего плохого не хотел. – На лице у него появились признаки беспокойства. – Чего тут плохого?

– Какая была договоренность?

– Слушай, ну что плохого, что мы подвезли этого парня?

– Кто тебе заплатил?

– Я... ну... – Кто? – настаивал я. – Или забирай свой велосипед и не возвращайся.

– Никто, – сказал он в отчаянии. – Ладно. Ладно. Мне должны были заплатить, но так и не заплатили. – Он был искренне возмущен. – Мы, значит, тебе не должны были о нем рассказывать, а он возьми да помри... – Он замолчал, осознав, что проговорился. – Мне сказали, что я найду конверт в кабине шестиместного фургона утром в пятницу, но ведь фургон стоял у твоего дома, а утром никакого конверта там не было, хотя я смотрел, когда мы убирались, и я ничего больше от них не слышал, и это несправедливо.

– Так тебе и надо, – сказал я без всякого сочувствия. – Кто такие они?

– Что?

– Они, те, кто сказал, что конверт будет в кабине?

– Ну...

– Дейв, – проговорил я в изнеможении, – рассказывай.

– Да, но понимаешь, я не знаю.

– Значит, ты согласился сделать то, что я неоднократно запрещал, – с сарказмом сказал я, – и ты не имеешь понятия, ради кого рисковал своей работой?

– Да, но...

– Никаких но, – отрезал я. – Как они тебя нашли и кто это был, мужчина или женщина?

– Ну...

“Сейчас я его удавлю”, – подумал я.

– Ладно, – заторопился Дейв, – ладно. – Он горестно вздохнул. – Это была она, домой мне позвонила, а трубку сняла жена, она не любит, когда звонят посторонние женщины, понимаешь, не Изабель, но все равно та женщина только и сказала, что я не пожалею, если подвезу одного человечка, а кто же отказывается от таких подарков... на пиво же нужны бабки, правильно?

– Ты голос не узнал?

Он печально покачал головой.

– А какой акцент?

Он был искренне озадачен моим вопросом.

– Английский, не иностранный.

– Что она сказала?

– Так, значит, я уже говорил, подбросить парня...

– Как ты должен был его узнать?

– Сказала, он будет около насоса, увидит, как я подъеду, и подойдет... и он подошел.

– Кто придумал про понос?

– Значит, она. Она, значит, сказала, что мне как-то надо заставить Бретта остановиться в Саут Миммз. Ну я и сказал Бретту, что если он не остановится, то я сниму штаны прямо в кабине, а он пусть потом убирает. – Он неловко рассмеялся. – Бретт сказал, он меня мордой в это засунет. Но остановился.

– Бретт, выходит, в деле не участвовал?

Дейв разъярился.

– Бретт дерьмо.

– Почему так?

Возмущение Дейва несправедливостью взяло верх над осторожностью.

– Он сказал, никого не возьмет, если ему не заплатят. Ну я у этого Огдена спросил, но он заявил, что у него нет денег. Наверное, какие-то деньги у него были, но он сказал, что уговора такого не было, мне заплатят позже, так я сказал, Бретт не соглашается без денег, и этот Огден весь покраснел, но все же деньги нашел, немного, а Бретт сказал, что мало, и тогда я дал ему еще, проговорился, что мне их вернут, а он сказал, что он тоже хочет долю, если я не хочу, чтобы ты узнал, что я перевожу пассажиров за деньги. И это еще не все. – Ярость Дейва не знала пределов – Бретт пришел в паб в субботу и заставил меня заплатить за его пиво, и он ведь, блин, прямо издевался, а когда я сказал, что конверта с деньгами не было, он знаешь что сказал? “Плохо, приятель, не повезло тебе”, – и продолжал наливаться.

– И ты попробовал отыграться на Джоггере?

– Понимаешь, он не хотел заткнуться, а я ужасно разозлился на Бретта, а Джоггер, значит, все молол и молол про какие-то штуки под днищами фургонов, и про старый грязный ящик для денег у тебя в гостиной, и про всякое разное, что перевозилось под фургонами...

– И ты понимал, о чем он говорит? – удивился я.

– Конечно.

– И насчет расчесок?

– Да, разумеется. Присоски.

– А насчет крестиков и арабов?

– Чего?

Полное непонимание. И для него это было абракадаброй.

– А Джоггер, – спросил я, – знал что-нибудь о твоем частном предпринимательстве?

– Что? В смысле об Огдене? Конечно, Джоггер знал, значит, что он помер. Я не говорил ему, что мы заранее договаривались. Я ж не полный дурак, знаешь ли, он бы тебе через пять минут все доложил. Всегда на твоей стороне был.

– Я полагал, и ты тоже, – заметил я.

– Ага. – Он выглядел слегка пристыженным. – Ну, значит, какой вред, чтоб заработать пару монет на пиво.

– На этот раз вред был.

– Так откуда мне знать, что он помрет? – печально осведомился Дейв.

– Что он вез? – спросил я.

– Вез? – Он наморщил лоб. – Портфель вроде “дипломата”. И еще, это, сумку такую, с бутербродами и термосом. Я помогал ему положить их в кабину.

– Что он сделал с бутербродами?

– Съел их, наверное. Не знаю.

– А вы с Бреттом бутерброды покупали? Его удивляли мои вопросы, хоть и отвечать на них ему было легче, чем на предыдущие.

– Бретт покупал, – ответил он с готовностью, хоть и раздраженно. – Пошел и купил на мои деньги, еще смеялся, поганец.

– Бретт говорил, ты и раньше подсаживал попутчиков.

– Вот дерьмо!

– Так как, было такое? И каждый раз заранее договаривался?

– Да нет, те были случайными. Бретт не возражал, если я с ним делился бабками.

– А другие водители? Они тоже так делали?

– Не собираюсь никого закладывать, – сказал он с добродетельным видом.

– То есть и они тоже?

– Нет. – Его прямо корежило.

Я не стал настаивать. Вместо этого я спросил:

– За какое время до поездки в Ньюмаркет ты договорился об остановке в Саут Миммз?

– Накануне вечером.

– В какое время?

– Когда я вернулся со скачек в Фолкстоне.

– Значит, поздно.

Он утвердительно кивнул.

– Жена была недовольна.

– А та женщина пыталась дозвониться тебе до этого?

– Моя жена обязательно бы верещала по этому поводу, значит, нет.

Похоже, он был основательно под каблуком у своей жены, и ему не пришло в голову поинтересоваться, откуда та женщина знала, что он поздно вернется, а также, что он на следующий день собирается в Ньюмаркет. Больше того, она была осведомлена, что за деньги он согласится подвезти кого угодно.

Уж слишком много она знала.

Кто, черт побери, мог ей рассказать?




Глава 10


Азиз и Дейв отбыли в Ирландию. Дейв выглядел только слегка обеспокоенным. Видно, был уверен, что я его не выгоню. И скорее всего был прав, так как не нарушал никаких законов, кроме моих собственных, и вполне мог обратиться в суд по поводу незаконного увольнения, если я дам ему к тому повод, а он захочет им воспользоваться. В его безответственности не было ничего нового. Он, как и раньше, прекрасно управлялся с лошадьми, был надежен и прилично водил машину. Я надеялся, что впредь он хорошенько подумает, прежде чем брать деньги за то, чтобы подвезти кого-либо, но ручаться, что он никогда этого не сделает, я бы не стал. Если что и изменилось, так это мое к нему отношение – снисходительная симпатия уступила место раздражению.

Во дворе фермы Льюис демонстрировал фотографии своего чада Нине, которая появилась в своем рабочем виде и на своей рабочей машине.

– Такой проказник, – говорил Льюис, любовно глядя на своего отпрыска. – Знаете, обожает смотреть по телику футбол, просто не оттащишь.

– Сколько ему? – спросила Нина, выражая ожидаемое восхищение.

– Восемь месяцев. Вот, посмотрите, он в ванне, сосет своего желтого утенка.

– Просто прелесть, – сказала Нина.

– Для него ничего не жалко, – сказал просиявший Льюис. – Может, мы пошлем его в Итон, а почему бы нет? – Он спрятал фотографии обратно в конверт. – Пожалуй, мне пора в Лингфилд, – заметил он. – Пара лошадок для Бенджи Ашера. Последний раз, когда я был на той конюшне, так они вывели не ту лошадь, и это не в первый раз, – сказал он, обращаясь к Нине. – Я уж всех погрузил и выезжал из ворот, как выбежал старший конюх и начал орать и размахивать руками: “Говорю тебе! Не та лошадь!” И тут как тут мистер Ашер, и тоже орет из окна второго этажа, будто это я во всем виноват, а не этот придурок, его старший конюх.

Нина как завороженная выслушала все это повествование и спросила:

– Легко ошибиться и взять не ту лошадь?

– Мы грузим тех лошадей, что нам выводят, – ответил я. – Если произошла ошибка, мы тут ни при чем. Как вы знаете, у водителей имеются путевые листы, где указаны время погрузки, пункт назначения И клички лошадей, но различать их они не обязаны.

– В прошлом году мы отвезли двух лошадей мистера Ашера не на те скачки, – с удовольствием поведал Льюис.

Я пояснил:

– Мы должны были отвезти одну лошадь Ашера в Лисестер, а другую в Пламптон, и, хотя Льюис и другой водитель четко сказали, какой фургон куда едет, старший конюх Ашера все перепутал. Они спохватились, только когда первая прибыла не туда, куда надо. Шуму было хоть отбавляй.

– Пошумели, это верно, – усмехнулся Льюис.

– Загляни в газету и сверься, совпадают ли клички рысаков Ашера, – велел я Льюису, – чтобы уж больше никакой путаницы.

– Ладно Он вошел в столовую, и видно было, как он изучает программу скачек. Потом он залез в свой шестиместный фургон и тронул с места.

– Когда он впервые здесь появился, – сказал я Нине, – он носил локоны. Теперь у него ребенок. В случае неприятностей на его кулаки можно надеяться. Вряд ли кто захочет связываться с его парнишкой.

– Дрожите, школьные хулиганы?

– И их папаши.

– Когда их узнаешь получше, они все такие разные, – заметила Нина.

– Вы о водителях? Да, конечно. – Она вошла за мной в офис – Расскажите мне о Найджеле.

Она поудобнее уселась на стуле, а я примостился на краешке стола.

– Почти всю дорогу, туда и обратно, он сидел за рулем и днем и ночью, но в журнале мы записали, что мы более равномерно делили эту нагрузку.

– Ну-ну.

Она улыбнулась.

– Он сказал, чтобы я присматривала за жеребцом. Он не слишком любит лошадей, вы об этом знаете? И еще он рассказал, что некоторые водители, что возят лошадей на скачки, просто до смерти их боятся.

– Слышал, как же.

– Найджел считает, что на вас вполне можно работать. Немного лишку суетитесь, так ему кажется.

– Да что вы?

– Гордится своим телом. Подробно рассказал мне про свои мускулы, практически о каждом в отдельности. Объяснил мне, как развивать грудные мышцы.

Я засмеялся.

– Полезная информация.

– Патрик Винейблз просил кое-что вам передать. Довольно резкая смена темы.

– Что именно? – спросил я.

– Насчет пробирок, что вы посылали на анализ. Он сказал, – она нахмурилась, соображая, – он сказал, что это среда для транспортировки вирусов. – Я ничего не сказал, поэтому она продолжила:

– Это жидкость, состоящая из дистиллированной воды, сахарозы – звучит странно, но именно так он сказал – и бычьего белка, которым питается вирус, а также глютаминовой кислоты, что-то вроде аминокислоты, и антибиотика под названием гераниум... нет... гентамицин, убивающего бактерии, попадающие снаружи, но не действующего на вирус. Жидкость используется для транспортировки вируса с места на место.

– А вирус там обнаружили?

– Нет. Сказали, что он вне организма быстро погибает Они не говорят про вирусы “живет”, потому что вирусы теряют активность и способность к воспроизводству, или что они там еще делают, вне живой клетки. Довольно все сложно, с моей точки зрения. Да, Патрик хотел бы знать, откуда у вас эти пробирки.

– С бензоколонки в Понтефракте. Как попали туда, не знаю.

Я рассказал ей, что узнал от Лин Мелиссы Огден, вдовы Кевина Кейта.

– Бедняжка, – сказал я, – ей так тяжело пришлось.

– Таких много. Когда начинаешь, не думаешь, что тебя такое ждет.

Рассказал я ей и о моем утреннем разговоре с Дейвом.

– Значит, вы были правы, – воскликнула она. – Вы же утверждали, что у них был предварительный договор насчет этого пассажира.

– Угу. Но он никак не отреагировал, когда я спросил, что вез Кевин Кейт. Уверен, он и понятия не имел.

– Значит, это не он шарил в кабине в ночной темноте.

– Точно не он. Ему не нужна была маска. Мог прийти открыто. Он надеялся, что ему оставят деньги в кабине. Ничего удивительного, что ему не заплатили. Тот, кто приходил, что-то искал, а не просто хотел оставить конверт.

– И кто же?

– Хотелось бы знать. – Я немного подумал. – Здесь скорее всего замешаны двое. По меньшей мере, – сказал я. – Один логичный разрушитель. У второго – логики, как у полтергейста.

– По меньшей мере двое? Вы считаете, что на самом деле больше?

– Мне кажется, что потребовались двое мужчин, чтобы сбросить меня с причала в Саутгемптоне. Один наверняка был мужчиной. И несли они меня легко. Но тот, кто организовывал перевозку вируса, был женщиной.

– Может, мужчина говорил женским голосом?

– Зачем? Да и непросто это. – Я помолчал. – Вот чего мы точно не знаем, так это должен ли был Кевин Кейт забрать термос с собой, сойдя в Чивели, или оставить его в фургоне, с тем чтобы он потом попал в Пиксхилл. В смысле на ферму. И еще мы не знаем, был ли вообще вирус в этой жидкости или кто-то просто заказал ее, чтобы использовать позднее.

– О Господи!

Я порылся в кармане и протянул ей листок бумаги с записью последнего послания Джоггера.

– Попросите приятелей Патрика Винейблза из числа кокни попытаться расшифровать эту записку, – предложил я.

– Какие приятели-кокни?

– Наверняка он кого-нибудь знает в округе.

– Может, и так. Хорошо. – Она прочитала вслух “Займись этими крестиками...” Господи!

– Что-нибудь понимаете?

– “У араба на лошади прошлым летом были такие же вещи...” Чепуха какая-то. – Она положила листок в сумку. – Никто к нам не подходил, когда мы ездили во Францию, – сказала она. – Никто нигде не проявлял ни малейшего интереса к днищу нашего фургона. Найджел сказал, что он не любит водить шестиместный фургон Фила, он тяжелее, чем его собственный. Он доволен, что за каждым водителем закреплен определенный фургон, и с некоторыми тренерами ему нравится работать больше, чем с другими. Хотел бы почаще ездить к Уотермиду, но тут ревнует Льюис. Льюис также часто возит лошадей Бенджи Ашера, а Найджелу не нравятся манеры этого тренера. Говорит, Харв сказал, что он теперь будет работать на нового тренера, миссис Инглиш, а он слышал, что она просто барракуда.

– Гм. – Я улыбнулся. – Тем не менее я уверен, что с Найджелом она поладит. Он ее заговорит. Она требовательна, но ведь Найджел очень вынослив. К концу лета она будет просить, чтобы посылали только его.

– Вы тут интенсивно занимаетесь прикладной психологией, – заметила она. – Особенно когда составляете пары водителей.

– В хорошем настроении водители лучше работают. Очевидный факт. А довольные тренеры не обращаются к моим конкурентам.

– И все ради дохода?

– Ну и... что плохого, если все довольны?

– Понятно, – сказала она с легкой насмешкой, – почему к вам все так хорошо относятся. Я вздохнул.

– Увы, далеко не все. – Я встал из-за стола. Как ни приятно с ней поговорить, пора было приниматься за дело. – Вам сегодня не надо за руль садиться? Можете отдохнуть денек после поездки во Францию.

– Не хочу. Утро побуду тут, поосмотрюсь и буду под рукой, если что срочно понадобится.

– Чудесно. А, Изабель приехала. – Мы оба увидели, как во Двор въехала ее машина. – Пойдемте, послушаете, как я буду выяснять, кто мог знать, что Дейв едет в тот день, когда он подобрал Кевина Кента, в Ньюмаркет.

Нина быстро сообразила, что к чему, и посмотрела на меня с одобрением.

– Как я уже говорила, – сказала она, – я вам тут совсем не нужна.

– Мне нравится, что вы тут.

– В качестве свидетеля, так Патрик сказал. Я та гарантия, в которой вы, судя по всему, нуждаетесь. Вы ведь мстительны. Он говорил, что вы хитрец, но я не поверила – Хитроумный, он хотел сказать.

– Тем не менее он меня сюда послал. Я счел, что она уж очень разоткровенничалась, и прикинул, как бы отреагировал на это ее босс. Мы прошли в комнату Изабель. Я поблагодарил ее за список посетителей, который она ввела в компьютер. Изабель ответила мне ослепительной улыбкой и сказала, что она видела, что я приписал в конце. Однако она покачала головой, когда я попросил ее припомнить, в какой именно день приходили эти люди.

– Может, все же вспомнишь, – сказал я без нажима, – приходили ли они до того, как Бретт и Дейв подобрали этого пассажира. Значит, девять дней назад, в среду.

Она покачала головой.

– Я могу посмотреть список водителей на тот день, – заметила она, автоматически повернувшись к компьютеру. Выражение ее лица резко изменилось. – Ой... все же стерто.

– Ладно, не волнуйся. – Я заранее собрал обрывки графика в карандаше с моего стола в гостиной и составил список водителей, – работавших в тот день. – Харв повез первую партию лошадей Джерико Рича от Майкла Уотермида в Ньюмаркет, – сказал я. – Кто-нибудь от Уотермидов был здесь? А Джерико Рич? Или кто-нибудь из Ньюмаркета? Кто мог видеть график на четверг? У вас этот график почти постоянно на экране. Кто мог его видеть?

Она была очень озадачена. Слишком быстро я задавал вопросы. Я повторил, на этот раз медленнее.

– А, поняла. Ну разумеется, все водители, кто тогда был. Они ведь всегда заходят и смотрят.

– А кроме водителей?

Она с сомнением покачала головой.

– Так много времени прошло. Люди все время ходят туда-сюда. – Она подумала. – Вовсе не обязательно приходить сюда, чтобы узнать, кто поедет. Я сказала Бетси, когда она позвонила, что поедет Бретт, она еще сказала, что ни мистер Уотермид, ни Джерико Рич не будут от этого в восторге, потому что Бретт такой нытик... и я посоветовала: “Не говори им...” – но, наверное, она все равно сказала.

Я посмотрел на список на экране.

– А доктор Фаруэй?

– Нет, он приходил позже, когда они привезли мертвого пассажира. В пятницу. “

– А... Джон Тигвуд?

– Он так надоел со своими сборами пожертвований. Простите, я не должна была так говорить.

– Почему нет? Действительно надоел. Так в какой день он приходил?

– Вроде бы тоже в пятницу. Верно, еще Сэнди Смит здесь был. Помню, они все о мертвеце говорили.

– Хорошо. А как насчет Тессы Уотермид?

– Она была раньше, в тот день, когда хотела поехать с Найджелом, а он ее не взял. – Изабель нахмурилась. – Тесса часто тут бывает. Думаю, ей просто скучно. Она просила меня научить ее работать... ты не возражаешь, если я ей кое-что объясню?

– Нет, если она не мешает и не отнимает у тебя много времени.

– Иногда мешает, – призналась Изабель. – Я спросила, почему бы ни не поступить на курсы секретарей и не выучиться как следует, и она сказала, что подумает.

– Ну, – сказал я, – а Джерико Рич?

– В пятницу. Когда ты перевозил лошадей миссис Инглиш.

– А в другой день не приходил?

– Гм... да, конечно, во вторник, беспокоился, как мы справляемся с его заказом. Я тебе говорила, помнишь?

– Смутно.

– Я ему сказала, что мы будем перевозить его лошадей три дня подряд, и сообщила подробности.

– Понятно. Теперь Лорна Липтон, сестра Моди Уотермид?

– Она мимо ходит, когда с собакой гуляет. Ты ведь знаешь. Иногда заглядывает, чтобы... ну, тебя увидеть. И в пятницу заходила, только ты уже уехал.

– А раньше на неделе?

– Точно не помню, в какие дни, – ответила Изабель с сомнением.

– Ладно, – сказал я, – а ты не помнишь, кто-нибудь спрашивал Дейва накануне его отъезда в Ньюмаркет?

– Что?

Я повторил свой вопрос.

Изабель наморщила лоб.

– Не помню, чтоб кто-то спрашивал, но поклясться не могу. В смысле... ах да! Мистер Рич интересовался, не едет ли Дейв с первой партией его лошадей в Ньюмаркет, но я сказала, что нет, у нас не хватает водителей из-за гриппа, и Дейв повезет рысаков в Фолкстоун. Ведь в Фолкстоун, правильно? – Она в отчаянии посмотрела на компьютер. Без его поддержки она чувствовала себя потерянной, но, с моей точки зрения, неплохо справлялась и самостоятельно. – Кажется, я ему сказала, что Дейв повезет двухлеток в девятиместном фургоне в четверг.

Я погладил ее по руке в знак благодарности и вышел во двор. Нина за мной.

– Что за путаница, – сказала она. – Как вы можете держать все это в голове?

– Я и не могу. Все время что-то забываю. – И мне по-прежнему хотелось спать, что не способствовало ясности мысли.

Фургоны постепенно разъезжались, и двор, лишившись большей части стада этих чудовищ, выглядел пустовато. На своих местах остались только три фургона – тихие, чистые, сверкающие на солнце, я бы сказал, величественные.

– Вы ими гордитесь, – воскликнула Нина, следя за моим лицом.

– Лучше б мне этого не делать, а то с ними что-нибудь случится. Я так любил свой “Ягуар”... впрочем, ладно, что уж тут.

Из конторы вышла Изабель и вздохнула с облегчением, увидев, что я еще не ушел. Звонит секретарша Бенджи Ашера, сказала она. Не могли бы мы немедленно послать еще фургон, потому что мистер Ашер забыл, что у него сегодня пара участвует в барьерной скачке для новичков в Лингфилде, в последнем заезде?

– Она сказала, мистер Ашер совершенно забыл, что они заявлены, – доложила Изабель. – Потом он вдруг испустил вопль и потребовал, чтобы лошадей немедленно отправили. Она говорит, там сейчас кузнец приделывает им номера для скачек и ругается на чем свет стоит. Что мне ей сказать? Она ждет. Мистер Ашер рядом орет благим матом. Мне все прекрасно слышно. Льюис уже повез туда первых двух, мистер Ашер говорит, что времени возвращаться у него нет. Ну как?

– Немедленно пошлем еще фургон.

– Но... ты сам сядешь за руль? Все разъехались.

– Я поеду, – предложила Нина.

– Ах да. Простите... конечно. – Изабель поспешила назад в контору и вскоре вернулась с подтверждением заказа, добавив не без удовольствия:

– Мистер Ашер в данный момент мечется, разыскивая своего второго жокея.

– Найди Нине хорошую карту, пожалуйста, – попросил я. – Отметь на ней ипподром. – Нине же я сказал:

– Я провожу вас до конюшни Бенджи Ашера. Оттуда справитесь?

– Разумеется. Какой фургон?

Мы вместе посмотрели на те, которые остались.

– Поедете на фургоне Пат, – сказал я, указывая на четырехместный фургон, – тот самый, на котором вы ездили в первый день. Не забывайте, что у него под днищем контейнер, хотя в данном случае это вряд ли имеет значение.

– Все равно послежу, – улыбнулась она. – Что это за тренер такой, забывает, что заявил лошадей на скачки – На самом деле тут нет ничего удивительного. Тренеры часто делают самые невообразимые ошибки, например заявляют не тех лошадей даже на крупных скачках, а о других забывают вовсе. Бенджи, разумеется, нечто выдающееся, но он не единственный, кто требует транспорт за полчаса до поездки. Еще тренеры часто меняют свои планы, иногда в последний момент. Да так и интереснее.

– Хорошо, что вам это нравится.

Мы вместе сверились по карте, куда ей ехать, убедились, что все нужные бумаги на месте, и поехали – я впереди, она сзади – к конюшне Бенджи Ашера, которую было не так просто найти.

Сам он стоял, высунувшись из окна второго этажа, поливая своих незадачливых конюхов ругательствами и градом указаний. Ко мне он, вместо приветствия, обратился со следующим приказом: “Пусть твой водитель наденет мои жокейские цвета”.

Нина помогла конюхам погрузить двух молодых расстроенных жеребцов, которые дико озирались вокруг и мелко дрожали. Как я заметил, Нинино присутствие успокаивающе действовало на лошадей. Такой же сильной естественной способностью обладал и Дейв. В конце концов нервные создания послушно зашли по сходням в фургон, так что ни завязывать им глаза, ни применять грубую силу не пришлось. Бенджи даже перестал причитать. Нина и старший конюх подняли сходни, жокейские цвета были вывешены над кабиной, два запыхавшихся конюха забрались на пассажирские сиденья, и фургон наконец был готов к отправке.

Нина со смехом сказала мне через окно:

– Они говорят, что впереди, с Льюисом, едет новый старший конюх, так он не знает, что мы подвезем еще пару. Ему нужно будет их заявить и оседлать. Придется ему побегать.

– Позвоните Изабель и попросите ее предупредить Льюиса, – сказал я.

– Слушаюсь, босс.

Она уехала в хорошем настроении, а я вдруг подумал, жаль, что она у нас временно. Хороший работник и приятный человек эта Нина Янг.

Бенджи закрыл окно и удалился, совсем как один из героев в фильме “Джеффри Бернард болен”. Я все-таки ожидал, что он возникнет на пороге, но он не появился, и я уехал.

Проехав немного по дороге, я замедлил ход, увидев человека, ведущего лошадь в поводу, – вполне привычное зрелище для Пиксхилла. Лошадь шаталась из стороны в сторону, а конюх все дергал и дергал за повод, отчего бедняга шаталась еще больше. Я осторожно обогнал эту странную пару, остановился и пошел им навстречу.

– Помочь? – спросил я.

– Не надо, – резко, почти грубо ответил он. Молодой, агрессивный, угрюмый.

С некоторым изумлением я узнал в непослушной лошади моего старого приятеля Петермана, тем более что и имя было ясно обозначено на уздечке.

– Хотите, я поведу его? – предложил я. – Я его” знаю.

– Нет, не хочу. Не лезьте не в свое дело.

Я пожал плечами, вернулся в машину и некоторое время наблюдал их хаотическое и потенциально опасное продвижение по дороге. Когда они проходили мимо меня, конюх сделал неприличный жест в моем направлении.

“Вот дурак”, – подумал я. И посмотрел, как они свернули на дорогу, ведущую к конюшне Мэриголд Инглиш. Я медленно подъехал к повороту и проследил, как они вошли в ворота Мэриголд. Как бы то ни было, но старина Петерман благополучно прибыл на свое новое место жительства, и я смогу потом справиться у Мэриголд, все ли у него в порядке.

Когда я подъехал к своему дому, то обнаружил там целую кучу машин. Вокруг “Ягуара” и “Робинсона-22” стояли автомобили, а водители, собравшись группами, что-то обсуждали. Увидев меня, все одновременно захотели представиться.

– Эй, – запротестовал я, – давайте по очереди. В толпе оказались представители страховых компаний, инспектора, занимающиеся авиакатастрофами, агенты транспортной фирмы, которых интересовала возможность перевозки вертолета в Шотландию, представитель торговой фирмы, надеющийся, что я закажу новый “Ягуар”, а также мастер по открыванию сейфов.

Я быстро повел последнего в дом, хотя, судя по всему, прибыл он последним. Он оглядел результаты удара топором, спросил, есть ли что хрупкое внутри (да, ответил я, компьютерные диски), и заявил, что тут придется сверлить.

– Сверлите, – кивнул я.

Остальная компания во дворе, вооружившись блокнотами, обсуждала механику использования кирпича для нажатия на педаль газа. Очень даже возможно, согласились они. Хитроумно, но возможно. Транспортный агент поинтересовался наличием бензина в баках. Не слишком много, сказал я. Сестра говорила, что ей придется дозаправляться в Оксфорде. Основной и дополнительный баки вмешали 130 литров, так она сказала, но она на этом бензине летела из Карлайла. Агент пустился в обсуждение технических деталей разборки винта вертолета, что для меня было полной абракадаброй.

Инспектор по авиакатастрофам достал письмо от Лиззи и попросил меня прочесть его и подтвердить достоверность изложенною. Никто из нас столкновения не видел. Я подтвердил.

Представители ее и моей страховых компаний заявили, что никогда ничего подобного не видели, тем более прямо у дверей жилого дома. Они изучили отчет Сэнди Смита. Попросили подписать разные документы. Я подписал.

Продавец “Ягуаров” рассказал мне о новой модели – “Ягуаре Х 220”. Делают в Блоксгеме, недалеко от Бенбери, сказал он. Всего 350 штук, стоит 480 000 фунтов каждый.

– Каждый? – переспросил я. – Каждый четыреста восемьдесят тысяч фунтов?

– Не хотите ли заказать?

– Нет, – ответил я – Ну и прекрасно. Они все проданы.

Хотелось бы знать; у меня что, крыша поехала или мое сотрясение было куда сильнее, чем мне показалось?

– Вообще-то, – сказал продавец, – я приехал посмотреть, нельзя ли отремонтировать ваш “Ягуар”.

– Ну и что?

Покачав головой, он с сожалением посмотрел на практически целый багажник того, что недавно было моей гордостью.

– Могу найти вам такой же, того же года выпуска. Дать объявление, может, кто продаст. Их еще выпускают. Можно и новый купить.

Я покачал головой.

– Дам знать, если понадобится.

“Мне не нужен двойник, – подумал я. – Жизнь изменилась. Я изменился. Куплю себе машину другой марки”.

Толпа разошлась по машинам и разъехалась, оставив во дворе только рабочий пикап вскрывателя сейфов рядом с останками машины и вертолета. Я пошел посмотреть, как у него продвигаются дела, и обнаружил, что сейф, лишившийся замка, уже открыт. Искореженный замок лежал на полу.

Мы обсудили с ним возможность отремонтировать сейф, и он посоветовал мне лучше взять страховку и купить новый, более совершенный, который он будет рад мне продать. Он заверил меня, что у него не будет замка, с которым можно разделаться при помощи топора.

Мы Пошли к его пикапу за рекламной брошюрой с иллюстрациями и бланком заказа, и я еще раз расписался. Мы пожали друг другу руки. Он попросил меня проверить, в целости ли содержимое старого сейфа. Когда я это сделал, он попросил меня подписать его рабочий наряд. Я подписал.

Он уехал, а я вытащил из сейфа пакет с деньгами и гибкие диски, пошел на кухню и позвонил компьютерному умельцу. Конечно, заверил он, приносите диски на проверку, когда захотите, он будет весь день у себя в мастерской и очистит мои диски от Микеланджело с помощью своих антивирусных программ.

– Прекрасно, – сказал я.

Я сварил кофе, выпил его, слегка подумал и немного погодя позвонил в местное таможенное управление.

Сначала я представился. Они меня знают, ответили мне. Я объяснил, что, поскольку мои фургоны довольно часто переправляются через Ла-Манш, а европейские правила постоянно меняются, мне хотелось бы иметь список того, что можно и чего нельзя в них перевозить. Водители совсем запутались, сказал я.

На другом конце провода понимающе вздохнули. Сами они не занимаются импортом и экспортом, только пошлинами. Так что, если мне нужны последние сведения относительно международных перевозок грузов, мне лучше обратиться в районное управление Общего рынка.

– Какое районное управление? – спросил я.

– В Саутгемптоне, – ответили мне.

Я едва не рассмеялся. Мне пояснили. Саутгемптонское районное управление на самом деле находится в Портсмуте. Там мне ответят на все вопросы и дадут последний отчет по Общему рынку. Если я захочу поехать туда лично, то лучше это сделать пораньше, до четырех часов дня. Сегодня пятница, объяснили они.

Я поблагодарил их и взглянул на часы. Времени навалом. Я поехал в Ньюбери, закупил продуктов на неделю и заехал к компьютерному гению в его мастерскую, которая оказалась крошечной комнаткой, наполовину уставленной рядами картонных коробок, расписанных указаниями “Осторожно, не кантовать” и “Верх”. На столе – куча бумаг, счетов и брошюр, придавленных пепельницами того типа, что встречаются в общественных местах. На полках до самого потолка были сложены инструкции и каталоги. Кругом змеились разноцветные провода. На столе у стены стояли несколько компьютеров, клавишная панель, лазерный принтер и включенный цветной монитор, на экране которого был яркий ряд миниатюрных игральных карт. По всей видимости, я застал умельца за раскладыванием пасьянса.

– Черный валет к красной даме, – сказал я, приглядевшись.

– Ага. – Он усмехнулся, взлохматил волосы и одним движением руки убрал карты с экрана. – Не выходит, – пожаловался он и выключил монитор. – Принесли диски?

Я протянул ему конверт с дисками.

– Здесь четыре, – пояснил я, – по одному на каждый календарный год с тех пор, как я взялся за это дело.

Мастер кивнул.

– Начнем с последнего. – Он вставил диск в компьютер и вызвал на экран список файлов на диске.

Что-то бормоча, он нажал на какие-то клавиши, и на экране замелькали буквы и цифры.

– Ну вот, – сказал он, когда мелькание прекратилось и на экране возникла надпись: “Просмотр окончен. Вирус не обнаружен”. Он улыбнулся. – Никакого Микеланджело. Тут у вас порядок.

– Это... чрезвычайно любопытно, если не сказать больше, – заметил я.

– Что вы имеете в виду?

– Я использовал этот диск последним, чтобы снять копию с данных в основном компьютере. Неделю назад, – сказал я. – Третьего марта.

Он некоторое время переваривал информацию.

– Значит, третьего марта, – сказал он, – никакого Микеланджело в вашем офисе не было. Правильно?

– Правильно.

– Значит, вы его схватили в пятницу или субботу... – Он немного помолчал. – Спросите ваших секретарш, не пользовался ли кто-либо чужими дисками на ваших компьютерах. Скажем, кто-то одолжил дискету с игрой, вроде пасьянса. Это запрещено, нарушение авторских прав, но все так делают. Так Микеланджело мог быть на том игровом диске, а оттуда он мгновенно перескочил в ваш компьютер.

– Мой монитор в офисе черно-белый, – возразил я.

– Дети и в черно-белом варианте любят играть, – ответил он. – Без проблем. У вас в конторе бывают дети?

– Поль, брат Изабель, – сказал я, вспомнив, что его имя было в списке. – Ему пятнадцать. Вечно клянчит деньги у сестры.

– Тогда спросите его. Думаю, в нем все дело.

– Большое вам спасибо.

– Можно для страховки просмотреть и другие ваши диски. – Он по очереди проверил оставшиеся три диска, но ничего не обнаружил. – Ну вот. Пока все чисто. Но, как я уже говорил, надо быть все время настороже.

Я еще раз поблагодарил его, расплатился, забрал свои чистые диски и отправился в Портсмут, оставив далеко в стороне причал в Саутгемптоне.

В таможенном отделе мне сразу же согласились помочь. У меня создалось впечатление, что, устав от возни с бумагами, они были даже рады что-нибудь сделать для человека. Заместитель самого главного начальника, к которому меня в конце концов направили, представился коротко: “Коллинз”, пригласил меня сесть и предложил чашку чая. На его лице было написано желание помочь. Офис его мне понравился: письменный стол, зеленые растения – этакий постскандинавский стиль.

– Что можно провозить вашим водителям и чего нельзя? – повторил Коллинз мой вопрос.

– Именно, – подтвердил я.

– Так. Знаете, времена изменились, стало значительно свободнее.

– Угу.

– Нам категорически запрещено производить выборочную проверку грузов, поступающих из ЕС. – Он помолчал. – Европейского сообщества, – добавил он.

– Угу.

– Даже искать наркотики. – Он развел руками, как бы от безмерного удивления. – Мы можем действовать, в смысле искать, только если у нас есть соответствующая информация. А это зелье ввозят. Я в этом не сомневаюсь, но сделать ничего нельзя. Таможенные проверки теперь разрешены только при ввозе в страны Сообщества. А внутри – перевози куда вздумается.

– Зато меньше бумажной волокиты, – сказал я.

– Экономим тонны бумаги. Сотни тонн. На шестьдесят тысяч меньше всяческих бланков. – Положительная сторона дела несколько улучшила его настроение. – И времени меньше уходит, не то что дни, месяцы экономим. – Он поискал брошюру, нашел и пододвинул ее мне. – Здесь большинство существующих правил. Есть небольшие ограничения на перевозку спиртных напитков, сигарет и личных вещей. Скоро и того не будет. Но, разумеется, и пошлины, и ограничения на ввоз из-за пределов Сообщества существуют и будут существовать.

Я взял брошюру и поблагодарил его.

– Много времени уходит на валютные пересчеты, – сказал он. – Разные курсы в разных странах.

– Мне бы все же хотелось знать, – пробормотал я, – чего нельзя ввозить в эту страну из Европы и... чего нельзя отсюда вывозить.

Он поднял брови.

– Вывозить?

– Что-нибудь запрещенное к распространению. Он пожевал губами.

– Кое на что требуется лицензия, – сказал он. – Ваши водители нарушают закон?

– Вот это я и хотел бы знать.

Он взглянул на меня с большим интересом, как будто только что понял, что я пришел не из праздного любопытства.

– Ваши фургоны переправляются туда-сюда через Портсмут, не так ли?

– Иногда.

– И их никогда не обыскивают.

– Нет.

– И у вас есть необходимые разрешения, разумеется, перевозить животных через Ла-Манш?

– Для нас все это делает специальная фирма. Он кивнул. Немного подумал.

– Значит, если ваши фургоны перевозят других животных, кроме лошадей, мы об этом ничего не знаем. Надеюсь, ваши водители не возят кошек или собак? – В его голосе прозвучало беспокойство. – У нас ведь действуют карантинные законы, сами понимаете. Мы постоянно боимся бешенства.

– Ни разу не слышал, чтобы они привозили кошек или собак, – успокоил я его, – потому что, если бы они это делали, все бы об этом знали. В нашей деревне новости распространяются со скоростью света.

Он слегка оттаял. Лысеющий сорокалетний мужчина с белыми ухоженными руками.

– Между прочим, – заметил он, – благодаря прививкам за последние тридцать лет здесь никто не умер от бешенства, заразившись в Европе. Но все равно, нам здесь эта болезнь не нужна.

– Ясно. А для чего нужна лицензия?

– Много для чего. Вас, должно быть, интересуют ветеринарные лекарства. Для их перевозки вам каждый раз потребуется отдельная лицензия. Такую лицензию можно получить от Министерства сельского хозяйства и рыбного ветеринарного управления. Но мы не проверяем, что именно провозится через Портсмут. Проверка лицензий – прерогатива МСРХ.

МСРХ? А, Министерства сельского и рыбного хозяйства. Тут поневоле вспомнишь Джоггера.

– Хорошо, – сказал я, – а что еще нельзя ввозить или вывозить?

– Оружие, – ответил он. – При выезде обязательные проверки. Ищут огнестрельное оружие в багаже в аэропортах. Но при въезде – никаких проверок. Вы можете привезти хоть целый фургон оружия, и мы никогда ничего не узнаем. В странах Сообщества такое понятие, как контрабанда, исчезло начисто.

– Похоже на то.

– Ну, есть еще права на интеллектуальную собственность, – сказал он. – Имеется в виду нарушение патентных прав между государствами.

– Не думаю, чтобы моих водителей интересовала интеллектуальная собственность. Он улыбнулся одними губами.

– Боюсь, я не слишком вам помог.

– Напротив, вы были очень любезны, – заметил я, поднимаясь. – Отрицательные результаты зачастую полезнее положительных.

Однако, когда я возвращался назад в Пиксхилл с одинокой брошюрой об Общем рынке рядом на сиденье, я думал, что я как никогда далек от понимания, зачем кому-то понадобилось устраивать тайники под днищами моих фургонов. Если не для контрабанды, тогда для чего ?

Дома я сел в несчастное, изуродованное топором зеленое кресло и по очереди ввел в новый компьютер информацию с не зараженных вирусом дисков, затем, испытывая нетерпение и не дожидаясь уроков с компьютерным гением, я просмотрел имеющиеся инструкции и сообразил, что мне требуется сделать, чтобы расположить все данные, введенные в машину, в хронологическом и географическом порядке.

Я изучил по очереди, сам не зная зачем, что делал каждый водитель за последние три года. Надеялся обнаружить какую-то систему? Что-то такое, из-за чего стоило портить мои записи, если, конечно, это не работа брата Изабель. Вообще-то я сомневался, что это дело рук Поля, потому что он был просто бездельником, не отличающимся умом, да и Изабель никогда бы не разрешила ему играть на компьютере в конторе.

Система, которую я искал, безусловно была, но ничего нового я из нее не узнал. Каждый водитель чаще всего ездил на ипподромы, которые предпочитал тренер, на которого он обычно работал. Льюис, к примеру, регулярно ездил в Ньюбери, Ипсом, Гудвуд, Сандаун, Солсбери и Ньюмаркет, так как Майкл Уотермид любил престижные ипподромы. Еще он ездил туда, куда посылал своих лошадей Бенджи Ашер, а именно в Лингфилд, Фонтуедд, Чепстоу, Челтенгем, Уорик и Вустер. За границу он ездил тоже в основном для Майкла – в Италию, Ирландию или Францию.

Хотя скачки устраивались по всей Европе, английские тренеры редко посылали своих лошадей куда-нибудь, кроме Италии, Ирландии и Франции. Животных часто отправляли самолетом, и тогда их надо было везти в аэропорт, но Майкл предпочитал перевозить их в фургонах. Тем лучше для меня.

Чаще всех за границу ездил Найджел, но это прежде всего зависело от меня, так как я полагался на его выносливость. Харв ездил несколько раз, иногда сам решал, а иногда я его об этом просил. Льюис ездил десяток раз в качестве запасного водителя и конюха, чаще с племенными кобылами, чем на скачки.

Иными словами, информации было хоть отбавляй, но ничего странного я в ней не углядел, так что через час я выключил компьютер, не приблизившись к разгадке ни на йоту.

Я позвонил Нине, зная, что она в данный момент должна в своем фургоне возвращаться из Лингфилда.

– Позвоните мне, как вернетесь в Пискхилл, – коротко попросил я.

– Договорились.

Потом я позвонил домой Изабель. Ничего необычного за день не произошло, уверила она меня. Она предупредила Льюиса, что Нина едет за ним, так что все лошади Бенджи Ашера участвовали в тех забегах в Лингфилде, в которых были заявлены. Азиз и Дейв благополучно доставили кобыл в Ирландию. Харв и Фил, как выяснилось, возили в Вулвергемптон победителей, по каковому поводу было много радости. Все остальные водители также съездили без происшествий.

– Чудненько, – сказал я. – Да, еще... твой брат Поль”..

– Я запретила ему приходить ко мне на работу. – Голос ее звучал несколько виновато.

– Да, конечно, но... как он насчет компьютеров?

– Компьютеров?

Я рассказал ей о теории умельца насчет компьютерных игр.

– О, нет, – сказала она решительно. – Я никогда не подпускала его близко к компьютеру, да и, честно говоря, он и не знает, как следует вводить туда какие-либо данные.

– Ты уверена?

– На сто процентов.

Еще одну хорошую теорию на помойку.

– Не было ли кого-нибудь в ту пятницу, – спросил я, – кто мог бы вставить дискету в компьютер?

– Я все думала и думала... – Она замолчала. – Почему именно в прошлую пятницу?

– Или субботу, – сказал я. – Наш компьютерный гений считает, что мы подхватили вирус в эти дни.

– О Господи!

– Так ничего и не приходит в голову?

– Да нет. – Она была по-настоящему огорчена и встревожена. – Я так хотела бы вспомнить.

– Кто-нибудь из тех людей в списке оставался один в твоем офисе?

– Но... но... надо же, не могу вспомнить. Вполне вероятно, ведь кто бы мог подумать, что от этого будет какой-то вред. Я хочу сказать, что незнакомых людей не было, по крайней мере в моем офисе, и я не верю, что...

– Все в порядке, – перебил я. – Забудь.

– Да не могу я.

Не успел я положить трубку, как во двор въехал Сэнди Смит. Он направился к задней двери, на ходу снимая фуражку и пытаясь с помощью пятерни привести в порядок прическу.

– Входи, – пригласил я. – Виски?

– Я при исполнении, – неуверенно сказал он.

– А кто узнает?

Он утряс этот вопрос со своей совестью и попросил виски с водой. Мы уселись друг против друга за кухонный стол, и он настолько расслабился, что расстегнул китель.

– Я насчет Джоггера, – проговорил он. Круглое лицо его выражало беспокойство, брови нахмурены. – Насчет ржавчины.

Внезапно меня охватила тоска.

– Ну и что они обнаружили? – спросил я.

– Я слышал, – начал он, и я подумал, что иначе он и не мог сказать, – я... гм... неофициально слышал, что они обнаружили ржавчину и в яме, и на ее краях, только там она везде была перемешана с маслом и грязью. А ни того, ни другого не было в ране на голове Джоггера.

– Черт, – воскликнул я.

– Будут рассматривать это как убийство. Не говори, что я тебе рассказал.

– Конечно. И спасибо, Сэнди.

– Они тебя засыплют вопросами.

– Они уже засыпали меня вопросами, – сказал я.

– Они захотят знать, кто имел зуб на Джоггера.

– Я и сам хотел бы это знать.

– Я знал старину Джоггера многие годы, – сказал Сэнди. – У него не было врагов.

– С ним могло случиться то же, что и со мной вечером во вторник, – заметил я как бы между прочим, – когда я неожиданно приехал на ферму. Может, нас обоих трахнули по голове, чтобы мы не увидели... что-то такое... только Джоггер умер, и его пришлось положить в смотровую яму, чтобы создать видимость несчастного случая.

Сэнди задумчиво смотрел на меня.

– Что же такое происходит здесь, на ферме? – спросил он.

– Не знаю. Я, черт бы все побрал, понятия не имею, и от этого можно свихнуться.

– А Джоггер знал, как по-твоему?

– Возможно, он что-то обнаружил. И потому умер, а я вовсе не хочу, чтобы так было. Я просто молился в душе, чтобы это был несчастный случай.

– И с самого начала ты подозревал, что это убийство. – Он рассеянно почесал шею. – Что такое Джоггер имел в виду, говоря о расческах под твоими фургонами? Мои коллеги сильно интересуются.

– Сейчас покажу, – сказал я. – Пойдем в гостиную.

Мы прошли в мою разрушенную гостиную, и я повел его туда, где я оставил коробку, которую Джоггер нашел под девятиместным фургоном неделю назад.

Я подвел Сэнди к этому месту, но коробки там не было.

– Странно, – сказал я. – Она тут и лежала, на газете.

– Что лежало?

Я описал ему ящик для денег: серый, металлический, ничем особо не пахнущий внутри, пустой, с круглым светлым пятном в том месте, где он держался на магните, а в остальном весь снаружи в грязи и смазке. Добавил, что Джоггер его открыл.

Мы с Сэнди поискали его среди общей разрухи в гостиной.

Никакого ящика мы не обнаружили.

– Когда ты его в последний раз видел? – спросил Сэнди.

– Во вторник, скорее всего. Я показывал его сестре. – Я нахмурился. – Когда тут поорудовали, я не догадался посмотреть, на месте ли он.

Он ответил, что это вполне понятно, и спросил, не пропало ли еще чего.

– Не думаю.

– Джоггер говорил “расчески”. Во множественном числе. Значит, должны быть еще.

– Он обнаружил контейнеры еще под двумя фургонами, но они, как и этот, были пусты.

– В прошлую субботу в кабаке все слышали, как он болтал об этом. Я что хочу сказать, не может быть, чтобы его убили, чтобы заставить молчать. Он уже успел все рассказать.

– Более того, – заметил я, – Дейв, Харв и Бретт тоже видели ящик в этой комнате, сразу как Джоггер снял его с фургона. Он стоял тогда на столе, на виду. На пол я его переставил позже.

– У тебя должна быть какая-то идея насчет того, для чего он, – сказал Сэнди, в котором полицейский начал брать верх, несмотря на то что мы находились с ним по одну сторону баррикады.

– Мы думали о наркотиках, ты об этом? Обсуждали это с Джоггером и Харвом. Но наркотики сами по себе не возникают. Кто-то должен их поставлять. Мы с Харвом не думаем, что кто-то из наших водителей занимается наркотиками. Я хочу сказать, что были бы какие-то признаки. Много денег, к примеру. Мы бы заметили.

– А почему ты мне об этом не рассказал в прошлый вторник? – Тон его все еще был подозрительным. – Я так понимаю, ты должен был сказать.

– Я хотел сам выяснить, что происходит. Я и сейчас хочу того же, но какие уж у меня шансы, если убийство расследуется. Признайся, стоит только твоим коллегам заинтересоваться контейнерами под фургонами, и – привет, никто к ним больше не прикоснется. Я же хотел, чтобы все осталось как было, молчать и ждать. Я умолял Джоггера держать язык за зубами, но против пива он устоять не мог. Боюсь, он сказал лишнее. Боюсь, он все разболтал и распугал всю рыбу, которую мы надеялись поймать. Я так надеялся, что он промолчит. Но твои коллеги вспугнут преступника раз и навсегда, и я так никогда и не узнаю... Вот почему я ничего не сказал тебе, ты ведь сначала полицейский, а потом уже друг, тебе совесть не позволила бы промолчать.

– Здесь ты прав, – медленно проговорил он.

– Сегодня пятница, – сказал я. – Как долго ты сможешь молчать насчет того, что я тебе сегодня рассказал?

– Фредди... – Вид у него был несчастный.

– До понедельника?

– О, черт. Что ты собираешься за это время сделать?

– Найти кое-какие ответы.

– Надо еще знать правильные вопросы, – заметил он.

Он не пообещал мне молчать хотя бы какое-то время, и я не стал нажимать на него. Он поступит так, как позволит ему его совесть.

Он застегнул китель на своей объемистой фигуре. Сказал, что, пожалуй, поедет. По дороге к двери он прихватил свою фуражку и надел ее, так что к машине он подошел при полном параде, настоящий неподкупный полицейский при исполнении своих обязанностей.

Я вылил остатки виски из его стакана в раковину и от души пожелал, чтобы наша дружба не исчезла так же легко.




Глава 11


Когда позвонила Нина и сказала, что она вернулась, я поехал на ферму, где она, зевая, заправляла баки.

Льюис уже закончил уборку фургона и ставил его на привычное место, Харв и Фил еще не вернулись, так как путь до Вулвергемптона неблизкий, но все остальные фургоны, перевозившие кобыл, кроме машины Азиза, уехавшего в Ирландию, были на месте.

Льюис просунул свой журнал в прорезь для писем и коротко рассказал мне, что он благополучно довез свою пару до мистера Ашера и что ему пришлось помогать старшему конюху седлать лошадей, потому что все остальные конюхи мистера Ашера делать этого не умели, а Нина сказала, что у нее нет с собой, подходящей одежды. Как я понял, он был не слишком высокого мнения о Нине потому, что она оставила много работы на его долю. Пожалуй, зря, с некоторым злорадством подумал я, она так разорялась утром по поводу фотографий младенца.

Нина отвела фургон на мойку и взялась за шланг. Глядя на ее старые джинсы, некрасивый свитер и выбившиеся пряди волос, я понял, почему ей не хотелось показываться на людях, да и кроме того, кто-нибудь из толпы на ипподроме вполне мог ее узнать и начать задавать ненужные вопросы.

Льюис уехал. Я подошел к Нине и предложил вычистить за нее фургон, если она в свою очередь сделает кое-что для меня. Она с облегчением вздохнула и спросила:

– А если Харв приедет?

– Что-нибудь придумаю.

– Ладно. А мне что делать?

– Возьмите новые салазки и посмотрите, нет ли каких контейнеров над баками с горючим. Она удивилась.

– А я думала, Джоггер все осмотрел и нашел только три.

– Действительно, – ответил я, – он сказал мне о трех. Но я совсем не уверен, что он заглядывал под другие фургоны. Хочу проверить.

– Идет, – согласилась она. – А почему вы сами не посмотрите?

– Особые причины.

Она с интересом посмотрела на меня, но ничего не сказала, просто взяла салазки из сарая и методично начала осматривать фургоны. Я закончил уборку и снаружи и внутри и поставил фургон куда положено. Потом присоединился к ней у дверей конторы.

– Что ж, – сказала она, стряхивая грязь с локтей, – еще один есть, под фургоном Льюиса, тоже пустой. Льюис! Значит, мы сегодня возили два пустых контейнера в Лингфилд, но я все время находилась рядом. Льюису это не понравилось, но он вполне был в состоянии единолично помочь старшему конюху седлать лошадей, я ему была без надобности. Тем не менее он теперь занес меня в черные списки. – Было непохоже, что это обстоятельство ее сильно расстроило. – Никто к фургонам не подходил, могу поклясться. И днища никого ни в малейшей степени не интересовали.

Я немного подумал.

– Льюис в своем фургоне катил во Францию, когда Джоггер обнаружил второй и третий контейнеры. Он уехал в пятницу и вернулся около двух утра во вторник.

– Ну так, значит, Джоггер ничего не знал про этот Контейнер. Когда Льюис вернулся, он уже был мертв.

Во двор въехал Харв, разгоняя светящимися фарами спускающиеся сумерки.

– Хотите, посмотрю под фургоном Харва? – предложила Нина.

– При случае. И под другими, которые мы пропустили.

– Хорошо. – Она опять зевнула. – Завтра я куда еду?

– Изабель записала вам поездку в Лингфилд.

– А, ну ладно... по крайней мере, дорогу знаю. Я спросил с безразличным видом:

– Даже не знаю, где вы живете. Вам далеко сюда ездить?

– Около Стоу на Уолде, – ответила она. – Час езды.

– Далековато. Гм... что, если я угощу вас ужином где-нибудь по дороге домой?

– Так я для ужина не одета.

– Тогда в пабе?

– Согласна. И спасибо.

Я направился к Харву, который заправлял баки своего фургона, и нашел его в прекрасном настроении. Жеребец, которого он возил в Вулвергемптон, пришел первым, а он к тому же на него поставил. Конюх, сопровождавший лошадь, уверил его, что это верняк. Как ни странно, на этот раз он не ошибся.

Когда он кончил заправляться, я попросил его зайти в контору и посмотреть график на следующий день Я заметил, как Нина воспользовалась случаем и исчезла под фургоном Харва.

Мы обсудили график, который был, к нашему общему удовольствию, вполне насыщенным. Сам он должен был ехать в Чепстоу, один из его самых любимых маршрутов.

– Здорово, – сказал он, а я рассказал ему, как Бенджи Ашер забыл отправить лошадей на барьерные скачки. – Ума не приложу, как ему удается выигрывать, – сказал он. – Поверь мне, ему дьявольски везет. Прошлым летом в тех скачках, в которых он участвовал, постоянно снимали по три лошади. Помнишь, в Пиксхилле ходила какая-то зараза. Так в этих классических скачках чаще всего участвуют только пять-шесть лошадей, так что мистер Ашер обожает в них выигрывать. Он выиграл кубок Честера в прошлом году, имея всего двух противников. Я точно знаю, сам возил победителя, если помнишь.

Я кивнул.

– Он всегда старается выставлять своих лошадей в тех скачках, где очень мало участников, – согласился я. – Я сам выигрывал для него в скачках, где участвовали всего две-три лошади, по большей части трехмильных с препятствиями.

– И еще он выжимает из бедняг все, что можно, – неодобрительно добавил Харв. – Похоже, ему плевать, если они к финишу охромеют.

– Хромые не хромые, а кругленькую сумму он огребает.

– Ты можешь шутить сколько хочешь, – запротестовал Харв, – только он все равно поганый тренер.

– Нам нужно привезти его жеребца из Италии на следующей неделе, – напомнил я. – Изабель уже подготовила бумаги и договорилась о переправе.

– Жеребец-то загнанный, – фыркнул Харв.

– Вообще-то, да.

– Кто поедет?

– А кого ты предлагаешь? Он просил Льюиса и Дейва.

Харв пожал плечами.

– Можно сделать, как он просит.

– Я тоже так думаю.

Во дворе Нина вылезла из-под фургона и отрицательно покачала головой.

– Ты помнишь, – спросил я Харва, – тот кассовый ящик, что Джоггер нашел под девятиместным фургоном? Как ты думаешь, для чего он?

– Да я об этом не думал, – честно признался он. – Джоггер ведь еще пару нашел и тоже пустые? Что бы там ни было, все уже в прошлом. – Тон был беспечный. – Бедняга Джоггер.

Поскольку Сэнди поведал мне неофициально, что теперь смерть Джоггера считается убийством, я ничего Харву не сказал. Рано или поздно и так все узнают. Мы с Харвом вернулись к его фургону, откуда нам хорошо была видна спина Нины, направляющейся к сараю.

– Работенка-то ей не по плечу, – беззлобно заметил Хари. – Безусловно, водитель она классный, но Найджел сказал, быстро устает.

– Так она временно. Еще на неделю, если, конечно, никто больше не свалится с гриппом.

Вернулся еще один фургон из Вулвергемптона. Я оставил Харва заканчивать трудовой день и последовал за машиной Нины, которая как раз выезжала из ворот. Через полмили она остановилась, подошла ко мне и предложила поужинать в маленьком ресторанчике, мимо которого она проезжала каждый день. Так что тридцатью минутами позже мы уже парковали машины на стоянке у ресторана, где можно было вкусно и недорого поесть и куда редко заглядывали выпивохи.

Она распустила и причесала волосы и подкрасила губы, так что ужинал я с Ниной, выглядевшей куда моложе и на полпути к оригиналу. Народу было много, крошечные столики тесно составлены. Мы заказали бифштекс с жареным луком, графин домашнего красного вина и сыр на десерт.

– Надоело есть только то, что полезно, – заметила Нина, для которой проблемы веса, судя по всему, не существовало. – А вы голодали в бытность жокеем?

– Жареная рыба и салаты, – кивнул я.

– Возьмите масло, – сказала она с улыбкой, пододвигая ко мне серебряный пакетик с маслом. – Обожаю полуфабрикаты. Дочь меня презирает за это.

– Шоколадный торт? – предложил я, протягивая ей меню.

– Нет, до этого я еще не дошла.

Мы с удовольствием, не торопясь, выпили кофе. Я рассказал ей, что полиция пришла к выводу, что Джоггера убили, так что у меня всего несколько часов, чтобы во всем разобраться, пока они снова не нагрянут.

– Вы несправедливы к полиции, – заметила она.

– Возможно.

– Я согласна, что до разгадки так же далеко, как и вначале.

– Сэнди Смит говорит, – сказал я, – что самое главное – задать правильные вопросы.

– Именно?

– В том-то все и дело.

– Придумайте хоть один, – предложила она улыбаясь.

– Идет, – согласился я. – Что вы думаете об Азизе?

– Что? – удивленно переспросила она. Похоже, я застал ее врасплох.

– Он странный, – заметил я. – Не знаю, каким образом он может быть причиной моих несчастий, но он появился у меня на следующий день после смерти Джоггера, и я взял его вместо Бретта, ” потому что он говорит по-французски и по-арабски и работал в гараже. Но сестра утверждает, что он чересчур умен для водителя, а я привык доверять сестре. Так почему он у меня работает?

Она спросила, откуда сестра знает Азиза, и я рассказал о том дне, когда он перевозил старых лошадей, и о поездке с Лиззи в аэропорт на следующее утро.

– В тот вторник, ночью, меня сбросили с причала в Саутгемптоне. Откуда мне знать, что Азиз не приложил к этому руку?

– Да нет, – запротестовала она. – Уверена, он тут ни при чем.

– Откуда такая уверенность?

– Ну, просто... он такой жизнерадостный.

– И бандиты умеют улыбаться.

– Только не Азиз, – сказала она.

Честно говоря, в глубине души я был согласен с Ниной. Может, он и бродяга, но не бандит. Тем не менее кто-то из моего окружения был бандитом, и я бы очень хотел знать кто.

– Кто убил Джоггера? – спросила она.

– На кого бы вы поставили? – спросил я.

– На Дейва, – сказала она без колебаний. – Он способен на насилие, только скрывает это от вас.

– Да, мне говорили. Но нет, не Дейв. Слишком давно его знаю. – Я и сам слышал сомнение в своем голосе, невзирая на всю мою уверенность. – Дейв не знал о контейнерах под днищами фургонов.

– Можно улыбаться по-мальчишески и быть бандитом.

Несмотря ни на что, я рассмеялся и мне стало почему-то намного легче.

– Полиция разыщет убийцу Джоггера, – сказала Нина, – все ваши беды кончатся, я уеду домой, и на всем можно будет поставить точку.

– Я не хочу, чтобы вы уезжали.

Я произнес эти слова не подумав и удивился не меньше ее. Она задумчиво посмотрела на меня, безусловно понимая, что скрывалось за ними.

– Это у вас от одиночества, – сказала она медленно.

– Мне хорошо одному.

– Верно. Как и мне.

Она допила кофе и решительно вытерла губы салфеткой.

– Пора. – Она встала. – Спасибо за ужин. Я заплатил по счету, и мы пошли к машинам, нашим верным рабочим лошадкам.

– Спокойной ночи, – негромко произнесла она. – До утра. – Она легко забралась в машину. – Спокойной ночи, Фредди.

– Спокойной ночи.

И она уехала, умиротворенная и дружелюбная, не больше. Я не знал, почувствовал ли я облегчение или нет.



* * *



Среди ночи я внезапно проснулся. В голове звучал голос Сэнди: “Надо еще знать правильные вопросы”.

Мне пришел в голову вопрос, который я должен был задать, но не сделал этого. Завтра утром первым делом и задам его.

Завтра утром первым делом меня разбудил телефонный звонок Мэриголд. Терзая мои барабанные перепонки своим оглушительным голосом, она немедленно перешла к делу.

– Не нравится мне твой приятель Петерман. Хотелось бы посоветоваться. Не мог бы ты приехать? Скажем, часиков в девять?

– Угу. – Я с трудом выкарабкивался из глубин сна, пытаясь сообразить, что к чему. – Да, Мэриголд. В девять. Хорошо.

– Ты что, пьян? – спросила она.

– Нет, просто не могу проснуться. В постели, и глаз еще не открывал.

– Так ведь уже семь, – резко заметила она. – Уже полдня прошло.

– Сейчас приеду, – пробормотал я, пытаясь положить трубку на рычаг.

– Хорошо, – услышал я ее голос с некоторого расстояния. – Прекрасно.

Спать хотелось ужасно, так и тянуло снова завалиться в постель. Только сознание того, что я так и не задал самый важный вопрос, заставило меня вылезти из постели и направиться в ванную комнату.

Суббота. Кофе. Кукурузные хлопья.

Все еще плохо соображая, я протопал в хаос моей гостиной и включил компьютер Все работали нормально. Я вызвал на экран те данные о водителях, которые Изабель снова ввела в компьютер Все коротко, сжато: имена, адреса, даты рождения, ближайшие родственники, номера водительских удостоверений, поездки за последнюю неделю, количество часов за рулем.

Были там данные и о Нине: ее адрес и возраст – сорок четыре года.

На девять лет старше меня. Точнее, на восемь с половиной. Я выпил еще чашку горячего кофе и задумался, много ли значит такая разница в возрасте.

Я ответил один за другим на четыре телефонных звонка, приняв заказ, внеся поправки и согласившись еще на одну поездку, и внес все данные в компьютер для Изабель, которая обычно работала в конторе каждую субботу с восьми утра до полудня. Без десяти восемь она сама мне позвонила и сообщила, что пришла, после чего я с облегчением переключил телефон на ферму.

Сам я тоже отправился туда, чтобы посмотреть за началом работы и разобраться в возможных неурядицах. Однако Изабель и Харв держали все под контролем.

Нина (сорок четыре года) приветливо мне улыбнулась и отправилась готовиться к поездке в Лингфилд.

Выглядела она так же решительно непривлекательно, как и раньше. Харв, Фил и остальные ходили в столовую и обратно, потягиваясь, забирали путевые листы и слегка флиртовали с Изабель Обычное субботнее утро. Еще один день скачек. Двадцать четыре часа жизни.

К половине девятого большая часть фургонов разъехалась. Я пошел к Изабель, которая печатала исправленный дневной график, пользуясь в основном тем, что я ввел в компьютер дома.

– Как дела? – спросил я без особого интереса.

– Все кувырком, – ответила она, довольно улыбнувшись.

– Хочу попросить тебя кое-что вспомнить.

– Валяй. – Она продолжала печатать, глядя на экран.

– Гм... – сказал я, – прошлым августом... – Я помолчал, дожидаясь, когда она обратит на меня внимание.

– Что прошлым августом? – переспросила она безразлично, продолжая печатать. – Тебя прошлым августом не было.

– Да, я знаю Когда меня не было прошлым августом, что нашел Джоггер в смотровой яме?

Она перестала печатать и с изумлением воззрилась на меня – Что ты сказал? – спросила она.

– Что нашел Джоггер в смотровой яме? Что-то мертвое. Что он нашел мертвое в яме?

– Но Джоггер... он был в яме мертвый, так ведь?

– В прошлое воскресенье в яме был мертвый Джоггер Но в августе в прошлом году он, судя по всему, нашел что-то другое мертвое, мертвый крестик, так он сказал, но ведь это полная чепуха. Не можешь вспомнить, что он нашел? Он кому-нибудь говорил? Тебе, например?

– О! – Напряженно думая, она сморщила лоб и подняла брови. – Что-то смутно припоминаю, но это был какой-то пустяк, не стоило тебе говорить.

– Так что он нашел?

– Думаю, кролика.

– Кролика?

– Ага. Мертвого кролика. Он еще сказал, что на нем было полным-полно личинок или чего-то еще, и он выбросил его в помойку. И все.

– Ты уверена ? – с сомнением спросил я. Она кивнула.

– Он не знал, что с ним делать, и выбросил.

– Я имею в виду, ты уверена, что это был кролик?

– Вроде бы. Я его не видела. Джоггер сказал, что он, наверное, спрыгнул в яму, а уж выбраться не смог.

– Разумеется, – согласился я. – Не помнишь, в какой день это было?

Она решительно покачала головой.

– Если ты не можешь вспомнить, значит, тебя в тот день не было.

Она машинально повернулась к компьютеру, и на лице ее появилась знакомая уже досада.

– Может, в тех данных, что пропали, и было что-то, только вряд ли я вводила такую ерунду.

– А Джоггер показывал кому-нибудь этого кролика?

– Да не помню я. – По ее лицу было видно, что она не придает всему этому никакого значения.

– Ну ладно. Все равно спасибо, – сказал я.

Она бесхитростно улыбнулась и снова повернулась к экрану.

> Крестики, подумал я. Кролики. Крестики и нолики – кролики.

Как там Джоггер сказал? “Займись этими крестиками. Я нашел одного мертвого в яме прошлым августом, и на нем кишмя кишело”.

Единственные кролики, о которых я знал и которых он мог иметь в виду, принадлежали детям Уотермидов. Но если даже один из них и убежал и как-то попал в яму, то вряд ли на нем могло быть полно личинок, если, конечно, он не провалялся в яме несколько дней, пока Джоггер его обнаружил. Ничего такого важного в этом на первый взгляд не было... но Джоггер посчитал это достаточно важным, чтобы сообщить мне семь месяцев спустя, хоть и совершенно нечленораздельно.

Я взглянул на часы. Около девяти. Что-то я должен был сделать в девять часов? Я вспомнил, как, полусонный, договаривался с Мэриголд.

Сказав Изабель, чтобы в случае необходимости она связалась со мной по портативному телефону, я отправился к Мэриголд.

Она была во дворе и, завидев меня, быстро подошла, неся с собой миску с орехами для лошадей.

– Не вылезай, – скомандовала она. – Поедем посмотрим на Петермана.

Следуя ее указаниям, я проехал по неровной травянистой дороге к дальнему выгону за домом. Выгон спускался к ручью и был окружен плотным кольцом ив, в тени которых старые лошади могли прятаться в жаркую погоду.

Однако Петерман стоял у ворот и выглядел ужасно. Он было протянул морду к ладони Мэриголд за орехами, но тут же отвернулся, как будто его обидели.

– Видишь? – спросила она. – Не ест.

– А что за орехи? – спросил я. Она назвала обычный вид, который пользовался большой популярностью.

– Все лошади их любят, все до одной. Я с удивлением посмотрел на Петермана.

– Что ж тогда с тобой, а? Мэриголд нерешительно сказала:

– Я позвонила моему ветеринару еще по Солсбери; но он сказал, что старику просто надо привыкнуть. Я опять пришла сюда вчера вечером, ты ведь помнишь, какой вчера был солнечный вечер? Заходящее солнце освещало коня, и их было видно.

– Кого их?

– Клещей.

Я молча смотрел на нее.

– Клещи кусаются, – объяснила она. – В этом, наверное, все дело. Полчаса назад я позвонила Джону Тигвуду и попросила что-нибудь сделать, но он сказал, что такого не может быть, все ерунда, и что ты, Фредди, во вторник вызывал ветеринара, когда лошадей привезли в Пиксхилл, и настоял, чтобы их осмотрели, и ветеринар нашел, что лошади в полном порядке, и подписал соответствующий документ, который он может мне показать, если я пожелаю. Честно, мне так не понравился его тон, что я чуть не сказала, чтобы он забрал животное обратно, но тут я вспомнила, что уже вызвала тебя, и еще я знала, что ты хотел, чтобы за старичком хорошо присматривали... Я и решила подождать тебя и спросить, что ты думаешь по этому поводу. – Она остановилась и перевела дыхание. – Так что ты думаешь?

– Гм... а где вы видели клещей?

– На шее.

Я уставился на шею Петермана, но не смог разглядеть ничего, кроме его плотной зимней шерсти. Потеплеет, и он сбросит большую ее часть, оставшись в прохладной летней одежке.

– Как они выглядели? – спросил я у Мэриголд.

– Малюсенькие и коричневые. Такого же цвета, как и шерсть. Я бы их никогда не заметила, если бы не солнце, да еще один зашевелился.

– Много?

– Не знаю, семь или восемь. Плохо было видно.

– Но, Мэриголд...

– Думаешь, я свихнулась? А как насчет пчел?

– Пчел, Фредди, пчел, – сказала она нетерпеливо. – Varroa jakobonsi.

– Начните сначала, – попросил я.

– Клещи водятся и на пчелах, – сказала она. – Они их не убивают, просто сосут кровь, и пчелы не могут летать.

– Не знал, что у пчел есть кровь.

Она одарила меня испепеляющим взглядом.

– Мой брат в вечной панике по этому поводу. Он выращивает фрукты, а деревья не плодоносят, потому что пчелы слишком слабы и не опыляют их.

– А, понял.

– Так что он их окуривает табачным дымом.

– Ради Бога...

– Дым от трубочного табака – единственное, что действует на этих клещей. Если вы направите табачный дым в улей, все клещи сразу дохнут.

– Угу, – кивнул я. – Очень интересно. Но какое это имеет отношение к Петерману?

– До чего же ты медленно соображаешь, – укорила она меня. – Клещи – разносчики болезней, верно? С Петермана они могут перебраться на моих двухлеток. Я ведь не могу рисковать, правильно?

– Нет, – медленно сказал я, – не можете.

– Так что пусть Джон Тигвуд говорит что хочет, я этого старого коня держать здесь не буду. Извини, Фредди, но тебе придется подыскать ему другой дом.

– Я так и сделаю, – согласился я.

– Когда?

Я подумал о ее великолепных лошадях и моем собственном намерении вечно возить их на скачки, где бы они побеждали.

– Я отведу его к себе домой, – сказал я. – За домом есть небольшой садик, пусть он пока там постоит. Затем я вернусь за машиной. Годится?

Она одобрительно кивнула.

– Ты хороший парень, Фредди.

– Мне очень жаль, что я доставил вам столько беспокойства.

– Надеюсь, ты меня понимаешь.

Я уверил ее, что да, понимаю. Я вернулся назад по травянистой дороге к ней во двор, где она дала мне уздечку для Петермана, а потом за руку подвела к дверям конюшни и разрешила полюбоваться на ее главную радость и гордость – трехлетнего жеребца, который, если все пойдет хорошо, будет соревноваться за приз в 2000 гиней и на дерби с уотермидовским фаворитом, Иркабом Алхавой. У нее, как и у Майкла, глаза светились возбуждением и безумной надеждой.

– Так что позаботься о Петермане, – напомнила она.

– Конечно, – заверил я, целуя ее в щеку. Она кивнула. Я готов был удавить Джона Тигвуда за то, что он поставил меня в такое неудобное положение, хотя, по справедливости, он и не был виноват, поскольку я сам попросил Мэриголд взять именно Петермана.

Сокрушаясь по поводу своего невезения, я вернулся на выгон, надел уздечку на своего старого приятеля и повел его из всей этой идиллии вдоль по дороге по направлению к значительно меньших размеров лужайке, огороженной стеной, у меня за домом.

– Только не лопай эти чертовы нарциссы, – сказал я ему.

Он печально посмотрел на меня. Когда я снял уздечку и собрался уходить, я заметил, что и трава его не интересует.

Я забрал свой “Фортрак” со двора Мэриголд и снова поехал домой. Петерман все еще стоял там же, где я его оставил, и выглядел совершенно потерянным. Нарциссы были целы. Не знай я, что нельзя наделять животных человеческими эмоциями, я бы сказал, что он находится в депрессии. Я принес ему ведро воды, но и пить он не стал.

В голову мне то и дело приходили самые неожиданные мысли, как будто отдельные участки моего мозга до сего времени спали, а тут вдруг проснулись. Я уселся перед компьютером в разрушенной гостиной и снова сверился с инструкцией, прежде чем начать просматривать информацию на уцелевших дискетах.

Я припомнил, что, анализируя информацию о поездках водителей, я не выводил на экран данные по самому Джоггеру. Но когда я это сделал, то узнал мало нового, так как Джоггер садился за руль крайне редко, всего раз десять за прошлый год, и почти каждый понедельник во время банковских каникул, то есть в те дни, когда по всей стране устраивались скачки и нам всегда не хватало водителей.

Я почесал нос, немного подумал и принялся выводить на экран данные по всем фургонам, один за другим, узнавая их по номерным знакам.

Колонки на экране выглядели совсем по-другому: та же информация, но в другом ракурсе, совсем как случай с Мэриголд, позволивший ей разглядеть дотоле невидимых клещей.

Под каждым номерным знаком шел перечень данных из истории того или иного фургона: даты, поездки, цели поездок, фамилии водителей, количество часов работы двигателей, показания спидометра, графики техобслуживания, грузоподъемность, объем баков, количество израсходованного горючего за каждый день.

После напряженных раздумий, частого заглядывания в инструкцию и ряда неудачных попыток мне удалось найти данные по техническому обслуживанию, выполненному Джоггером в прошлом августе. На этот раз я расположил всю информацию в хронологическом порядке и получил данные относительно того, когда и какая работа была проделана с тем или иным фургоном.

Я прослеживал день за днем того летнего месяца жизни Джоггера, и здесь-то я и наткнулся на него, на “мертвого крестика”.

Десятое августа. Номерной знак фургона, который обычно водит Фил. Смена масла в смотровой яме. Воздух из воздушных тормозов спущен. Тормозные компрессоры проверены. Произведена смазка. В конце замечание, сделанное и позабытое Изабель: “Джоггер сказал, из фургона в яму вывалился дохлый кролик. На нем полно клещей. Выброшен на помойку”.

Я долго сидел, уставившись в пространство. Спустя некоторое время я вернулся назад и снова вызвал на экран данные по фургону Фила. Мне хотелось узнать, где он был восьмого, девятого или десятого августа.

Мой верный помощник поведал мне, что в эти дни Фил свой фургон не водил. Он сидел за рулем совсем другого фургона, старого, который, помнится, я позже продал.

О чем же говорят данные по фургону Фила? Седьмого августа тот фургон, который сегодня водит Фил, направился во Францию с двумя рысаками Бенджи Ашера. Они были заявлены на скачках восьмого в Канью-сюр-Мар на берегу Средиземного моря и вернулись в Пиксхилл девятого.

За рулем фургона в этой поездке сидел Льюис. По сути дела, в прошлом году Льюис чаще всего и водил этот фургон. Теперь, подумав, я это ясно вспомнил. Я перевел его на новый сверкающий шестиместный фургон осенью, когда продал старый. Я хотел, чтобы лошади Ашера и Уотермида перевозились с максимальным комфортом. В этом фургоне в сентябре он возил в Донкастер победителя классических скачек, принадлежащего Майклу.

Приблизительно в четверть одиннадцатого я позвонил в Эдинбург.

– Куипп слушает, – отозвался приятный чисто английский голос, ничего шотландского.

– Гм... простите, что беспокою, – сказал я, – но не могли бы вы мне помочь найти Лиззи, мою сестру? После очень короткой паузы он спросил:

– Вы кто, Робин или Фредди?

– Фредди.

– Подождите.

Я подождал и услышал, как он прокричал: “Лиз, тут твой брат Фред...”, а потом в трубке раздался ее слегка взволнованный голос:

– Что-нибудь с головой?

– Что? Да нет. Разве что медленно и плохо соображаю. Послушай, Лиззи, у тебя там нет никого, кто бы знал что-нибудь про клещей?

– Клещей ?

– Ну да, такие мелкие и кусачие.

– Ради всего святого...

Она передала профессору Куиппу мою просьбу, и он снова взял трубку.

– Какие клеши? – поинтересовался он.

– Именно это я и хочу узнать. Они живут на лошадях и... этих... кроликах.

– У вас есть экземпляры?

– У меня конь в саду, так на нем, наверное, есть. После паузы трубку снова взяла Лиззи.

– Я тут пыталась объяснить Куиппу, что у тебя сотрясение мозга.

– Сейчас, слава Богу, все на месте.

– Так тогда что это за конь в саду?

– Петерман. Один из тех стариков, что перевозили в прошлый вторник. Серьезно, Лиззи, спроси своего профессора, где бы мне проконсультироваться насчет клещей. У нас тут, в Пиксхилле, слишком много лошадей стоимостью по несколько миллионов каждая, чтобы можно было шутить с клещами, разносчиками болезней.

– О Боже!

После трех минут молчания я снова услышал голос профессора Куиппа:

– Вы слушаете?

– Да.

– У меня есть приятель, специалист по клещам. Он спрашивает, не могли бы вы доставить ему несколько экземпляров?

– Вы хотите сказать... погрузить Петермана в фургон и привезти в Эдинбург?

– Тоже способ, я полагаю.

– Конь очень старый, еле стоит на ногах. Лиззи скажет, она видела. Он вряд ли выдержит путешествие.

– Я вам перезвоню, – сказал он.

Я остался ждать. Мой “Ягуар” и вертолет Лиззи все еще стояли во дворе. Такие быстрые машины, и теперь никакой от них пользы.

Куипп перезвонил довольно быстро.

– Лиззи сказала, что, если вы говорите, что дело срочное, значит, так оно и есть.

– Очень срочное, – подтвердил я.

– Хорошо. Тогда прилетайте сюда на самолете. Мы вас встретим в Эдинбурге, в аэропорту. Скажем, в час. Устроит?

– Да, но... – начал я.

– Разумеется, лошадь вам с собой не захватить, – резонно заметил Куипп. – Привезите только клещей.

– Да я их практически и увидеть не могу.

– Естественно. Они очень малы. Используйте мыло.

Бред какой-то.

– Намочите кусок мыла, – продолжил Куипп, – и потрите им коня. Если обнаружите на мыле коричневые точки, будьте уверены, это клещи.

– Но они не погибнут?

– Мой приятель сказал, что, может, и нет, если вы поторопитесь, хотя вообще это не имеет значения. Да, кстати, привезите на анализ и кровь вашего животного.

Я уже было открыл рот, чтобы сказать, что потребуется не меньше часа, чтобы вызвать ветеринара, как вмешалась Лиззи:

– У меня в ванной, в шкафчике, есть игла и шприц. Остался еще с тех времен, когда я жила дома. Помнишь мою аллергию? Воспользуйся им. Я его увидела, когда была у тебя.

– Но, Лиззи...

– Пойди и сделай, – приказала она, а голос Куиппа добавил;

– Будем ждать вас дневным рейсом. Позвоните, если задержитесь.

– Хорошо, – ответил я как в тумане и услышал щелчок на другом конце провода. Да, это тебе не рассеянный ученый. Вполне подходит Лиззи.

Мне не хотелось даже думать, как прореагирует Петерман, когда я начну втыкать в него иглы. Я поднялся наверх, в маленькую розово-золотую ванную комната у Лиззи и обнаружил шприц там, где она и сказала, в шкафчике с зеркальной дверцей. Одноразовый шприц был в матово-белом пакетике и казался слишком миниатюрным, чтобы он мог годиться для лошадей. Однако так велела Лиззи, поэтому я взял его, схватил кусок мыла, намочил и направился в сад к старику Петерману.

Он пребывал в полной прострации. Я слегка придержал его за гриву, нашел на шее вену и мягко всадил в нее иглу. Он даже не вздрогнул, как будто ничего и не почувствовал. Выяснилось, что мне по неопытности потребуются две руки, чтобы набрать в шприц кровь, но он все равно остался стоять неподвижно, как во сне. Маленький шприц быстро наполнился красной жидкостью. Я выдернул иглу, отложил шприц в сторону, взял мыло и потер им голову и шею Петермана. Я не поверил своим глазам, когда после нескольких движений обнаружил на белой поверхности мыла легко различимые коричневые точки.

Петерман все так же безразлично стоял, пока я упаковывал мои трофеи в мягкую бумагу, а затем в полиэтиленовую сумку, которую захватил на кухне. Я машинально поднял руку, чтобы потрепать старика по шее в знак благодарности, но внезапно замер. А что, если я при этом перенесу клещей на себя? А вдруг это уже произошло? К чему эго может привести? Я и не подумал надеть перчатки. Пожав плечами и так и не погладив моего старого приятеля, я пошел на кухню, вымыл руки и через пять минут уже катил в направлении аэропорта Хитроу.

Из машины я позвонил Изабель.

– Куда ты едешь? – переспросила она.

– В Эдинбург. Будь лапочкой и переключи до моего возвращения все телефоны на себя. За отдельную плату, разумеется.

– Ладно. Когда ты вернешься?

– Через пару дней. Я буду позванивать. Мне повезло, и я добрался до аэропорта без помех, поставил машину на временную стоянку и успел купить последний билет на самолет, улетающий в полдень. Правда, пришлось побегать. Моим единственным багажом был полиэтиленовый мешок и пакет из сейфа с деньгами. Одет я был в джинсы и теплый свитер, который обычно ношу на работе. Остальная публика в самолете щеголяла огромными белыми шарфами и громко распевала веселые песни, сопровождая пение самыми непристойными жестами. Жить становилось все труднее. Я поставил пакет на колени и весь час до приземления проспал. “

Лиззи встречала меня в аэропорту вместе со смуглым безбородым мужчиной, больше похожим на инструктора по горным лыжам, чем на профессора органической химии. Впечатление усиливалось яркой спортивной курткой, как будто он только что спустился с горы.

– Куипп, – представился он, протягивая руку. – А вы, полагаю, Фредди.

Я в ответ поцеловал Лиззи, что можно было расценить как ответ на его вопрос.

– Говорила же, что ты приедешь, – сказала Лиззи. – Он доказывал, что тебе не успеть. А я заявила, что у тебя жокейские привычки и ты носишься по стране со скоростью урагана.

– Если быть точным, – заметил я, – по пересеченной местности ураганы движутся медленнее. Куипп рассмеялся.

– И то правда. Скорость продвижения не более двадцати пяти миль в час. Верно?

– Верно, – подтвердил я.

– Тогда пошли. – Он взглянул на пакет. – Привезли? Мы едем прямо в лабораторию. Нельзя терять время.

Куипп вел свой “Рено” с большим мастерством. Мы остановились у черного входа здания, напоминающего частную больницу, и вошли в светлый безликий коридор, который привел нас к дверям с надписью “Фонд Макферсона” черными буквами на зеркальном стекле.

Куипп привычным движением толкнул дверь, и мы с Лиззи проследовали за ним сначала в вестибюль, а затем в комнату с застекленным потолком.

Еще в вестибюле Куипп снял с крючков белые халаты, застегивающиеся у горла и с поясом на талии, и дал нам с Лиззи. В самой лаборатории нас встретил так же экипированный мужчина. Встав из-за микроскопа, он сказал Куиппу:

– Если тут какая-нибудь ерунда, сукин ты сын, я тебя убью. Я из-за этого пропустил международный матч по регби.

Куипп, который отнесся к угрозе совершенно спокойно, представил нам его как Гуггенхейма, местного чудака.

Как и Куипп, Гуггенхейм, судя по всему, предпочитал, чтобы его называли по фамилии. Он был ярко выраженным американцем и с виду ненамного старше моего компьютерного умельца.

– Пусть его молодость вас не смущает, – посоветовал Куипп. – Если помните, Исааку Ньютону было только двадцать четыре, когда в 1666 году он открыл свой бином.

– Буду помнить, – сухо сказал я.

– Мне двадцать пять, – заявил Гуггенхейм. – Покажите, что вы привезли.

Он взял у меня пакет и направился к одному из лабораторных столов, стоящих вдоль стен. Получив время оглядеться, я выяснил, что из всех приборов, имеющихся в лаборатории, я мог узнать лишь микроскоп. Гуггенхейм же чувствовал себя в этой таинственной обстановке, как Рубик со своим кубиком.

Он был худощав, русоволос, глаза выдавали хорошо тренированное умение сосредоточиться. Он перенес одну из коричневых точек на стекло и склонился над микроскопом.

– Так, так, так, тут у нас клещик. Как думаете, что он переносит?

– Я... – начал я было, но выяснилось, что вопрос Гуггенхейма был чисто риторическим.

– Сняли его с лошади, – продолжил он жизнерадостно, – так что, возможно, здесь мы имеем Ehrlichia risticii. Вам приходит на ум Ehrlichia risticii?

– Не приходит, – ответил я. Гуггенхейм поднял глаза от микроскопа и улыбнулся.

– А лошадь больна? – спросил он.

– Лошадь просто стоит, и у нее депрессия, если можно так выразиться.

– Депрессия – понятие клиническое, – сказал он. – Что-нибудь еще? Лихорадка?

– Температуру я не мерил. – Я снова вспомнил поведение Петермана сегодня утром и добавил:

– Отказывается от еды.

Этим сообщением я просто осчастливил Гуггенхейма.

– Депрессия, лихорадка, анорексия, – заявил он, – классические симптомы. – Он взглянул на Лиззи, Куиппа и меня. – Почему бы вам не погулять? Часок. Я не обещаю, но, возможно, тогда я смогу вам что-то сказать. Тут есть мощные микроскопы, мы их используем для исследования организмов на грани видимости. Короче, дайте мне час.

Мы послушно удалились, оставив халаты в вестибюле. Куипп отвез нас к себе домой, где, несмотря на чисто мужскую и книжную обстановку, явно чувствовалось присутствие Лиззи. Однако выражение ее лица заставило меня воздержаться от комментариев. Она сварила кофе. Куипп взял свою чашку и привычно пробормотал слова благодарности.

– Как там мой малыш “Робинсон”? – спросила Лиззи. – Все на том же место?

– Погрузчик будет в понедельник.

– Скажи им, пусть там поосторожнее.

– Упакую его в вату.

– Им придется снимать винт...

Мы с удовольствием выпили черный крепкий кофе.

Я позвонил Изабель. Все в порядке, доложила она.

– Что такое этот Фонд Макферсона? – спросил я Куиппа.

– Меценат-шотландец, – коротко ответил Куипп. – Есть еще маленькая университетская стипендия его имени. Также и государственная субсидия. В лаборатории два великолепных электронных микроскопа, и в настоящее время при них два местных гения, с одним из них вы познакомились. Они проводят свои исследования, и люди в ужасных местах перестают умирать от ужасных болезней. – Он допил кофе. – Гуггенхейм специализируется на векторах Ehrlichiae.

– Не знаю этого языка, – сказал я.

– Ага. Тогда вы не поймете, почему он так заинтересовался, когда я спросил про клещей на лошадях. Есть вероятность, что вы поможете ему разрешить некую загадку. Ничто иное не оторвало бы его от матча по регби.

– А что это за ерлик... как вы там сказали?

– Ehrlichiae? Это, – проговорил он с легкой усмешкой, – плеоморфные организмы, которые находятся в симбиозе с антроподами и ими же переносятся. В общих чертах.

– Куипп! – воскликнула Лиззи. Он сдался.

– Это такие паразиты, которые переносятся клещами. Наиболее известные опасны для собак и скота. Гуггенхейм изучал Ehrlichiae на лошадях еще в Америке. Сам вам об этом расскажет. Единственное, что я знаю, так это то, что он имеет в виду новую болезнь, появившуюся только в середине восьмидесятых.

– Новую болезнь? – удивился я.

– Природа изобретательна, – заметил Куипп. – Жизнь не стоит на месте. Болезни приходят и уходят. Вот и СПИД – новая болезнь. А на подходе может быть что-нибудь и еще более страшное.

– Просто дрожь пробирает, – нахмурясь, сказала Лиззи.

– Лиз, радость моя, ты-то знаешь, что это возможно. – Он взглянул на меня. – У Гуггенхейма имеется теория, что динозавры вымерли не в результате природных катаклизмов, а из-за переносимых клещами рикетсияподобных патогенов. Это, чтоб вам было понятнее, паразитические микроорганизмы, вызывающие лихорадку вроде тифа. Гуггенхейм полагает, что и клещи, и паразиты вымерли вместе с хозяевами, не оставив следа.

– А можно перевозить эти, как их, патогены в жидкости для транспортировки вирусов? – поинтересовался я. – Той, что была в стеклянных пробирках?

Он сначала недоуменно посмотрел на меня, потом решительно покачал головой.

– Нет. Невозможно. Ehrlichiae не вирусы. Насколько мне известно, они вообще не могут жить ни в какой-либо среде, ни на культуре, что и затрудняет исследования. Нет. Что бы там ни было в ваших пробирках, это определенно не попало туда с клещей.

– Чем дальше в лес, тем больше дров, – заметил я огорченно.

– Лиззи – астрофизик, – сказал он, – слушает шорохи Вселенной с самого начала мироздания, а Гуггенхейм разглядывает элементарных паразитов, что можно сделать, только увеличив их в миллионы раз в электронном пучке. Пытаемся разглядеть внешние и внутренние глубины с помощью нашего слабого интеллекта и разгадать непостижимые тайны. – Он улыбнулся, как бы признавая свою ограниченность. – Смиренная правда в том, что, несмотря на все наши открытия, мы все еще на грани познания.

– Но с практической точки зрения, – заметил я, – все, что нам требуется, так это знать, что с помощью мышьяка можно вылечить сифилис.

– Вы не ученый, – укорил он меня. – Нужны такие, как Гуггенхейм, чтобы узнать, что мышьяк лечит сифилис.

– Что правда, то правда, – признал я. Лиззи одобрительно похлопала меня по плечу.

– Полагаю, вам неизвестно, – сказал Куипп, – что именно Эрлих, именем которого и названы Ehrlichiae, впервые доказал, что синтетический мышьяк лечит сифилис?

– Нет, – поразился я. – Никогда не слышал об Эрлихе.

– Немецкий ученый, нобелевский лауреат, основатель иммунологии, родоначальник химиотерапии. Умер в 1915 году. Надо о нем помнить.

В 1915 году, подумал я, Поммерн выиграл дерби. То было во время войны. Неисповедимы пути Господни.

Час спустя Куипп снова привез нас в Фонд Макферсона, где мы нашли бледного и дрожащего от возбуждения Гуггенхейма.

– Где вы взяли этих клещей? – спросил он, не успели мы войти в лабораторию в тех же белых халатах. – В Америке?

– Мне думается, их привезли из Франции.

– Когда?

– В прошлый понедельник. На кролике.

Он уставился на меня, напряженно соображая.

– Верно. Верно. Они могут путешествовать на кроликах. На мыле им долго не продержаться. Но, если перенести их на лошадь или кролика... нет никакой причины, почему бы им не жить на кролике... Кролик невосприимчив к лошадиным Ehrlichiae... так что он может без последствий для себя переносить живых клещей.

– А потом можно перенести этих клещей на другую лошадь? – спросил я.

– Вполне возможно. Да, да, почему бы и нет.

– Я лично не понимаю, почему, – вмешалась Лиззи. – Кому это может быть нужно?

– Для исследований, – уверенно ответил Гуггенхейм.

Лиззи с сомнением взглянула на меня, но продолжать эту тему не стала.

– Видите ли, – обратился он ко мне, – конский эрлихиозис известен в Америке. Я встречался с этой болезнью в Мэриленде и Пенсильвании, хотя и появилась она совсем недавно, лет десять назад, не больше. И очень редко встречается. Вызывает ее Ehrlichia risticii. В Америке ее называют потомакской конской лихорадкой. Чаще всего болеют лошади на берегах больших рек, таких, как Потомак, отсюда название. Как могли клещи попасть во Францию?

– Франция ввозит скаковых лошадей, выращенных в Америке. И Англия, кстати, тоже.

– А почему кролики?

– Предположим, – сказал я, – вы знаете, где есть эти клещи во Франции, но не в Англии.

– Понятно. Понятно. – Его возбуждение было заразительным. – Вы знаете, что клещи, которых вы мне принесли, еще не имеют названия ? Еще никто не определил вектор у Е. risticii. Понимаете ли вы, что если эти клещи являются вектором, то есть хозяином, переносчиком болезни, то мы можем открыть, каким путем возникает потомакская конская лихорадка? – Он замолчал, потеряв дар речи от полноты чувств.

– А не могли бы вы ответить на несколько практических вопросов? – спросил я.

– Валяйте, спрашивайте.

– Что происходит с лошадью, заболевшей потомакской лихорадкой? Она погибает?

– Обычно нет. Восемьдесят процентов выживают. Но имейте в виду, если это чистокровная скаковая лошадь, а вас, по-видимому, именно такие интересуют, то она, переболев, уже не выиграет ни одной скачки.

Насколько мне пришлось наблюдать, болезнь не проходит без последствий.

– В каком смысле?

– Это энтеритная инфекция. Поражает стенки кишечника. Сопровождается, кроме анорексии, сильным поносом и коликами. Лошадь очень ослабевает.

– Как долго длится лихорадка?

– Четыре или пять дней.

– Так недолго?

– Лошадь вырабатывает антитела, и Ehrlichiae больше ей нестрашна. Если же вектором является клещ, то он продолжает жить как ни в чем не бывало. Должен сказать, что с клещами много неясного. К примеру, только взрослые особи имеют коричневую окраску. На вашем мыле было полным-полно молодых клещей, которые практически прозрачны. – Он немного помолчал. – Не возражаете, если я приеду к вам в Пиксхилл и посмотрю, что там у вас. Кролика, к примеру, я не могу увидеть?

– Боюсь, кролика уже нет и в помине.

– А! – разочарованно произнес он.

– Но приезжайте, – пригласил я. – Можете остановиться у меня.

– А когда? Понимаете, я не хотел бы вам мешать, но вы ведь говорили, что та ваша лошадь очень стара, а ведь именно старые лошади на пастбищах чаще всего и подхватывают эту болезнь. И чем они старше, тем чаще они гибнут. Как ни жаль.

– А молодые лошади болеют?

– Если вы имеете в виду скаковых лошадей в конюшнях, то да, они могут заболеть. Но ведь их чистят, верно? При чистке есть шанс избавиться от клещей. В Америке чаще болеют те лошади, что на пастбищах.

– Угу, – сказал я. – А лекарство от этой болезни есть?

– Тетрациклин, – быстро ответил он. – Я захвачу с собой для вашей лошади. Может, еще не поздно. Тут дело от многого зависит.

– А... люди могут заразиться? – спросил я. Он утвердительно кивнул.

– Да, могут. Обычно очень трудно поставить правильный диагноз. Много противоречивых симптомов. Ее путают с сенной лихорадкой, но это совсем другое. Тоже редко встречается. И тоже тетрациклин помогает.

– А как поставить точный диагноз?

– Сделать анализ крови, – быстро ответил он. – Того количества, что вы привезли, недостаточно.




Глава 12


Я улетел последним рейсом из Эдинбурга в Хитроу снова в компании с красно-белыми шарфами и под аккомпанемент еще более непристойных песен. В хоре преобладали басы и баритоны, от которых в ушах гудело. Было совершенно очевидно, что красно-белые шарфы победили в международном матче. Пиво потреблялось с Джоггеровой скоростью. Щелкни кто-нибудь зажигалкой, и все взорвется к чертовой матери, столько алкогольных паров скопилось в салоне. Стюардесс щипали за попки. За час полета уровень экстаза не только не снизился, а еще больше возрос.

В голове у меня по самым разным причинам была полная каша, и только время от времени всплывали факты, поведанные мне Гуггенхеймом.

Сам он собственной персоной затерялся где-то между красно-белыми шарфами: нам не удалось купить два места рядом. С собой он прихватил самое необходимое, пылкие надежды и огромный саквояж с приборами и инструментами. Ничто не могло остановить его в поисках безымянного вектора Е. risticii. Он просто дрожал от нетерпения. Он рвался к цели, как Ньютон к своим интегралам, как, очевидно, Эрлих к мышьяку для лечения сифилиса. Мозг гения рвался к познанию.

– Для потомакской лихорадки еще рановато, – сказал он мне. – Обычно ею болеют в более теплую погоду...

– Клещей привезли с юга Франции, – заметил я. – Из долины Роны.

– Река! И все же, как правило, с мая по октябрь.

– Мертвого кролика с клещами мы нашли в прошлом году в августе.

– Да, да. В августе.

– Прошлым летом в Пиксхилле была небольшая эпидемия, которая вывела нескольких лошадей из строя на сезон.

Он застонал. Насколько я мог видеть, от удовольствия.

– В некоторых местах во Франции тоже были случаи какой-то неопознанной болезни, вроде лихорадки, – сказал я. – Только на той неделе прочел в газете.

– Найдите газету.

– Попробую.

– Никто не догадается делать анализы на конский эрлихиозис... болезнь практически неизвестна. Редкая. Вовсе не эпидемия. Трудно определимая. Просто великолепно.

– Думаю, владельцы лошадей придерживаются иного мнения.

– Но ведь это история...

Это будет просто катастрофа, подумал я, если я быстренько все не выясню. Я уже видел мысленным взором заголовки в газетах: “Водители Фредди Крофта привезли из Франции лихорадку”. Так, может, безопаснее не пользоваться фургонами Фредди Крофта? Извини, Фредди, и все такое, но я не могу рисковать.

Доверие вещь хрупкая. Верность – фикция. Клещи на кроликах? Нет уж, благодарю покорно.

И компания Фредди Крофта останется без работы.

Я почувствовал, что вспотел.

В предыдущее воскресенье у Уотермидов потерялся один кролик. Как сказали дети, было пятнадцать, а теперь только четырнадцать. Может, Льюис, пользующийся таким доверием, – любитель кроликов, взял его с собой во Францию? Спрятал в тайнике над бензобаками? Прошлым августом именно Льюис привез из Франции кролика, на котором кишмя кишели клещи... Мертвые крестики Джоггера.

Клещи. Сквозь оглушительное пение я услышал голос Джоггера.... “У араба на лошади были такие же вещи”... Я мучительно соображал. Вещи... клещи. У араба на лошади были такие же... клещи.

У араба на лошади прошлым летом были такие же клещи, и она сдохла. Кто же такой араб?

О Господи, подумал я. Может, араб – Египет? Или араб и Сирия? Араб – Насер.

Насер – Ашер.

У Бенджи Ашера на лошади были такие же клещи...

Помнится, Дот оказала: “Эти старые развалины. Они сдохли... Ты их ставишь под окно гостиной...”

Стюардесса, уже получившая свою долю щипков, пытаясь перекричать гвалт, спросила меня, не надо ли мне чего.

– Тройное виски... Нет, достаточно одной порции. Мне еще машину вести.

Перед глазами мелькали картины, одна за другой. Бенджи Ашер, тренирующий лошадей из окна второго этажа. Бенджи, который никогда не прикасается к лошадям. Бенджи, заставивший меня седлать его лошадей в Сандауне.

Разумеется, Бенджи не мог знать, что те старые лошади, которых он приютил, были заражены Ehrlichiae... Или мог? Боялся, что микроскопические организмы попадут на него?

Но, если он боялся именно этого, зачем тогда согласился взять еще двух старых лошадей? Знал ли он, что и на них тоже могли быть клещи?

Льюис часто выполнял его заказы.

Стюардесса принесла мне виски.

Бенджи выставлял своих лошадей на небольших скачках, и ему всегда чертовски везло – многих лошадей снимали с соревнований.

Скорее всего это совпадение. Бенджи очень богат. А что, если он гонялся не за деньгами, а ему нужны были победители? Харв говорил: мистер Ашер скверный тренер...

Ерунда все это. Не может такого быть. Откуда-то, вперемешку с буйными песнями, в сознании всплыло предложение, которое я где-то прочел:

“Нет смысла пытаться разгадать, какая движущая сила скрывается внутри нас. Она сама проявится. Под давлением, скрыть ее невозможно”.

Что, если движущей силой Бенджи Ашера была жажда побеждать, жажда, для удовлетворения которой не хватало своих собственных способностей?..

Нет. Немыслимо. Однако каждая победа доводила его до исступления.

Льюис часто возил его лошадей. Прошлым летом Льюис обрезал свои локоны. Может, он боялся, что длинные волосы увеличат его шансы заполучить клещей?

Это он привез кролика с клещами в смотровую яму Джоггера. Джоггер.

Бенджи Джоггера не убивал. В это время он играл в теннис на корте у Уотермидов. Льюис тоже не убивал Джоггера. Он был во Франции. Льюис вернулся на ферму позже, чем предполагалось, где-то в два часа утра в ночь с понедельника на вторник. Он поставил двухлеток Майкла в конюшню на ферме и оставил мне записку, что у него грипп. Я сам отвел шестиместный суперфургон с двухлетками к Майклу во вторник утром, там позавтракал и полюбовался галопом Иркаба Алхавы. Затем фургон повел на скачки один из моих водителей.

Что, если Льюис и в самом деле возил пропавшего кролика во Францию, откуда он привез на себе болезнетворный груз? Что, если он все еще был там, в контейнере, вместе с клещами, когда я вел фургон к Майклу Уотермиду? Что, если он все еще находился в этом контейнере, когда фургон вернулся с ипподрома? Что, если Льюис, который был просто простужен, пришел на ферму ночью, чтобы забрать кролика? А я появился в самый неожиданный момент?

Могло так быть?

Или все было иначе?

Чему мог помешать Джоггер ?

Что мог увидеть Джоггер на ферме в воскресенье утром и о чем обязательно рассказал бы мне? Что-то такое, что он не должен был видеть?

Что случилось на ферме в воскресенье утром?

– Задай правильный вопрос, – так сказал Сэнди Смит.

То воскресенье было шестого-марта, в тот самый день, когда полетел компьютер в конторе, то есть когда его включили, чтобы активизировать Микеланджело. Джоггер в компьютерах не разбирался. Значит, важно не то, что он увидел, а кого он увидел.

Буйные песни все звучали.

У меня возникло острое чувство опасности.

Вернувшись домой из аэропорта, я набрал номер Изабель и извинился за поздний звонок.

Да ничего, сказала она. День прошел нормально. Обе лошади, которых Харв возил в Чепстоу, пришли первыми. Азиз и Дейв благополучно вернулись из Ирландии, но Азиз сказал, что Дейв неважно себя чувствует. Похоже, у него грипп.

– Будь он неладен, – пробормотал я. Нина возила в Лингфилд победителя, Найджел тоже. Льюис отвозил трех лошадей Бенджи Ашера на барьерные скачки в Чепстоу. Знает, что должен в понедельник захватить с собой вещи для поездки в Италию. Фил без происшествий съездил в Юттоксстер. Майкл Уотермид и Мэриголд Инглиш заказали два фургона на вторник для поездки на ярмарку в Донкастер.

– Здорово, – с благодарностью сказал я. Мэриголд не обратила внимания на проблемы Петермана, пока, во всяком случае.

Джерико Рич уже несколько раз поругался со своим новым тренером, сообщила Изабель. Как ей кажется, недалеко то время, когда он снова вернет всех своих лошадей в Пиксхилл.

– Он просто не в своем уме, – сказал я.

– Я слышала, ты завтра опять идешь к Уотермидам обедать, – сказала Изабель. – Так что, я продолжаю принимать заказы?

– Да, пожалуйста, – согласился я с признательностью. – А кто тебе сказал?

– Тесса Уотермид. Заходила на минутку. Я ее кое-чему учила. Ты не возражаешь?

– Нет, конечно.

– Тогда спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Сидящий со мной рядом в “Фортраке” Гуггенхейм не согласился с моим предложением остановиться и перекусить. Я не обедал и очень хотел есть. В своей жажде познаний Гуггенхейм предпочитал обходиться без пищи земной. Кроме того, заметил он резонно, Петерману требуется тетрациклин как можно скорее, и тем заставил меня замолчать.

Однако для бедняги Петермана все было уже позади. Когда мы с Гуггенхеймом вышли в мой темный сад, старый мой приятель лежал на поляне в метре от того места, где я его оставил. Тот глаз, который можно было разглядеть, был замутнен, и полная неподвижность не оставляла сомнений в его смерти.

Гуггенхейм горевал по поводу своей карьеры, мне же было грустно при воспоминании о былых победах и таланте этого великолепного скакуна. Вместо мыла для собирания клещей Гуггенхейм привез маленький пылесос на батарейках. Как он ни суетился над Петерманом, результаты изучения собранного мусора разочаровали его безмерно.

Страдальчески стеная, он склонился над микроскопом в моей кухне.

– Ничего. Абсолютно ничего. Наверное, вы их всех собрали на ваше мыло. – В голосе звучали обвинительные нотки, как будто я намеренно испортил ему все дело. – Но ничего удивительного. Клещи питаются кровью. Головкой прорывают кожу хозяина. Ehrlichiae из клеща проникает в кровь хозяина и затем в определенные кровяные клетки. Не буду вас утомлять подробностями, все это сложно... но они могут жить только в живых клетках, а эта лошадь, похоже, умерла несколько часов назад.

– Хотите выпить? – предложил я.

– Я безразличен к алкоголю, – заявил он.

– Ну что ж.

Я налил себе, а минуту спустя он взял бутылку и наполовину наполнил приготовленный для него бокал.

– Анестезия против утерянных надежд, – сказал он. – Полагаю, вы правы.

– Когда мне было столько, сколько вам сейчас, – сказал я, – я летал вместе с ветром. И довольно часто. Он посмотрел на меня поверх бокала.

– Вы что, хотите сказать, что у меня все впереди? Вы ничего не понимаете.

– Представьте, понимаю. Я вам достану еще этих клещей.

– Каким образом?

– Придумаю.

Мы сообразили себе что-то вроде ужина из продуктов, имевшихся в холодильнике и буфете, и он отправился спать в комнату Лиззи.

Утром я позвонил Джону Тигвуду и сообщил ему, что Петерман умер.

В голосе Тигвуда, как всегда напыщенном и неприятном, звучали скандальные интонации.

– Мэриголд Инглиш жаловалась мне, что лошадь больна и что на ней клещи. Чепуха. Совершеннейшая чепуха, так я ей и сказал. У лошадей клещей не бывает, только у собак и скота. Я не позволю ни вам, ни ей распространять такие вредные слухи.

Я понимал, что он боится, что все его предприятие развалится и никто больше не согласится взять к себе старых лошадей. Придет конец пожертвованиям. Не придется больше суетиться с важным видом. У него была не менее основательная причина держать язык за зубами, чем у меня.

– Конь сейчас у меня, – сказал я. – Могу вызвать живодеров, чтобы его забрали, если хотите.

– Да, конечно, – согласился он.

– А как другие старички? – спросил я.

– В полном порядке, – зло ответил он. – И это вы виноваты в том, что Петерман попал к миссис Инглиш. Она решительно отказалась взять какую-либо другую лошадь.

Я сказал несколько успокаивающих слов и повесил трубку.

Вниз спустился печальный Гуггенхейм, выглядящий не более чем на шестнадцать лет, и уставился сквозь окно на труп Петермана, как бы призывая его вернуться к жизни вместе с клещами.

– Пожалуй, мне стоит вернуться в Эдинбург, – уныло сказал он. – Разве только еще какие-нибудь лошади заболели.

– Выясню за обедом. В доме Майкла Уотермида можно услышать все последние пиксхиллские новости.

Тогда он сказал, что, если я не возражаю, он подождет и уж потом уедет. В лаборатории у него полно работы, которой он не может пренебречь. Ладно, согласился я, и он может сразу же вернуться, если произойдет нечто важное.

Он угрюмо наблюдал, как живодеры поставили свой фургон поближе к калитке и перенесли в него тощий труп старого коня.

– Что с ним будет? – спросил Гуггенхейм.

– Отправят на фабрику по производству клея, – ответил я и по выражению его лица понял, что лучше бы ему этого не знать.

Еще он спросил, что могло заставить привести в такой хаос мою гостиную. Что двигало человеком, разрушившим машину и вертолет? Что за человек мог такое сотворить? Я заверил его, что он до сих пор бродит где-то рядом с топором наготове.

– Но разве вы... ну разве вы не боитесь? – спросил он.

– Стараюсь быть осторожным, – ответил я. – Потому и не беру вас с собой на обед. Не хочу, чтобы кто-нибудь знал, что я знаком с ученым, тем более со специалистом по клещам. Надеюсь, вы не обиделись.

– Разумеется, нет. – Он еще раз оглядел порушенную топором гостиную и содрогнулся.

На ферму я его все же свозил и показал фургоны, которые произвели на него сильное впечатление своими размерами. Рассказал я также и про контейнеры под днищами и добавил, что, по моему разумению, клещей доставляли в Англию на кроликах.

– В контейнерах должны быть дырки для воздуха.

– Наверное.

– А вы не посмотрели?

– Нет.

Он удивился, но я не стал ничего объяснять. Отвезя его назад к себе домой, я сам отправился к Уотермидам.

Моди и Майкл встретили меня тепло. Многие из постоянных гостей уже прибыли, включая Бенджи, Дот Ашер и док гора Фаруэя. Повернувшись ко всем спиной, Тесса что-то шептала на ухо Бенджи. Младших детей не было, уехали на выходные к Сюзан и Хьюго Палмерстоун.

– Они хорошо ладят с Синдерс, – сказала Моди. – Такая славная девочка.

Внезапно я понял, что надеялся снова увидеть Синдерс у Уотермидов. “Не думай о ней, – сказал я себе. – Тут уж ничем не поможешь”.

Я спросил Майкла, взял ли он уже старых лошадей.

– Двух, – сказал он кивая. – Очень игривые старички. Носятся в моем нижнем загоне, что твои двухлетки.

Я задал Дот тот же вопрос, но получил совсем другой ответ.

– Бенджи сказал, пусть Тигвуд несколько дней подождет. Не знаю, что и нашло на старого засранца. По сути, делает так, как я просила.

– Отчего умерла та старая лошадь в прошлом году?

– От старости. Какая-то лихорадка. Какое это имеет значение? Мне один их вид противен.

Тот ветеринар, что осматривал по моей просьбе старых лошадей и дал “добро” на их выгрузку, тоже присутствовал на обеде. В данный момент он о чем-то беседовал с доктором Фаруэем.

– Как дела? – спросил я его. – Как поживают пиксхиллские больные? Что-нибудь интересное?

– Слышал, к тебе сегодня приезжали живодеры, – заметил он.

– Быстро же новости распространяются, – сказал я обреченно. – Одна из тех старых лошадей издохла.

– Чего ж меня не позвал?

– Не думал, что дело так серьезно, иначе бы обязательно позвал. Он кивнул.

– Старые они. Умирают. Что поделаешь, такова природа.

– А кто-нибудь еще болеет? Прошлогодняя болезнь не возвращалась?

– Слава Богу, нет. Обычные растяжения да зубы.

– А что это за прошлогодняя болезнь? – вмешался Фаруэй.

– Какая-то непонятная инфекция, – объяснил ветеринар. – Легкая лихорадка. Давал им антибиотики, и они поправились. – Он нахмурился. – Однако тут есть причины для беспокойства. После болезни все лошади потеряли скорость и форму. Но, слава Богу, болезнь не распространилась.

– Однако любопытно, – заметил Фаруэй.

– Скоро вы будете в курсе всех пиксхиллских дел, – пошутил ветеринар, но, казалось, Фаруэй ничего против не имеет.

Сестра Моди Лорна с хозяйским видом приблизилась к Фаруэю, взяла его за руку и одарила меня неодобрительным взглядом, по-видимому, все еще не забыв, что я отказался перевозить престарелых лошадей бесплатно. Ее неприязненное отношение волновало меня куда меньше, чем ее былой пристальный интерес к моей персоне. Фаруэй ласково посмотрел на нее, полностью разделяя ее мнение обо мне.

Я отошел от них, переваривая то, что мне удалось узнать, и размышляя, чего же еще я не знаю.

Брат Тессы Эд с несчастным видом одиноко стоял в сторонке. Я немного поговорил с ним, стараясь развеселить.

– Помнишь, как ты выдал на прошлой неделе? – спросил я. – Насчет того, что Джерико Рич приударял за Тессой.

– Я правду сказал, – защищался он.

– Не сомневаюсь.

– Он ее лапал. Я видел. Она ему съездила по физиономии.

– В самом деле?

– Вы мне не верите? Никто мне не верит. – Его охватила жалость к самому себе. – Джерико Рич ругался и грозил, что заберет своих лошадей, а Тесса сказала, что, если он заберет, она с ним поквитается. Глупая сучка. Как это она поквитается с таким человеком? Ну, он все же забрал лошадей, и что же Тесса сделала? А, разумеется, ничего, черт побери. И отец даже не злится на нее, только на меня, за то, что я всем рассказал, почему Джерико Рич уехал. Это несправедливо.

– Конечно, – согласился я.

– А вы не такой уж плохой, – заметил он.

За обедом я сидел рядом с Моди, но мало чего осталось от той радости, которую я испытывал за этим столом неделю назад. Моди это чувствовала, пыталась расшевелить меня, но все равно я уехал сразу после кофе.

В Пиксхилле нет лошадей с лихорадкой, доложил я Гуггенхейму и отвез его в полном унынии в аэропорт. По дороге домой я остановился заправиться и, немного подумав, набрал домашний номер Нины.

– Гм, – начал я, – когда придете на работу завтра утром, захватите с собой парашют.

– Что?

– Чтоб приземлиться за линией фронта в оккупированной Франции.

– Это что, последствия сотрясения мозга?

– Да нет. Если не хотите, можете отказаться.

– Нельзя ли пояснее?

– Могу я с вами встретиться? Вы не заняты?

– Я одна... и мне скучно.

– Вот и хорошо. То есть, я хочу сказать, давайте встретимся у Котсуолдских ворот? Я могу быть там около шести.

– Договорились.

Я соответственно сменил направление и поехал на северо-запад. Через полтора часа я прибыл к старой неприметной гостинице, стоящей на краю шоссе. Я остановился у высокого столба, мимо которого я столько раз проезжал по дороге на скачки в Челтенгем.

Она уже ждала меня, ей было ближе ехать, и на этот раз она была настоящей Ниной, а не ее лишенным красок рабочим вариантом.

Она сидела в обитом ситцем кресле у камина в холле, а рядом на маленьком столике стоял поднос с чайными чашками.

Скачки в Челтенгеме уже закончились, а туристский сезон еще не начался, так что в гостинице практически никого не было. Она поднялась, завидев меня, и я чувствовал, что мое открытое восхищение ее внешностью ей по душе. На этот раз никаких джинсов, вместо них – черная юбка и черные колготки на длинных стройных ногах. Вместо бесформенного свитера – черный жилет, белая шелковая блузка с широкими рукавами и большими золотыми запонками и на шее длинная цепь из полусоверенов, которых бы хватило на скромный выкуп. И пахло от нее не лошадьми, а гардендями. Точеное лицо слегка припудрено, губы немного подкрашены.

– Мне очень не хочется вас просить... – начал я, слегка поцеловав ее в щеку, как бы по старой привычке. – Вы так дивно выглядите...

– Похоже, дело серьезное.

– Угу.

Мы сели поближе друг к другу, чтобы поговорить, хотя подслушивать нас было некому.

– Начнем с того, – сказал я, – что мне удалось узнать, что перевозили под моими грузовиками. Тут дело куда сложнее, чем наркотики. – Она не перебивала меня, явно заинтересовавшись. – Я ездил к одному большому начальнику на таможне, чтобы узнать, что нельзя свободно ввозить в Англию и вывозить из нее по законам ЕС. Полагаю, вы заметили, что таможенники никогда не обыскивают транспорт, если у них нет соответствующей информации касательно того, что в каком-то автомобиле есть наркотики. На практике это означает, что из Европы сюда можно ввезти все – оружие, кокаин, все, что угодно. Но он очень взволновался, когда речь зашла о собаках и кошках, а также о бешенстве... и выходит, что есть карантинные правила, и еще требуется лицензия для провоза ветеринарных лекарств. Короче, в контейнерах возили животных, только не кошек и собак, потому что и тех и других трудно заставить молчать.

– Молчать?

– Ну конечно. Если вы посадите в этот контейнер кошку, кто-нибудь может услышать, как она жалуется.

– Но зачем? Ничего не понимаю. Зачем возить животных в контейнерах?

– Чтобы конюхи, сопровождающие лошадей, ничего о них не знали. Если открыто везти в фургоне что-то необычное, полдеревни узнает об этом в пабе.

– И кто же возил этих животных тайком?

– Один из моих водителей.

– Кто именно?

– Льюис.

– О нет, Фредди, что вы. У него этот младенец.

– Можно любить своего отпрыска и быть злодеем.

– Вы не хотите сказать...

– Хочу. И мне это не нравится.

– Вы хотите сказать.... не может быть... вы думаете, что Льюис умышленно пытался ввезти в Англию бешенство?

– Нет, не бешенство, слава Богу. Просто лихорадку, которой болеют лошади. И, хоть они выздоравливают, после нее они теряют скорость и никогда больше не приходят первыми.

Я сказал ей, что под мертвым крестиком Джоггер подразумевал кролика.

– Крестики – нолики – кролики. – Она вздохнула. – А как вы догадались?

– Спросил Изабель, что нашел Джоггер в смотровой яме, и она сказала мне.

– Так просто!

– Потом я просмотрел файлы в компьютере за прошлый август, когда меня не было. И нашел – десятого августа Джоггер доложил, что из фургона, которым он занимался, вывалился дохлый кролик. Это было в тот день, когда Льюис привел фургон из Франции.

Она нахмурилась.

– Но ведь все данные в компьютере пропали. Я рассказал ей о копиях на гибких дисках в моем сейфе.

– И вы никому не сказали! Вы не сказали мне. Вы мне не доверяете?

– В основном доверяю.

Она отказывалась посмотреть мне в глаза. Я сказал:

– Джоггер сообщил Изабель, что у кролика были клещи, и она сделала соответствующую запись в компьютере. В компьютере также есть отдельный перечень поездок каждого фургона, а у двух из них под днищами были контейнеры. В фургоне Пат, на котором вы ездили, и в фургоне Фила. На обоих этих фургонах в прошлом году во Францию ездил Льюис. В этом году он водит мой новейший суперфургон, и у него тоже, как вы знаете, есть потайной контейнер. На той неделе дети Уотермидов потеряли одного из своих ручных кроликов, а ведь именно Льюис помогал присматривать за ними, чистил клетки и тому подобное. И на прошлой же неделе Льюис ездил на суперфургоне во Францию, а в конце этой недели в Пиксхилле от лихорадки, которую переносят клещи, сдохла лошадь.

Она слушала открыв рот и широко распахнув глаза. Я повторил все сначала, медленнее, а также рассказал о странных тренерских манерах Бенджи Ашера, остриженных кудрях Льюиса. Петермане и, наконец, о Гуггенхейме.

Если старой лошади удается побороть болезнь, она потом может все лето носить на себе клешей. Постоянный источник заразы для вполне конкретных лошадей. Этакая ферма по выращиванию Ehrlichiae. Быстренько провести мокрым куском мыла по старой лошади, а через час потереть тем же мылом другую лошадь. И готово, дело сделано. Достаточное количество клещей уцелеют. Эту процедуру, добавил я угрюмо, мог проделывать и сам Льюис, когда возил своих незадачливых жертв в моих фургонах на скачки.

С наступлением холодов клещи погибают. Так что в следующем году возникает необходимость привезти новую партию на временном хозяине и с него без задержки перенести уже на естественного хозяина – лошадь. Вот только Петерман не выжил.

Если у нее и были какие сомнения, то теперь они исчезли.

– Когда мы нашли контейнеры, – сказал я, – я просто умолял Джоггера никому о них не рассказывать. Но, конечно, он все разболтал в пивной в субботу вечером. Думаю, он о них все время думал, проворачивал в мозгах и так и этак. Полагаю, он вспомнил про кролика, который, как тогда ему казалось, появился неизвестно откуда. И он догадался, что, вероятно, этот кролик вывалился из одного их контейнера, что был установлен под днищем фургона Фила, у него как раз с одной стороны отвинтилась крышка. Не знаю, понял ли кто его в пивной, может, и понял. Так или иначе, утром он записал на автоответчик свое послание мне... о кроликах, клещах и лошади Бенджи Ашера, которая издохла.

Она немного помолчала, потом спросила:

– Это Льюис разбил вашу машину и потрудился в гостиной?

– Понятия не имею. Уверен только, что он был одним из тех, кто сбросил меня с причала в Саутгемптоне. Это он сказал: “Если уж от этого он не заболеет, то его ничем не возьмешь”. Голос был хриплый, потому что он был простужен, и глухой, но, да, я уверен, что это он. А вот достаточно ли он меня ненавидит для всего остального... не знаю.

– Просто ужасно.

– Угу.

– И что дальше?

– Завтра Льюис поведет суперфургон в Милан, в Италию, чтобы забрать жеребца Бенджи Ашера, того, что с больной ногой. Поездка на три дня, в основном по Франции.

Она замерла. Потом сказала:

– Я поеду. И захвачу парашют.

– Я не хочу, чтобы вы что-то делали, – пояснил я. – Не надо будить в нем подозрения. Хочу, чтобы он имел возможность заразить кролика клещами, так как весь последний груз оказался на Петермане и умер вместе с ним. Ведь ни одна другая лошадь не заболела. Так что эта поездка для них – шанс пополнить запасы. Эти клещи очень нежные твари, да и найти их нелегко. Так что, я думаю, им нужны новые. От вас только требуется запоминать, каким маршрутом вы поедете. Как и на прошлой неделе, Льюис снова поедет в долину Роны. По идее, он должен ехать через туннель Монблан, чтобы попасть из Франции в Италию, но, если он изберет какой другой путь, не обращайте внимания. Если захочет где-либо остановиться, пусть останавливается. Не задавайте вопросов. Соглашайтесь со всем. Ничего не замечайте. Не следите за ним. Зевайте, спите, притворяйтесь дурочкой.

– Он ведь будет возражать, чтобы я с ним ехала.

– Знаю, он считает, вы быстро устаете. Ну и уставайте. На этот раз, возможно, его это вполне устроит.

– И, полагаю, не заглядывать под фургон?

– Ни в коем случае. Даже если вокруг будут валяться капустные листья и кроличий навоз, смотрите в другую сторону;

Она улыбнулась.

– Будьте осторожны, – попросил я. – Я бы и сам поехал, да только в этом случае ничего не произойдет. Мне нужно знать, куда Льюис ездит, и все.

– Хорошо.

– Вы вовсе не должны ехать, если не хотите.

– Моя мама тоже не была должна.

– Льюис может быть опасен.

– Обещаю, – сказала она торжественно, – что буду слепа, как летучая мышь. – Она помолчала. – Вот только одно.

– Что именно?

– Я бы хотела, чтобы Патрик Винейблз знал, куда я еду.

– Он может запретить вам ехать?

– Думаю, что наоборот.

– Пусть только он ничего не делает, – сказал я с беспокойством, – а то он может их вспугнуть. – Интуитивно я был против, чтобы жокейский клуб знал слишком много и слишком рано, хотя, вполне вероятно, в этом рискованном предприятии будет неплохо, если Винейблз узнает все заранее.

– Не хочу, чтобы меня судили, – сказала она слегка игриво, – за то, что я перепортила половину лучших лошадей Пиксхилла перед скачками.

– Не будут. Я... – Я замолчал, потому что мне вдруг все стало настолько ясно, что дыхание перехватило. – Черт побери!

– Что такое?

– Гм. Ничего. Когда вы вернетесь в среду, вас встретят. Не волнуйтесь ни о чем, только не вспугните Льюиса.

Мы пообедали в гостинице. Сначала мы обсуждали детали будущей поездки, но потом стали говорить о жизни вообще. Мне нравилось быть с ней. Складывалось впечатление, что я готов изменить Моди, с иронией подумал я. Я спросил Нину, сколько лет ее старшему ребенку.

– Двадцать четыре. – Она улыбнулась. – Много моложе вас.

– Что, мой возраст так бросается в глаза?

– Вы далеко не мальчик, – сказала она.

– Ваши дети могут так подумать.

– Ваша сестра ведь старше своего профессора?

– Верно, – сказал я, слегка удивившись. – Откуда вы знаете?

– Азиз сказал.

– Азиз ?

– Ваша сестра рассказала ему. Он сказал мне. Мы, водители, много общаемся, знаете ли.

– И не надо строить из себя такую скромницу. Однако она продолжала улыбаться. Я же подумал о всех пустых спальнях на втором этаже гостиницы.

И о моем обете безбрачия длиной в год. Ощутил настойчивое желание с ним покончить... Похоже, она догадывалась, о чем я думаю. Она просто ждала. Я вздохнул.

– Не то чтобы мне очень хотелось, – сказал я, – но пора по домам.

Она согласилась без всякого энтузиазма. Я потер глаза.

– Когда все это кончится...

– Да, тогда посмотрим.

Мы вышли вместе к нашим разным машинам. На этот раз она приехала в “Мерседесе”.

Я поцеловал ее в губы, не в щеку. Она отвела голову, глаза ее мягко светились. Я видел, что ей не было неприятно. Я бы мог так легко... так легко...

– Фредди... – Голос был мягким, ни к чему не обязывающим, оставляющим все на мое усмотрение.

– Мне надо... правда, мне пора, – с отчаянием сказал я. – Я хорошо подготовлю все к вашей поездке во Францию. Принесите утром необходимые вещи, а в конторе вас будет ждать специальная сумка для длительных поездок. В ней деньги, телефонные номера и кое-какие вещи, чтобы уберечься от воров. У Льюиса будет такая же. – Я замолчал. Мне хотелось говорить совсем о другом. Я снова поцеловал ее и почувствовал, как моя решимость тает.

– Займись всем этим с утра, – предложила она.

– О Господи!

– Фредди...

– Я завтра тебе скажу, почему я должен ехать. Я поцеловал ее еще раз, по-настоящему, потом повернулся и пошел к “Фортраку”, чувствуя себя полным дураком из-за того, что зашел довольно далеко и вдруг пошел на попятный. Она же, казалось, не обратила на мое поведение особого внимания. Садясь в свою красную машину, она улыбнулась мне, и я не увидел в ее улыбке обиды отвергнутой женщины.

– До встречи, – сказала она через открытое окно и включила зажигание.

– Спокойной ночи.

Помахав мне рукой, она уехала, как всегда полностью владея собой. Я проследил за удаляющимися габаритными огнями ее машины и постарался утихомирить свой пульс. Чертовски сильны все же эти природные инстинкты. А я-то думал, что буря давно утихла, а на деле оказалось, что вулкан просто задремал на время.

Восемь с половиной лет. Имеет это значение? Я не знал, и, как я видел, она не знала тоже. Я ей нравился, в этом я не сомневался. И еще она была застенчива, не хотела, чтобы я думал, что она навязывается. Она давала мне возможность разобраться, что это, минутное увлечение или что-то более серьезное.

Я пригнал “Фортрак” к дому, решив пока ничего не делать, и переоделся, выбрав все самое темное из имеющейся одежды и мягкие черные туфли. Затем, дождавшись, пока мои глаза привыкнут к темноте, я осторожно двинулся на ферму, стараясь держаться в тени, открыл замок на калитке, вошел и снова запер за собой калитку.

Шел уже первый час ночи. Небо было ясным, холодным и звездным. Все эти далекие солнца, подумал я, такие же таинственные и недостижимые, как Ehrlichia risticii.

Все фургоны были на месте и слегка поблескивали, отражая свет ночной лампы над дверью столовой. Спокойная воскресная ночь, тишь и гладь после дневной суеты. Никакой смертельной опасности я на этот раз не подвергался.

Как я полагал, Харв уже сделал свой последний обход и сейчас спокойно смотрит футбол по телевизору. Я открыл дверь конторы и, не зажигая света, прошел в свой офис. Там было достаточно светло, чтобы я мог найти фонарь и проверить, не сели ли батарейки. Затем снова запер контору и протопал к старому пикапу Джоггера, с переднего сиденья которого я мог частично видеть всех своих монстров, а парочку просто как на ладони.

Одним из этой пары был суперфургон, отправляющийся завтра в Милан. Я устроился поудобнее в темноте Джоггерова пикапа и принял твердое решение не спать.

Приблизительно с час мне это удавалось.

Потом я задремал.

Проснулся как от толчка. Два часа. За сон на посту часовых отдают под трибунал. Не заснуть же просто невозможно. Уж если мозг захочет отключиться, то тут противиться бесполезно.

Я попробовал читать старые стишки. Детские. Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять.

Снова заснул.

Три часа. Четыре. Полночи прошло, и ничего. Пустая трата времени.

Когда он наконец явился и замок загремел на воротах, я проснулся мгновенно. Я затаился, стараясь даже не дышать.

Льюис быстрой тенью промелькнул мимо меня.

Его короткую прическу невозможно было не узнать. В руке он нес бесформенную сумку. Без малейшего колебания он направился прямиком к своему фургону, лег на землю и исчез под его днищем.

Довольно долго он не показывался. Я уже начал думать, что не заметил, как он ушел. Но вот он появился, встал и пошел прочь вместе со своей сумкой. Подошел к воротам и почти неслышным щелчком закрыл замок.

Все, ушел. Я посидел еще с полчаса, и не потому, что хотел убедиться, что он не вернется, просто оттягивал время.

Фобии всегда иррациональны и смешны. Тем не менее они парализуют волю человека, наводят на него ужас и кажутся вполне реальными. Я медленно вылез из пикапа, взял фонарь и, стараясь думать о скачках... о чем угодно... лег на спину у фургона Льюиса в том месте, где расположены бензобаки.

Холодным звездам там, наверху, было наплевать, что я весь покрылся липким потом и что моя решимость почти исчезла.

А не свалится на меня фургон? Разумеется, не свалится.

“Мать твою, да полезай же! – приказал я себе. – Не будь таким придурком”.

Двигая плечами и бедрами, я заполз под фургон, пока не оказался полностью под тоннами стали. Конечно, они не упали на меня, а неподвижно висели надо мной. Я остановился под бензобаком, почувствовал, как по лицу течет пот, и едва не запаниковал, когда, подняв руку, чтобы вытереться, задел металл.

Мать твою, подумал я. Никакое другое ругательство и в голову не приходило. Как правило, я даже в мыслях не пользуюсь универсальным выразительным жаргоном, популярным на скачках, но бывают моменты, когда ничто другое просто не годится.

Я сам полез сюда. Так что кончай трястись, черт побери, сказал я себе, и занимайся делом.

Да, Фредди.

Я нащупал круглый конец контейнера над бензобаком, отвинтил крышку и положил на землю рядом с собой. Потом включил фонарь и поднял голову, чтобы видеть внутренность контейнера.

Волосы задели за металл. Тонны металла. Заткнись. Руки были скользкими от пота, сердце колотилось, дыхание спирало. А ведь я тысячи раз рисковал жизнью во время скачек за мои жокейские четырнадцать лет, и я никогда... Но тут все было иначе.

Внутри контейнера лежал, как мне показалось, длинный деревянный поднос. На подносе стояла пластмассовая коробка, похожая на ту, что я возил с собой в Шотландию, только эта была без крышки.

Судорожно зажав в руке фонарь, я посветил внутрь. В коробке была вода.

Над круглым контейнером на днище фургона появились пятнышки света. То свет от фонаря проникал сквозь отверстия.

“В контейнере должны быть дырки для воздуха”, – сказал Гуггенхейм.

Там были дырки для воздуха.

Я заглянул в трубу, головой упираясь в металл сверху, а руками придерживаясь за металл по бокам.

Нервы были напряжены до предела.

Глубоко внутри контейнера что-то зашевелилось. Высветился один глаз. В этой металлической тюрьме кролик чувствовал себя вполне уверенно.

Я выключил фонарь, завинтил крышку и выполз из-под фургона на свободу, вдохнув полную грудь ночного воздуха.

Долго лежал на земле, собираясь с силами. Сердце все еще бешено колотилось. Мне было стыдно за себя. Ничто, подумал я, ничто не заставит меня еще раз пойти на такое испытание.

Утром на ферме все было как обычно.

Как и следовало ожидать, Льюис высказал неудовольствие по поводу замены Дейва Ниной.

– Дейв в субботу себя неважно чувствовал, – объяснил я. – Не хотелось бы, чтобы он разболелся по дороге во Францию.

В этот самый момент появился Дейв на своем скрипучем велосипеде. Выглядел он весьма неважно. Грипп ему не помеха, заявил он.

– Прости, но так не пойдет, – ответил я. – Отправляйся домой и ложись в постель.

Приехала Нина – воплощение хрупкости, вполне натурально зевая и потягиваясь. Льюис внимательно на нее посмотрел, но возражать не стал.

Они забрали у Изабель свои походные сумки и вместе с ней просмотрели все бумаги. Тут Льюис удалился в туалет, дав мне возможность вполголоса перекинуться парой слов с Ниной.

– С вами вместе едет крестик.

Широко открыв глаза, она поинтересовалась:

– Откуда ты знаешь?

– Наблюдал за прибытием.

– Когда?

– В пять утра сегодня. Или около того.

– Так, значит, вот почему...

Появился Льюис и сказал, что если они хотят успеть на паром, то следует поторопиться.

– Звоните, – попросил я.

Ничего не подозревающий Льюис вывел фургон из ворот. Черт побери, только бы Нина благополучно вернулась.

С деловой точки зрения день был довольно спокойный, но около девяти часов появились полицейские в штатском и устроились в моем офисе, куда приглашали для бесед служащих. Лишенный таким образом пристанища, я показал им все, что они хотели, и предложил пользоваться столовой, а сам просидел какое-то время в свободном кресле в комнате Изабель, наблюдая за ее работой.

Появился Сэнди Смит в форме, все еще не решивший, на чью сторону встать.

– Расскажи им о контейнерах, – пробормотал он. – Я ничего не говорил.

– Спасибо, Сэнди.

– Ты нашел ответы?

– Я задал кое-какие вопросы.

Он понимал, что я не стану с ним откровенничать, но, похоже, он и сам предпочитал ничего не знать. Так или иначе, он присоединился к своим коллегам и весь день бегал с разными поручениями.

О контейнерах коллеги вызнали у хозяина пивной.

– Контейнеры? – переспросил я, когда они меня об этом спросили. – Верно, Джоггер нашел три под фургонами. Пустые. Мы не знаем, когда их установили.

Полицейские пожелали их осмотреть. Валяйте, согласился я, хотя Фил со своим фургоном вернется только вечером.

Льюис вовремя добрался до переправы и уже во Франции, доложила Изабель. Я мысленно грыз ногти.

Полицейские допросили всех в пределах досягаемости и без конца лазали под фургоны. Лучше они, чем я. Когда вернулся Фил, они сняли (с моего разрешения) трубу, что находилась над бензобаком, и вытащили ее наружу для более детального осмотра. Четыре фута длиной, восемь дюймов в диаметре, внутри ничего, кроме пыли, сверху просверлены маленькие дырочки, навинчивающаяся крышка отсутствует.

Они забрали ее с собой для исследования. Может, они обнаружат там кроличью шерсть, подумал я.

Я поехал домой. Маленького вертолета уже не было. Моя покореженная машина сиротливо стояла в ожидании тягача, который должен был прибыть утром. Я похлопал по ней ладонью. Право, глупо. Конец большого отрезка моей жизни. Прощание.

Лег спать пораньше, но спал очень беспокойно.

Утром Льюис доложил Изабель, что они прошли туннель Монблан и около полудня заберут жеребца.

Полиция опять задавала разные вопросы. Половина фургонов повезла животных на Донкастерскую ярмарку. Найджел работал на Мэриголд. Я уже грыз ногти не только мысленно, но и по-настоящему.

В полдень Льюис сообщил, что с жеребцом Бенджи Ашера невозможно справиться.

Я сам с ним разговаривал.

– Не повезу я его, – сказал он. – Какое-то дикое животное. Разобьет фургон в щепки. Пусть здесь остается.

– Нина далеко?

– Пытается его успокоить.

– Позови ее, я с ней поговорю. Она взяла трубку.

– Жеребец напуган, – согласилась она. – Все пытается улечься и покататься по земле. Дайте мне час.

– Если с ним действительно нельзя справиться, возвращайтесь без него.

– Ладно.

– Что-нибудь еще? – спросил я – Нет. Ничего.

Я сидел, отсчитывая минуты.

Через час снова позвонил Льюис.

– Нина считает, жеребец страдает клаустрофобией, – сказал он. – Бесится, когда мы пытаемся запереть его в стойло или привязать. Она его вроде слегка успокоила, но он бродит непривязанный по большому стойлу, ну где мы кобыл с жеребятами возим. Ты знаешь. Там места для троих, а он один. И еще она все окошки пооткрывала. Сейчас жеребец стоит, высунув морду в одно из окон. Что ты по этому поводу думаешь?

– Решай сам, – сказал я. – Если хочешь, могу сказать мистеру Ашеру, что мы не можем привезти его жеребца.

– Да нет. – Ответ прозвучал неуверенно, но в конце концов он сказал:

– Ладно, я попытаюсь. Но если он снова взбесится, как мы тронемся, я его выкину.

– Договорились.

Лошадь с клаустрофобией. Иногда нам попадались лошади, которых ни уговорами, ни грубой силой нельзя было заставить зайти по сходням в фургон. Мне их было жаль, особенно после последней ночи, но в данном случае я предпочел бы, чтобы пассажир Льюиса был тихим и послушным и не доставлял бы ему никаких лишних хлопот.

Я ждал. Прошел еще час.

– Наверное, уже в пути, – заметила ничуть не обеспокоенная Изабель.

– Надеюсь.

Прошел еще час. Никаких новостей.

– Поеду к Уотермидам, – сказал я Изабель. – Позвони мне в машину, если Льюис объявится.

Она кивнула, занятая другими делами, а я покатил к Майклу, раздумывая, как бы потактичнее сказать ему то, чего ему вовсе не хочется услышать.

Он удивился, что я приехал в середине дня, когда все конюхи собираются, чтобы накормить и напоить лошадей и подготовить их к ночи.

– Привет! – сказал он. – У тебя какое-нибудь дело? Проходи.

Мы прошли с ним в маленькую уютную гостиную, не ту большую и нарядную, где он угощал по воскресеньям гостей коктейлями из шампанского. Видимо, до моего прихода он читал газеты – они были разбросаны на низеньком столике и около кресла на полу.

Он сгреб их в кучу и предложил мне сесть.

– Моди нет дома, – сказал он. – Немного погодя приготовлю чай.

Он явно ждал, когда я начну говорить. Вот только с чего начать... в этом вся проблема.

– Ты помнишь, – спросил я, – человека, который умер в моем фургоне?

– Умер? Ах да, конечно. На обратном пути в том фургоне, что отвозил двухлеток Джерико Рича. Бедняга.

– Гм. – Я помолчал. – Послушай, – сказал я неловко, – я бы не стал тебя беспокоить, но мне надо кое-что выяснить.

– Давай, выясняй. – В голосе не слышалось нетерпения, только заинтересованность.

Я рассказал ему, что Дейв подобрал того человека вовсе не случайно, все было оговорено заранее. Майкл нахмурился. Я поведал ему о сумке с термосом, которую я нашел в фургоне на следующий вечер, и показал две оставшиеся пробирки, извлеченные мною из термоса. Сказал, что держал их в сейфе.

– А что это такое? – поинтересовался он, разглядывая одну на свет. – Что в них?

– Среда для перевозки вирусов, – объяснил я.

– Вирусов... – поразился он. – Ты сказал, вирусов?

Для всех тренеров “вирус” означал вполне определенную вещь – тот самый вирус, который разносит респираторную инфекцию, отчего лошади кашляют и у них течет из носа. Этот вирус может вывести конюшню из строя почти на год.

Майкл быстро вернул мне пробирки, как будто они кусались.

– Их привезли из Понтефракта, – сказал я. – Из Йоркшира.

Он уставился на меня.

– У них там инфекция. Две или три конюшни поражены этим вирусом. – Он явно разволновался. – Ты не возил моих лошадей вместе с лошадьми с севера? Потому что, если...

– Нет, – заверил его я. – Твои лошади всегда путешествовали в одиночестве, если ты не давал особого разрешения. Я никогда не подвергаю твоих лошадей угрозе заражения в моих фургонах.

Он заметно расслабился.

– Да я и не думал, что ты так можешь сделать. – Он смотрел на пробирки так, как будто это были по меньшей мере гадюки. – Почему ты мне все это рассказываешь?

– Потому что я думаю, что, если бы этот Кевин Кейт не умер у меня в фургоне, вирус из этих пробирок мог попасть на последнюю партию лошадей Джерико Рича – жеребых кобыл – в последний день, при перевозке в Ньюмаркет.

Он не отводил от меня взгляда, мучительно размышляя.

– Но почему? – спросил он. – Это же преступление.

– Угу.

– Почему? – снова спросил он. – Чтоб поквитаться с Джерико Ричем.

– О нет, – запротестовал он. Резко поднялся и отошел от меня, постепенно приходя в ярость. – Я никогда, никогда такого не сделаю.

– Я знаю, что не сделаешь.

Он резко повернулся ко мне.

– Тогда кто?

– Гм... я думаю... возможно, Тесса.

– Тесса? – Ярость его еще больше возросла. Но злился он на меня, не на нее. – И она не будет. Более того, она не могла этого сделать. Все это полная чепуха, Фредди, и я не желаю ничего больше слушать.

Я вздохнул.

– Как хочешь. – Встал, собираясь уходить. – Извини, Майкл.

Я вышел из дому и направился к “Фортраку”. Он нерешительно проводил меня до дверей.

– Вернись, – сказал он.

Я сделал несколько шагов в его направлении.

– Ты не можешь бросать такие обвинения, а потом взять и уйти, – сказал он. – Ты хочешь и дальше возить моих лошадей?

– Очень даже, – признал я.

– Тогда ты выбрал не самый лучший способ, чтобы этого добиться.

– Я не могу позволить, чтобы мой транспорт использовали для перевозки вирусов с места на место, не могу сидеть сложа руки.

– Гм, – пробормотал он невнятно. – Ты, конечно, прав... но Тесса? Просто невозможно. Начать с того, что она и знать не знает, как взяться за дело.

– Мне бы хотелось ее спросить, – заметил я. – Она дома?

Он взглянул на часы.

– Должна вернуться с минуты на минуту. Пошла по магазинам.

– Могу приехать попозже, – предложил я. Он поколебался, потом резко дернул головой, предлагая мне следовать за ним.

– Можешь и подождать, – сказал он. Мы вернулись в гостиную.

– Тесса, – недоверчиво проговорил он. – Ты что-то напутал.

– Если так, то я буду ползать на коленях. Он внимательно на меня посмотрел.

– Видать, придется.

Мы сидели и ждали. Майкл взялся было за газету, но тут же отложил ее в сторону, будучи не в состоянии сосредоточиться.

– Ерунда, – проговорил он, имея в виду то, что я сказал о Тессе. – Полная чепуха.

Вернулась Тесса, мимоходом заглянула в гостиную, направляясь наверх, вся увешанная покупками.

Темные волосы, светлые глаза, вечно надутый вид. На меня она взглянула с явным неодобрением.

– Зайди, Тесса, – приказал ей отец. – И закрой дверь.

– Мне надо наверх. – Она заглянула в один из пакетов. – Хочу примерить это платье.

– Зайди, – сказал он резко, что было ему несвойственно.

Нахмурившись, она неохотно вошла.

– В чем дело? – спросила она.

– Ладно, Фредди, – обратился ее отец ко мне. – Спрашивай.

– Спрашивай что? – Она была недовольна, но отнюдь не испугана.

– Гм... – начал я, – это ты договаривалась, чтобы пробирки с вирусом привезли в Пиксхилл?

Прошло несколько секунд, прежде чем она поняла, о чем я ее спрашиваю. Когда до нее дошел смысл моего вопроса, она прекратила возиться со свертками и замерла. Рот приоткрылся, в глазах настороженность. Даже Майклу было ясно, что она знает, о чем я говорю.

– Тесса, – промолвил он в отчаянии. Я вынул из кармана две пробирки и положил их на стол. Она взглянула на них сначала без интереса, потом сообразила, что это такое. Не хотел бы я в тот момент быть на ее месте.

– Всего их было шесть, – сказал я. – Что ты собиралась с ними делать? Вылить содержимое в носы шести кобыл Джерико Рича?

– Папа! – умоляюще повернулась она к Майклу. – Прогони его.

– Не могу, – печально сказал он. – Так ты именно это собиралась сделать?

– Но не сделала. – Ей ничуть не было стыдно, она даже вроде бы бахвалилась.

– Ты не сделала этого, верно, – согласился я, – но только потому, что твой курьер умер от инфаркта и не привез тебе термос.

– Ты ничего не знаешь, – сказала она. – Все это выдумки.

– Ты хотела отомстить Джерико Ричу за то, что он забрал лошадей, а сделал он так потому, что ты дала ему по физиономии в ответ на его приставания. Ты решила, что заразишь его лошадей и они не займут первых мест. Таким образом он получит по заслугам. Ты увидела объявление в журнале относительно услуг по перевозкам и позвонила по указанному в нем номеру. Ты договорилась с Кевином Кейтом Огденом, тем самым, который умер, что он заберет термос на бензоколонке в Понтефракте и привезет его на перекресток дорог А1 и М25, в Саут Миммз. Еще ты договорилась с Дейвом, моим шофером, что он подберет Огдена на бензоколонке и доставит в Чивели. Звонила ты Дейву поздно вечером, потому что знала, что он ездил в Фолкстоун и звонить ему раньше бесполезно. Ты постоянно торчишь у Изабель и вполне могла видеть график поездок. Планировалось, что Огден в Чивели сойдет и передаст термос. Но он умер, и мои ребята привезли его ко мне домой. Полагаю, ты очень удивилась, когда Огден не появился в Чивели. Но слухи в деревне распространяются быстро, и ты вскоре поняла, в чем дело, так как твой отец узнал обо всем одним из первых.

Я немного помолчал. И отец и дочь тоже не говорили ни слова.

– Когда ты узнала о смерти Огдена, – продолжил я, – ты сообразила, что термос, по всей вероятности, все еще в фургоне, потому ты и пришла за ним, одевшись потемнее и с маской на лице, чтобы я тебя не узнал. Я застал тебя в кабине, если ты помнишь, но тебе удалось убежать.

Не она, а Майкл сказал:

– Нет.

– Термос ты не нашла. Ты сделала еще одну попытку. Тогда я решил спать в кабине, так что тебе пришлось отказаться от этой затеи.

– Я не верю, – прошептал Майкл, но видно было: он знает, что я говорю правду.

– Хочу заключить с тобой сделку, – сказал я Тессе. – Я не стану рассказывать Джерико Ричу, какую судьбу ты готовила его кобылам, а ты ответишь на несколько моих вопросов.

– Ты ничего не докажешь, – прошипела она, сузив глаза. – Это шантаж.

– Возможно. В компенсацию за мое полное молчание я хочу получить несколько ответов. Не такая уж плохая сделка.

– Откуда мне знать, что ты сдержишь слово?

– Он сдержит, – вмешался Майкл.

– Почему ты ему так доверяешь? – спросила Тесса.

– Доверяю, и все.

Ей это не понравилось. Тряхнув головой, она процедила:

– Что ты хочешь знать?

– Главное, – сказал я, – откуда берется жидкость для транспортировки вируса?

– Что?

Я повторил вопрос. Она явно меня не понимала.

– Жидкость в пробирках, – сказал я, – является смесью, используемой для транспортировки вируса вне живого организма.

– Не понимаю.

– Если ты просто соберешь слизь из носа больной лошади, вирус погибнет через очень короткое время, – пояснил я. – Чтобы перевезти вирус из Йоркшира в Пиксхилл автомобильным транспортом, необходимо смешать слизь из носа с жидкостью, в которой вирус может существовать. Такой, как в этих пробирках. Но даже в этом случае больше двух дней он не проживет. Эта жидкость уже совершенно безвредна. Но откуда она взялась? Она молчала.

– Откуда, Тесса? – проговорил Майкл.

– “ Не знаю. Не понимаю, о чем это ты.

– Все, что ты знаешь, – предположил я, – так это, если ты задерешь морду лошади и выльешь эту жидкость ей в нос, она заболеет?

– Ну, возможно. Возможно, заболеет.

– Кто тебе сказал? – спросил я. – Кто достал тебе эту жидкость? Молчание.

– Бенджи Ашер? – предположил я.

– Нет! – Казалось, она искренне удивилась. – Конечно, не г.

– Значит, не Бенджи, – развеселился Майкл. – Тогда кто, Тесса?

– Не скажу.

– Что ж, очень жаль, – пробормотал я. Молчание затянулось. Любительница трясти головой и шептаться напряженно думала над моими словами.

– Ой, ну ладно, – наконец решилась она. – Это Льюис.

Майкл был поражен до глубины души, я же вовсе не удивился. Вот если бы она назвала другое имя, тогда бы я прореагировал иначе.

– Да не знаю я, где он это взял, – заторопилась Тесса. – Он только и сказал, что у него есть приятель на севере, который может собрать сопли у больной лошади, он так и сказал, сопли, а не какую-то там слизь из носа, и доставить ее на бензоколонку в Понтефракте, мне только надо договориться, чтобы кто-то это забрал. У приятеля не было времени, чтобы везти все сюда, а я сама не могла поехать в Йоркшир, как бы я это здесь объяснила? Ну, я действительно увидела объявление в журнале и сказала Льюису, а он предложил мне попробовать договориться с Дейвом, который собирался в Ньюмаркет, а за деньги, сказал Льюис, Дейв мать родную продаст, так что этот человек доберется до Чивели, а дальше уже все просто. Откуда мне было знать, что он умрет? Я позвонила Льюису, рассказала, что случилось, и попросила забрать термос из фургона. Но он только дал мне ключи, и все. И если хочешь знать, ты выглядел довольно глупо, когда пытался меня поймать. Когда бегал в трусах и сапогах, а плащ сзади волочился. Глупее не придумаешь.

– Наверное, – согласился я. – Ты и под фургоны заглядывала, верно?

– Надо же, какой всезнайка, – сказала она. – Да, заглядывала.

– Зачем?

– Да Льюис как-то сказал, что под фургонами можно провезти все, что угодно.

– А почему он так сказал?

– Почему мы вообще что-то говорим? Просто, чтобы поддержать разговор. Он сказал, что возил мыло в контейнере под одним из твоих фургонов, но что от этого пришлось отказаться, ничего не вышло.

– Мыло, – сказал окончательно запутавшийся Майкл. – Почему именно мыло?

– А я откуда знаю? Льюис часто говорит странные вещи. Такая у него привычка.

– Ну и... – сказал я, – нашла ты мыло под моим фургоном?

– Разумеется, нет. Я ж термос искала. Там ничего не было. И омерзительно грязно.

– Когда ты пыталась уговорить Найджела взять тебя в Ньюмаркет, – спросил я, – ты все еще надеялась найти термос и заразить лошадей по дороге?

– Ну, допустим.

– Так то был другой фургон, – сказал я.

– Да нет... они все похожи.

– Верно.

Она казалась очень расстроенной.

– Ты Дейву заплатила? – спросил я как бы между прочим.

– Нет. Я ведь не получила, что хотела, правильно?

– И ты не заплатила Огдену, потому что он умер. А Льюису ты заплатила?

После паузы она сказала угрюмо:

– Он запросил деньги вперед, так что да, заплатила.

– Тесса, – снова проговорил Майкл чуть не плача.

– Я для тебя старалась, папа, – сказала она. – Ненавижу Джерико Рича. Забрать лошадей, потому что я дала ему пощечину! Я сделала это для тебя.

Майкл совсем растрогался, она умела обвести его вокруг пальца. Я ей не поверил, но Майклу было сложнее, он не мог не верить собственной дочери.




Глава 13


Когда я вернулся на ферму, Изабель все еще находилась в конторе, хотя было уже почти пять часов.

Роза уже ушла домой.

Льюис звонил, сообщила Изабель. Только что. Они с Ниной уже проехали туннель через Монблан и остановились перекусить и дозаправиться. За рулем сидела Нина. Жеребей всю дорогу простоял, высунув голову в окно, но не буйствовал. Ночью фургон поведет Льюис, но им придется где-то остановиться, чтобы набрать в канистры французской воды для жеребца.

– Понятно, – сказал я.

Французская вода, чистая и сладкая, прямо из родников, пользовалась успехом у лошадей. Да и остановка на такое короткое время не имела значения.

– Азиз попросил на завтра выходной, – сказала Изабель. – Не хочет завтра садиться за руль. Что-то там связанное с его религией.

– Его религией?

– Так он сказал.

– Вот бродяга. Где он сейчас?

– Возвращается с ярмарки в Донкастере, он возил туда лошадей.

Я вздохнул. С религией не поспоришь, но все равно он бродяга, если не хуже.

– Это все?

– Мистер Ашер интересовался, забрали ли мы жеребца. Я сказала ему, что он будет в Пиксхилле завтра в шесть часов вечера, если на переправе не случится задержки.

– Спасибо.

– Подержись за дерево, – посоветовала Изабель.

– Гм.

– Похоже, ты здорово не в себе.

– Да это все из-за Джоггера.

Она понимающе кивнула. Полиция, сказала она, была недовольна тем, что столько водителей в разъезде.

– Они никак не хотят понять, что мы должны продолжать работать, – заметила она. – Им кажется, что мы можем сидеть сложа руки. Я им сказала, что они ошибаются.

– Еще раз спасибо.

– Пойди поспи, – посоветовала она неожиданно. Хоть и молода, но далеко не дурочка.

– Гм.

Я постарался последовать ее совету. Сотрясение мозга больше не помогало. Я лежал и думал о Льюисе, который останавливается где-то, чтобы набрать французской воды. Я изо всех сил надеялся, что Нина не будет поднимать головы и что ее глаза, хотя бы частично, будут закрыты.

В среду утром я проводил грузовики, направляющиеся в Донкастер, где на следующий день открывался сезон гладких скачек. Мартовские ярмарка и бега в Донкастере были началом самого тяжелого времени для моей фирмы, начинались шесть месяцев бесконечной работы, работы и работы, а также поисков выхода из самых затруднительных положений. Я очень любил это время. Приходилось маневрировать фургонами, водителями, но зато удавалось хорошо зарабатывать. Обычно в это время я испытывал подъем, но сегодня с трудом мог заставить себя сосредоточиться.

– Завтра все фургоны будут в разъезде, – весело сказала Изабель.

Меня же интересовало только, как Льюис сегодня доберется до дома.

В девять, когда телефон зазвонил в ...надцатый раз, Изабель, хмурясь, сняла трубку.

– Азиз? – переспросила она– Одну минуту. – Она прикрыла трубку рукой. – Как будет “одну минуту” по-французски?

– Ne quittez pas, – подсказал я.

– Ne quittez pas, – повторила она в трубку и встала. – Какой-то француз. Спрашивает Азиза.

– Его нет сегодня, – сказал я.

– Он в столовой, – ответила она, уже поднявшись и направляясь к двери.

Азиз поспешно вошел в комнату и взял трубку.

– От... avz... Oui. – Он некоторое время слушал, потом что-то быстро проговорил по-французски, одновременно протягивая руку за бумагой и карандашом. – Oui. Oui. Merci, monsieur. Mersi.

Азиз старательно что-то записал, поблагодарил своего собеседника и положил трубку.

– Послание из Франции, – пояснил он вполне очевидное. Он подтолкнул бумагу поближе ко мне. – Похоже, Нина попросила его позвонить, дала ему деньги и номер. Вот записка.

Я взял бумагу и прочел написанные на ней несколько слов. “Ecurie Bonne Chance, pres de Belley”.

– Конюшня “Бон шанс”, – перевел Азиз. – Около Белли.

Он одарил меня своей лучезарной улыбкой и удалился.

– Я думал, Азиз взял выходной, – обратился я к Изабель.

Она пожала плечами.

– Он сказал, что не хочет садиться за руль. И он уже был в столовой, когда я пришла на работу. Читал и пил чай. Сказал мне: “Доброе утро, душечка”.

Изабель слегка зарделась.

Я посмотрел на французский адрес и набрал номер жокейского клуба. Казалось, Питер Винейблз ждал моего звонка.

– Нина через одного француза передала адрес, – сказал я ему. – Ecurie Bonne Chance, около Белли. Не могли бы вы там у себя узнать что-нибудь об этом?

– Продиктуй по буквам. Я продиктовал.

– Азиз говорил по-французски, – пояснил я.

– Ладно. – Голос звучал решительно. – Я порасспрашиваю коллег во Франции и перезвоню тебе.

Я просидел несколько минут, таращась на повешенную трубку, затем встал, нашел Азиза в столовой и пригласил подышать свежим воздухом.

– Ты к какой церкви принадлежишь? – спросил я, когда мы вышли во двор – Ну... – Он искоса взглянул на меня, сверкнув глазами, и продолжал безмятежно улыбаться.

– Ты работаешь на жокейский клуб? – спросил я прямо.

Улыбка стала еще шире.

Я отвернулся от него. Патрик Винейблз, подумал я с горечью, да и Нина тоже, как же мало они мне доверяли, что даже послали еще человека, чтобы убедиться, что я сам не тот преступник, которого якобы разыскиваю. Ведь Азиз появился на другой день после смерти Джоггера. Наверное, мне не стоило принимать это так близко к сердцу, но я иначе не мог.

– Фредди, – Азиз сделал шаг и взял меня за рукав, – послушай. – Улыбки как не бывало. – Патрик хотел, чтобы Нину кто-нибудь подстраховал. Наверное, надо было тебе сказать, но...

– Побудь здесь, – коротко сказал я и вернулся в контору.

Патрик Винейблз позвонил через час.

– Прежде всего я должен перед тобой извиниться, – сказал он. – Но мне любопытно, как это ты вычислил Азиза? Он позвонил и сказал, что ты его раскусил.

– Всякие мелочи, – пояснил я. – Слишком уж он умен для такой работы. Потом, я уверен, что он никогда не возил скаковых лошадей. Звонивший из Франции спросил именно Азиза, а это значит, что Нина знала, что он будет на месте. Да и вы не спросили, кто такой Азиз, когда я его назвал.

– Надо же.

– Именно так.

– Ecurie Bonne Chance – небольшая конюшня, управляемая малоизвестным французским тренером. Владелец – Бенджамин Ашер.

– Вот как.

– Конюшня расположена к югу от Белли в том месте, где Рона течет с востока на запад, а потом сворачивает на юг к Лиану.

– Какие подробности, – заметил я.

– Французы ничего порочащего об этом месте не знают. У них вроде болели лошади, но смертельных случаев не было.

– Большое спасибо.

– Нина сама настаивала, чтобы поехать, – сказал он, – и категорически возражала, чтобы мы перехватили фургон по дороге обратно.

– Пожалуйста, не надо.

– Надеюсь, вы соображаете, что делаете. Я тоже на это надеялся.

Я позвонил Гуггенхейму.

– Обещать не могу, – сказал я, – но прилетайте сегодня. До фермы доедете на такси. И захватите что-нибудь, в чем можно было бы перевезти небольшое животное.

– Кролика? – спросил он с надеждой.

– Молитесь, – посоветовал я.

Медленно поползли часы.

После полудня Льюис наконец позвонил Изабель и сообщил, что они благополучно переправились и выезжают из Дувра.

Прошел еще один нескончаемый час. Изабель и Роза ушли домой, я запер офис, пошел к “Фортраку” и завел мотор. Открылась задняя дверь, и я увидел Азиза.

– Можно мне поехать с вами? – спросил он.

Ясные глаза. Ни намека на улыбку.

Я немного помедлил с ответом. Азиз добавил:

– Безопасней, если я поеду. По крайней мере никто не даст вам по голове, пока вы смотрите в другую сторону.

Я сделал ни к чему не обязывающий жест, и он сел рядом со мной.

– Вы едете встречать Нину, так ведь? – спросил он.

– Да.

– Как вы думаете, что может случиться? Я выехал со двора, проехал деревню и поднялся на холм, откуда хорошо был виден весь Пиксхилл.

– Льюис, – сказал я, – должен показаться на гребне вон того холма в отдалении и повернуть к конюшням Бенджи Ашера. Если он так и поступит, я спущусь вниз и встречу их там. Если он поедет в какое другое место, мы отсюда все увидим.

– А куда, по-вашему, он может поехать?

– Не знаю, насколько хорошо ты осведомлен.

– Нина сказала, что, хоть способ и сложный, цель весьма проста – заразить лошадей в Пиксхилле.

– Грубо говоря, так оно и есть.

– Но зачем?

– Частично, чтобы облегчить победу определенной категории лошадей, заражая лошадей той же категории, до которых можно добраться в Пиксхилле. – Я помолчал. – Допустим, в скачках за Честерский кубок участвует вдвое меньше лошадей, значит, у вас вдвое больше шансов на выигрыш. В скачках на этот приз редко участвует больше шести рысаков, на приз Данте в Йорке тоже. А это весьма престижные скачки. Выигрыш на них сильно поднимает авторитет тренера.

Азиз посидел, переваривая информацию.

– Лошадиная чума? – спросил он.

– И такое случается, – кивнул я утвердительно. – Все равно что стащить фаворита на дерби.

– Иркаб Алхава, – догадался он. – Летящий по воздуху.

– Летящий по ветру.

– Нет, – сказал он, – по-арабски это значит “летящий по воздуху”. Так ездят жокеи, приподнявшись в стременах, как будто сидят не в седле, а на воздухе.

– Летящий по ветру лучше звучит.

– Но вы же не думаете, что кто-то хочет заразить именно этого коня.

После небольшой паузы я сказал:

– Льюис не мог убить Джоггера, он тогда был во Франции. Я не думаю, что это Льюис погубил мою машину и поработал топором у меня в доме. Я уверен, что не Льюис внес вирус в мой компьютер. Как я уже сказал, в то воскресенье он был во Франции.

– Верно, он не мог это сделать. – согласился Азиз.

– Мне казалось, против меня две силы – мускулы и деньги. Но есть и третья.

– Какая?

– Злоба.

– Это хуже всего, – медленно сказал Азиз. Движущая сила, что есть внутри каждого, подумал я, всегда выдаст. В минуты стресса ее не спрячешь.

Значит, нужен стресс.

– У вас что, есть основания полагать, что кто-то собирается навредить Иркабу Алхаве? – хмурясь, спросил Азиз.

– Нет. Просто хочу использовать эту мысль как рычаг.

– Для чего?

– Подожди и увидишь, только прикрой мне спину. Азиз облокотился на дверцу машины и критически оглядел меня. На его лице снова появилась жизнерадостная улыбка.

– Вы ведь не такой, каким кажетесь, правда? – спросил он.

– А каким я кажусь?

– Специалистом по части кулаков.

– Да и ты тоже, – заметил я.

– Но ведь, я такой и есть.

Странный у меня союзник, подумал я и вдруг почувствовал себя спокойнее оттого, что он рядом.

На противоположном холме показался фургон моей фирмы. Я взял бинокль, сфокусировал его и увидел, что из окна торчит голова лошади.

– Это они, – сказал я. – Льюис и Нина.

Фургон свернул на дорогу, ведущую к конюшням Бенджи Ашера, которые находились совсем рядом с владениями Майкла Уотермида. Я завел мотор “Фортрака” и поехал вниз. Льюис не успел еще выключить мотор, а я уже въехал во двор Бенджи.

В окне второго этажа появилась голова Бенджи, чем-то напомнив мне морду жеребца, торчавшую из окна фургона. В своей обычной громогласной манере он принялся отдавать распоряжения конюхам, суетившимся внизу, а Льюис и Нина тем временем опустили сходни.

Я вылез из машины и наблюдал за ними. Мое присутствие было воспринято всеми как нечто само собой разумеющееся. Нина заметила Азиза, стоящего около “Фортрака”, и бросила на него вопросительный взгляд, на который он отреагировал, жестом показав, что все в порядке.

Нина свела испуганного жеребца по сходням и передала конюху Бенджи, за которым он и похромал в стойло. Бенджи оглушительно поинтересовался у Льюиса, как прошла поездка. Льюис подошел поближе к окну и прокричал: “Все в порядке”. Успокоенный Бенджи закрыл окно и удалился.

– После Дувра вы где-нибудь останавливались? – спросил я Нину.

– Нет.

– Хорошо. Поезжай с Азизом, ладно?

Я вернулся к Азизу и переговорил с ним через открытое окно “Фортрака”.

– Пожалуйста, забери Нину и поезжай на ферму. Возможно, там сейчас бродит молодой человек с маленькой клеткой для перевозки животных. Зовут его Гуггенхейм. Найди его и через четверть часа привези.

– Куда?

– В центр для престарелых. Тот самый, куда ты возил старых лошадей. Я возьму этот фургон и приеду туда же.

– Лучше я поеду с вами, – сказал он.

– Нет. Присмотри за Ниной.

– Как будто она в этом нуждается.

– Страховка нужна любому.

Я отошел от него, приблизился к фургону и, пока Льюис закреплял сходни, забрался в кабину водителя.

Льюис сильно удивился. Но, когда я жестом пригласил его на пассажирское сиденье, залез в кабину без возражений. Он работал у меня уже два года и привык делать то, что я говорю.

Я завел мощный мотор, осторожно выехал со двора Бенджи и поехал дальше по дороге в сторону конюшен Майкла Уотермида. Напротив ворот, где дорога расширялась и места было достаточ