Охотничье оружие стран мира от Средних Веков до Двадцатого столетия (Говард Л. Блэкмор)

 

  Главная       Учебники - Охота и рыбалка      Охотничье оружие стран мира от Средних Веков до Двадцатого столетия (Говард Л. Блэкмор)

 поиск по сайту           правообладателям

 

 

 

 

 

 

 



 

 

 

 

Охотничье оружие стран мира от Средних Веков до Двадцатого столетия (Говард Л. Блэкмор)


 

Моему отцу, Дадли Блэкмору (1879-1941), любившему сельские красоты


 

Предисловие


 

В настоящей книге, предназначенной для коллекционеров, я попытался описать все известное мне оружие, использовавшееся на охоте, включая и те разновидности, которые военные историки обычно относят к этнографии. Описывая, например, арбалеты невозможно не упомянуть веерный арбалет – основное метательное оружие аборигенов. Оно требует такого же внимания, как и испанский дротик. Если в Англию привезли рогатку, то почему не следует писать об их использовании и в других странах? К сожалению, до сих пор охотничье оружие пользовалось явно недостаточным вниманием исследователей и собирателей.

В 1890 году барон де Коссон с горечью писал во «Введении» к своей книге «Старинное охотничье оружие в Гросвенорской Галерее», что, «в истории древнего оружия нет другой области, к которой бы относились с таким пренебрежением, как к охотничьему оружию. Ни в одной европейской коллекции охотничье оружие не выделено в особый раздел».

Практически ничего не говорят об охотничьем оружии и специалисты по истории оружия и доспехов: В. Бохейм, А.Деммин и В.Диллон. Их интересуют только коллекции, а также искусно отделанные мечи, сабли, арбалеты и ружья, но не скромные палаши и кинжалы.

Первой книгой, специально посвященной охотничьему оружию, стал

«Каталог европейских придворных мечей и охотничьих сабель» Б.Дина, вышедший в 1929 году. В нем много полезной информации, хотя автора, прежде всего, интересует великолепная отделка охотничьих мечей, а не их применение на охоте.

В 1937 году П.Каррингтон-Пирс опубликовал небольшой «Справочник по придворному и охотничьему оружию». Написав ее в то время, когда преобладали «небольшие дома с малочисленной прислугой», он отмечает, что сабли «по-прежнему покупались за ту ничтожную цену, которую могли позволить себе многочисленные собиратели древностей, неохотно отсчитывавшие каждую десятифунтовую купюру».

Спустя тридцать лет после того, как было сделано это заявление, охотничий палаш по-прежнему можно было купить за гроши уже из-за причуд антикварного рынка. В том же 1937 году, когда П.Каррингтон-Пирс опубликовал свою книгу, в Берлине состоялась Международная Охотничья выставка, способствовавшая развитию интереса к данному виду оружия. В полной мере эффект от ее проведения проявился лишь после войны, когда практически в каждой стране начали создаваться охотничьи музеи. Начали выходить и книги, посвященные охоте и охотничьему оружию. Правда, в большинстве из них давалась история огнестрельного оружия или описывались спортивные или художественно отделанные ружья.

Конечно, тема требовала разработки, поскольку в сотнях книг XVI и XVII веков подробно описаны способы и обычаи проведения охоты, порядок обучения и ухода за гончими, но почти нет сведений об оружии, например весе и длине копья или форме эфеса сабли. Что же касается красивых гравюр и ксилографий, иллюстрирующих эти книги, то художники чаще всего дают настолько

схематичные изображения мечей или копий, что они не могут служить источником каких-либо сведений.

Пытаясь описать все разновидности существовавшего охотничьего оружия, невольно задумываешься над тем, как разместить все сведения в одном томе, ибо было необходимо охватить все оружие, начиная от каменного топора и деревянного копья до револьвера и ракеты. Поэтому в начале каждого раздела приходится давать краткий исторический экскурс, уповая на то, что читатель уже частично знаком с предметом разговора.

Перечислив главные трудности, которые пришлось преодолеть при написании этой книги, автор приносит извинения за вынужденную краткость и фрагментарность изложения. Кроме того, я должен поблагодарить своих друзей и многочисленных коллег, помогавших мне в розысках необходимых материалов для написания моего труда и подборе иллюстраций, которые читатель увидит в этой книге.

Г.Блекмор

Уайлдвуд Кетерхем. 1970.


 

Введение.


 

Традиционный взгляд на охоту отражен в песенке, приведенной в книге

«Синегетика» (Лондон, 1788):

Охота – древний, благороднейший досуг, Равно доступный для господ и слуг

Он упражняет глаз и дарит телу силу, И лорду старому он отдалит могилу

Конечно, человек начал охотиться ради пропитания, но уже в классические времена охота стала частью общественной жизни и формой досуга. Она помогала удовлетворить кровожадные военные инстинкты без человеческих жертв и кровопролития. Это был и спорт, и развлечение.

Охота считалась таким же укрепляющим тело и дух делом, как военная служба. У.Сомервиль пишет об этом следующим образом: «Для великих героев античности охота была не только забавой. Охотясь, они тренировались перед будущими военными действиями, их поединки с дикими зверями были прологом их будущих побед. Ксенофонт замечает, что почти все древние герои, Нестор, Тесей, Кастор, Полидевк, Одиссей, Диомед, Ахилл, были заядлыми охотниками».

К Средним Векам охота стала тем главным событием, вокруг которого вращалась вся жизнь и небольшой деревни, и старинной усадьбы, и королевских дворов. Весной и летом охотились на оленей, осенью травили зайцев, зимой выслеживали кабанов. У каждой охоты были четко разработанные правила и нормы этикета. Егеря и лесничие выслеживали животных, устанавливали их убежища, составляли маршруты их передвижения, по помету определяли возраст и состояние будущей добычи. В практических руководствах, посвященных охоте, давались советы, как читать эти знаки, чтобы определить время для удачного гона. Помет торжественно приносили на охотничий завтрак, где определялись планы предстоящей днем охоты. В течение дня охотники могли затравить несколько десятков зверей, а всего же охота могла продолжаться не один день.

Особыми ритуалами обставлялась разделка туши. У животных торжественно представлялись гениталии1, у птиц вырезалась считавшаяся целебной «срединная косточка». Как и оленьи рога, они считались самыми драгоценными трофеями, становились предметом специальных изысканий и часто изображались художниками. В насчитывающей более сотни листов серии охотничьих гравюр Дж.Редингера (1698-1767) запечатлено немало причудливых оленьих рогов.

Огромные собрания подобных трофеев скопились в охотничьих замках. Эрцгерцог Фредерик Саксонский отдал группу гренадеров за голову оленя, застреленного первым королем Пруссии в 1696 году, с рогами в которых было шестьдесят шесть зубцов.

Большинство европейских правителей считали охоту делом чести. Император Максимиллиан I попытался увековечить собственные подвиги, опубликовав их иллюстрированное описание в «Theuerdank» и «Weisskunig» (рисунок 4). Генрих VIII, пытавшийся состязаться с императором по многим вопросам, оказался и страстным охотником. В августе 1520 года его секретарь Р.Пейс писал Уолси: «Обычно, кроме праздничных дней, король встает рано, в 4 или 5 часов, и охотится до 9 или 10 часов вечера. Искусство охоты он превратил в настоящее мучение всех, кто его окружает».

Очевидно, что из-за подобных пристрастий сильно страдали не только придворные, но и сельские угодья. Деревенским жителям приходилось молча страдать от неисчислимых опустошений, производимых во время королевской охоты. Одним из фанатичных охотников считался король Иаков I. Однажды он страшно рассердился, поскольку похитили его любимую гончую по кличке Джоулер. На следующий день собака вернулась с прикрепленной к ошейнику запиской: «Досточтимый сэр Джоулер, мы просим Вас поговорить с Его Величеством, ибо вы видите его каждый день, а нас он не может услышать, и убедить его Величество вернуться обратно в Лондон, чтобы не подвергнуть свою страну полному разорению».

Нам известно, что король не обладал чувством юмора или сочувствием к простым людям и продолжал охотиться со своими гончими. Однако, к 1607 году его страсть начала потихоньку утихать, и сэр Джордж Чеворт отметил, что «Его Величество уже не так одержим своей страстью, чтобы предаваться ей в любую погоду, хотя в погожие дни он по-прежнему стремится проводить как можно больше времени в поле, в холодные или дождливые дни он предпочитает оставаться дома».

В то время и в Европе охота считалась, в первую очередь, развлечением, в котором не было места для риска или физических трудностей. Организация охоты становилась все более и более утонченной, князья старались превзойти друг друга во всевозможных развлечениях и причудах. Удобно расположившись в специально построенных беседках и галереях, они уничтожали сотни оленей, кабанов и множество разнообразной дичи, которую к ним подгоняли загонщики. Отчасти такому отношению способствовало и широкое распространение огнестрельного оружия.

Следуя этой общепринятой моде, И.Солер, автор «Полной истории охоты в Мадриде» (1795), прежде всего, превозносил достоинства охоты, очищающей ум и укрепляющей тело, вскользь упомянув о сопровождавших ее


 


 

image

1 В преимуществах и пользе оленя Блума из «Восстановление сил джентльмена» говорится: «…Его гениталии омываются Водами, сии воды выпиваются, тотчас принося облегчение и исцеление, прекращается истекание мочи и другие болезни. Таков благородный афродизиак, используемый для данной цели.

трудностях: «Участие в охоте является самым приятным, полезным и забавным способом отдыха, потому что она будоражит сознание и заставляет забыть обо всех заботах и жизненных невзгодах, укрепляет тело и способствует развитию ловкости, вызывая при этом небольшую усталость».

Однако в Англии в начале XX века продолжало доминировать спартанское отношение к охоте как к спорту, в котором не было места роскоши. Отсутствие удобств и физическое напряжение считались неотъемлемой составляющей преследования дичи. Охотник должен был находить удовольствие в том, что он мог охотиться при любой погоде, независимо от результата.

Ружейные охотники типа полковника П.Хокера (1786-1853) были привычны к зимним ночам на болотам, они могли промокнуть и продрогнуть до костей ради единственного выстрела по дичи на утренней тяге.

В своем дневнике от 1820 года Хокер сообщает в записи от 15 января, что «нынче ночью два человека замерзли до смерти в своих плоскодонках». Ничтоже сумняшеся, он подготовил свою лодку к 28 числу и просидел в ней «с 7 часов вечера до 7 часов утра… так и не сделав ни одного выстрела. Никогда более мне не приходилось попадать в такой переплет».

Охотникам и писателям викторианского периода2 нравилось говорить о физических трудностях и опасностях, подстерегавших каждого, кто отправлялся на охоту, правда, низменно подшучивая над собой. Так Г.Камминг, приобретший известность после публикации своей книги «Пять лет жизни охотника в далеких просторах Южной Африки», заявлял своим читателям, что превосходным охотником на львов может стать лишь тот, кто «не боится смерти, обладает особой выдержкой и самообладанием, хорошо изучил привычки и места обитания львов, неплохо разбирается в охотничьем оружии»

Другой известный охотник, Г.А.Ливсон, писал под псевдонимом

«Старый Шекери». Страдая, как и Хокер, от военных ран, Ливсон продолжал вести активный образ жизни и охотился по всему миру. Его рассказы, написанные как роман, необычайно увлекательны, временами волосы шевелятся от страха, и приходится затаивать дыхание.

В книге «Охота в разных странах» (1877) Ливсон, например, выступает в основном как типичный охотник, «привыкший к смерти, которая подстерегает его в любой момент, но он готов встретиться с ней лицом к лицу». Правда, весь эффект пропадает от описания последующих событий. Рассказывается, как Ливсон вместе со своим компаньоном основательно подкрепляются за завтраком (приводится полный перечень съеденного).

Захватив с собой несколько жестянок с паштетом из утиной печени (фуа гра) «на тот случай, когда они не смог в достаточном количестве достать еды во время путешествия», они к счастью находят удобное пристанище. Здесь они получают прекрасный обед и встречают красотку, которая очарована его прекрасным спутником». Но все кончается хорошо, натянув лосины, и вооружившись своим драгоценным карабином Витворта, Ливсон убивает все живое в радиусе 300 ярдов.

Восхищенный прекрасно организованными охотничьими экспедициями Т.Рузвельт во вступлении к книге Бейли-Громана «Мастер охоты» (1904) писал порицая тех, кто не «требует от охотника ни физического, ни духовного напряжения. В свое время подобное отношение оказывалось вполне возможным, однако, сегодня считается совершенно неприемлемым. Отсутствие трудностей и лишений превращают охоту в приятное время препровождение в автомобиле, палатке или вагончике. Выстрелы в заранее приготовленную дичь в специальные


 


 

image

2 Периода правления королевы Виктории (даты)

дни сопровождаются изысканным угощением из всевозможных лакомств, привезенных в специальных фургонах или с помощью мулов. Сама же охота не требует никаких усилий от ее участников, представляя плохую пародию на суровую охотничью жизнь, когда мужчина был вынужден полагаться только на свою выносливость, зоркий глаз, и необычайную выдержку. Только они становились залогом его безопасности и помогали выжить в поединке с дикой природой».

Храбрость и самоотверженность, честное соперничество, подменялись жаждой крови и ничем не оправданной жестокостью. Первыми такие качества стали проявлять римляне во время своих venations. Тогда сражавшиеся с животными люди и животные с животными должны были добивать друг друга на арене, окруженной орущей толпой.

В XVI веке возродили подобную искусственную разновидность охоты. В Англии она проявилась в виде преследования быков и медведей. Иоганн Георг I эрцгерцог Саксонский был заядлым приверженцем аренных боев, используя для этой цели в качестве сцены большой открытый рынок в Дрездене. Именно сюда привозили зубров из диких лесов Польши и выставляли их против медведей, кабаны сражались с волками и оленями.

Сам эрцгерцог иногда также выходил на арену, чтобы пронзить животное своим копьем. Похожие придворные развлечения достигли своей кульминации в отвратительном развлечении по подбрасыванию лис. Оно происходило следующим образом: стоявшие друг от друга на расстоянии в 20 или

25 футов, два человека удерживали концы широкой тесьмы или веревки. Ненатянутая средняя часть лежала на земле. Как только испуганное животное прогонялось через арену, державшие канат натягивали концы, подбрасывая животное в воздух. Поверхность арены специально покрывалась опилками или песком, чтобы искалеченное животное умерло не сразу.

В то же самое время использовали и смешанные пары животных, стравливая которых удовлетворяли жажду к жестоким развлечениям. В Дрездене во времена герцога Саксонии Августа Сильного (1694-1733) ради потехи однажды подбросили и предали смерти 687 лис, 533 зайца, 34 барсука и 21 дикого кота. В конце 34 молодых борова и 3 волка были помещены в загородку, «к великому удовольствию кавалеров и ужасу благородных дам, которым дикие кабаны повредили платья с кринолинами, изрядно повеселив всю честную компанию».

В опубликованном в 1794 году «Руководстве для развлечений» описывается, как в венском амфитеатре устраивались битвы между львами, леопардами, медведями, волками и рысями. Чтобы пройти на свободные места, горожане приносили своих собак, нападавших на животных на арене.

Свои садистские наклонности охотники проявляли не только на животных. Согласно суровым законам сельчане были обязаны предоставлять свои угодья для развлечений своего помещика, хотя браконьеры жестоко преследовались. В 1537 году обнаружили фермера с мертвым оленем на его собственном поле. Тогда архиепископ Михаил Зальцбургский приказал, чтобы его зашили в шкуру животного и отдали на растерзание голодной своре его собак, сам же он с наслаждением наблюдал, как изголодавшиеся звери раздирали человека на куски. Если у крестьянина находили зайца, то привязывали к горлу. Если в XVIII веке в Англии ловили голодного батрака, ставившего силки на кроликов, то его могли выслать на семь лет. Для защиты угодий от крестьян нередко использовались ловушки на людей и ружья-самострелы.

Конечно, люди жили по законам своего времени. Малообразованное население безучастно относилось к бессмысленному умерщвлению животных. К своей добыче охотник относился со смешанными чувствами восхищения и

бессердечности. Оленя превозносили за благородство, кабана - за храбрость. В качестве примера можно привести тост Мастера охоты, который приводит Ливсон в

«Охоте во множестве землях» (1877). Вначале он превозносит «прекрасных дам, их сияющие глаза и пышную грудь», затем продолжает:

Я поднимаю тост за того,

От кого бегут могучие звери,

А он, самый благородный из нас, В горных зарослях выросший

Быстрее, чем самый стройный олень,

Живущий на просторах Декканского плоскогорья, Кто может остановить его гордый бег?

Кто дерзнет его превзойти?

Чуть ниже он пишет о страсти, охватившей охотника: Кабан, могучий кабан, меня влечет

Вопреки голосу рассудка,

Я думаю о нем с утра до вечера, Вижу его во сне,

За днями дни, я с неугасимой страстью Орлиным взором, твердою рукой Гонюсь за ним,

Стремясь его убить!


 

Отметим, что считавшаяся небольшим и очаровательным существом, выдра могла нападать практически с маниакальной яростью. Именно поэтому в поэтических текстах ее награждают такими эпитетами, как «жестокий тиран»,

«полуночный убийца», «тонконогий застенчивый скиталец». Английский поэт У.Сомервиль подробно описывает охоту на выдру в поэме «Погоня» (1735) , заканчивая следующим образом:

«И снова нападает толпа. Копье попало в шею, Его зубцы впились ей в плоть,

Пурпурная кровь струится из раны. Тяжелое древко мешает убежать, Как тяжкий груз влечет его в глубины

Но облегченья нет в прохладных водах, И крик о помощи его никто не слышит,

Он к берегу стремится, чтобы скрыться в зарослях, Но тщетны ее надежды,

Там ждут ее враги - охотники и гончие собаки. Она мечется затравленно, но нет ее спасенья,

На заостренных пиках поднята высоко над толпой, Извиваясь, она висит, и скалится, и кусается, но все тщетно, Трубят громко в рог, весело воспевают случившееся, Приговоренный к своей участи, он умирает, умирает.


 

И все же все животные изображались необычайно подробно и любовно, их образы использовались в качестве украшения на охотничьем оружии.

Только к XVI веку у отдельных сограждан начала пробуждаться совесть, и начали раздаваться первые протесты против жестокого обращения с животными. Правда, не обошлось и без крайностей. В 1780 году «джентльмен» [Ричард Гардинер] опубликовал «Сентябрь, сельскую поэму», памфлет, в котором он клеймит позором охотников убивающих птиц во время выведения птенцов:

Куда податься их несчастным деткам?

Не скрыться от охотника ни в чаще, ни в кустах. Отказавшись от борьбы, сбившись с дыхания, Они закрывают глазки и умирают в агонии.

Но это ли триумф?

И можно ли содеянным гордиться? Тем, что калечишь иль лишаешь жизни Живое существо, созданье Божье?


 

В 1818 году Дж.Лоуренс в «Охотничьем календаре» призывал «к милосердному обращению со всеми дикими животными», считая его «священной обязанностью» охотника. В октябре 1825 году леди Кеннеди, ревностный поборник этих идей, посетила соревнования охотников и расстроилась, увидев, что в качестве мишеней там используют живых голубей. Побуждаемая личными намерениями, она привязала небольшой кусочек белой бумаги вокруг лапки каждой птицы, чтобы та полетела зигзагами и тем самым увеличились ее шансы на спасение. На самом деле это привело к помехам в перемещении птиц, и

«зрители просто умирали от смеха». В 1847 году миссис Ханбери опубликовала

«Один день из жизни оленя», где попыталась выступить против жестокой современной охоты на этих животных.

Однако большинство охотников продолжали проявлять невероятную жестокость к животным. В качестве примера можно привести избиение быков (более подробно об этом говорится в главе «Оружие», раздел «Ружья, заряжавшиеся с казенной части»). Случались и отдельные происшествия. В 1825 году лорд Миддлтон решил соревноваться с егерем, причем Тот, кто совершал удачные выстрелы, должен был нести добычу партнера. Поскольку егерь оказался более удачливым, лорду Мидлтону пришлось изрядно попыхтеть, ноша оказалась тяжелой, поэтому он преднамеренно убил молодого осла и заставил егеря нести его.

Даже добродушный П.Хокер, не колеблясь, застрелил своего молодого необученного пса, когда тот помешал ему во время охотничьей экспедиции во Францию. Некоторые доблестные авторы невольно выдавали себя своими собственными сочинениями. Нельзя не испытать тошнотворные чувства при прочтении описания Г.Камминга, посвященного убийству самого большого из встреченных им самцов слона. Первым выстрелом он обезножил животное, заставив того хромать и укрыться под деревом, откуда он смотрел на своих мучителей «покорно и философски».

Камминг продолжает рассказывать:

«Прежде, чем уложить слона, я решил немного понаблюдать за этим благородным животным. Поскольку я уже расседлал своих лошадей и разместил их в тени дерева, где собирался остановиться на ночь и следующий день, то быстро разжег огонь и поставил на него свой котелок, так что через несколько минут мой кофе был уже готов. Затем я устроился в моем лесном доме, спокойно попивая свое кофе в компании с одним из прекраснейших слонов Африки, находившимся под соседним деревом, предвкушая то наслаждение, которое было у меня впереди.

Вволю насладившись зрелищем поверженного слона, я решил исследовать наиболее уязвимые точки. Приблизившись к нему насколько возможно, я выпустил несколько пуль в различные части его огромного тела. Они не причинили ему ни малейшего вреда, он просто махнул своим хоботом, воспринимая как досадное недоразумение, только мягко дотрагиваясь до раны осторожными движениями.

Удивленный и потрясенный, я понял, что только мучаю и продлеваю страдания благородного животного, которое с достоинством несло выпавшие на его долю муки. Решив закончить со всем этим как можно быстрее, я начал стрелять в него с левой стороны, соответствующим образом устроив мое оружие. Но прошло еще много времени, прежде чем мои пули начали оказывать свое воздействие.

Сначала я сделал шесть выстрелов из двустволки, которые могли оказаться смертельными, но также не нанесли видимого вреда. Тогда я выстрелил еще три раза из голландского щестифунтовика. Теперь из глаз животного полились огромные слезы, он медленно открывал и закрывал их, наконец, его огромная туша дрогнула, упав на бок, он дернулся в конвульсиях и испустил дух».


 

Не станем сгущать краски и отметим еще одну составляющую охоты, которая позволит закончить это Введение на более оптимистичной ноте. Насколько нам известно, охота всегда щекотала нервы. Многие полагали, что подобное возбуждение можно было испытать, занимаясь сексом. Возможно, в сказанном есть доля истины, ведь и тут, и там налицо преследование, борьба и завоевание с кровопролитием. Рассуждая о капельках крови, оставленных раненым животным, Ч.Бонер в «Охоте на серну» (1853), сравнивает кровь с цветком:

Алое пятно радует охотника Более чем самая красная роза, Он трепещет от восторга,

Как любовник, сорвавший цветок невинности.

Охоту часто посещали придворные дамы, предлагавшие в конце дня развлечения мужчинам, разгоряченным гоном. Их присутствие превращало наказание «клинком» в шумное и оживленное событие (об этом более подробно говорится в главе «Ножи и штыки», раздел «Охотничьи приспособления»). На гобелене XV веке, хранящемся в Музее Виктории и Альберта, известном как Девонширский гобелен, изображен олень, которого потрошит охотник, и гончая, с радостью копошащаяся в окровавленном месиве. А на втором плане другой охотник страстно ласкает грудь женщины.

В Парижском Лувре находятся гобелены, известные как «Охота Максимиллиана» (примерно 1525 года), на которых изображена парочка, занимающаяся любовью, в то время как на заднем фоне собираются охотники. Во французском любовном романе «Венера» де Фуллу (1561) встречается описание устройства кареты для охоты. Полагалось, в частности, посадить туда прыткую девицу шестнадцати или семнадцати лет, чтобы она услаждала сеньора во время путешествия.

В стихотворении «Как я стану жить в отставке в деревне», написанном около 1680 года, встречаем такое начало:

Если я доживу до старости, я отправлюсь в деревню, Таковая моя судьба. В селе

Может быть, у меня будет теплый дом с каменной оградой

И чистая молодая девушка, которая станет почесывать мою лысину.

Отметим, что в стихах охота и занятия любовью постоянно обозначались сходными образами. В охотничьих песнях обычно использовали непристойные каламбуры, как, например, в песне «Охота на венок зайца». «Поиск кролика» или «зайца» означал наружные женские органы, иногда упоминалась cunny (шкура). Сказанное относится и к лани. «Раненый» олень считался легкой добычей, поэтому этот образ символизировал девушку, уступившую своему

любовнику. На подобных метафорах построена известная баллада о горбатом леснике:

Жил был лесник, стрелок отменный, Всегда носил с собой припас, Чтобы в цель попасть тотчас

Едва завидит самку

В густом - густом лесу, Джек, пой свой песню, Вместе со мной, со мной, Вместе со мной, со мной.

Но в первый раз он не попал, Вторую он обнял и поцеловал, А третья от него ускользнула, В зеленый лес, в зеленый лес,

Четвертую самку поймал он в силки, Объятья его страстны и крепки,

В зеленом, зеленом лесу.


 

Пятая самка резвушкой была,

 

Прыгала как коза,

   

Но быстро ее он поймал, укротив,

   

На зеленой-зеленой траве,

   

Джек, пой свой песню,

   

Вместе со мной, со мной,

   

Вместе со мной, со мной.


 

Приведенные отрывки дают хотя и


 

фрагментарное, но


 

достаточно

яркое представление о пороках и недостатках мужчин и женщин, использовавших оружие, о котором пойдет речь в следующих главах. Ввиду ограниченного объема в нашей картине возможны определенные недочеты.

Кровавые оргии королевских охот удовлетворяла потребности в жестокости и похоти. Не отставали от них и колонисты, осваивавшие заморские земли. Опьяненные властью, которую давало им огнестрельное оружие, они забивали всех животных, попадавшихся им на глаза. Профессиональные охотники, китобойцы, охотники на тюленей или морских котиков, бизонов и слонов безжалостно катились по землям и морям и истребили множество видов диких животных. Их кровожадность совершенно затмила скромных охотников, добывавших дичь ради пропитания своей семьи, а не ради удовольствия и спортивного тщеславия.

Встречались также те, кто изучал жизнь в сельской местности и, как следствие, начинал любить животных, гордясь тем, что никогда не причинял им страданий. Приведем слова сэра Самуэля Уайта Бекера: «Все охотники, с которыми мне доводилось встречаться, на самом деле оказались весьма сентиментальными, оставаясь жестокими по отношению животным, они были готовы расплакаться от любой душещипательной истории».


 

Меч


 

Самым распространенным охотничьим оружием древности считались лук и копье, позволявшие охотникам держаться на безопасном расстоянии от своей жертвы. На египетских и ассирийских настенных изображениях, скульптурах и фресках изображаются охотники с луками или копьями, надежно укрывшиеся в

своих колесницах, но практически не встречаются изображения охотников с мечами. Что же касается личной защиты, то охотник полагался на существовавшую в его время боевой меч, хотя сегодня он кажется совершенно малоэффективным.

На ассирийской настенной скульптуре примерно 884 года до н.э., находящейся в Британском музее, на колеснице изображен правитель Ассурнасирпал, охотящийся на львов с помощью лука и стрел. На поясе у него висит прямой меч в затейливо изукрашенных ножнах. На ритуальном щите, обнаруженном в гробнице Тутанхамона (около 1350 года до н.э.) изображен сам правитель, убивающий львов ударом хопеш – округлой сабли распространенной в Средиземноморье в конце Бронзового Века.

Встречаются и другие изображения оружия. На мозаиках (в Пелле и Помпее) и росписях античных ваз (ок.300-100 г. до н.э.),3 можно увидеть воинов с копри и махайрой, односторонним мечом, похожим на кукри, оружие непальского племени гурков. Обычно они использовались, чтобы разрубать пополам туловища львов или кабанов (рисунок 1).

Скифские воины на лошадях, вооруженные луком и стрелами, служившими в качестве основного оружия, использовали акинак - короткий меч в изысканно украшенных ножнах. На сарацинском серебряном изделии примерно 400-500 годов можно разглядеть королевских охотников, закалывающих и разделывающих львов прямыми обоюдоострыми мечами. Пожалуй, художник несколько преувеличил их деяния, поскольку практически подобные действия были трудно осуществимы. Все приведенные нами примеры касаются боевого оружия, тогда как по имеющимся изображениям видно, что специальный охотничий меч появился не ранее XV века.

Во многом невозможность использовать мечи обусловлена тем, что ранние бронзовые и железные изделия были слишком короткими и непрочными, чтобы их можно было без риска использовать против огромного разъяренного животного. Поэтому как охотничье оружие меч начали использовать только тогда, когда достаточно усовершенствовалась технология обработки металла. Первым на охоте начали использовать появившиеся в Средневековье длинные и широкие обоюдоострые мечи, прорубавшие кольчугу и пластинчатые доспехи. Первоначально они использовались как рубящее оружие, но в XIII веке, когда пластинчатые доспехи усовершенствовались и стали прочнее, меч стали использовать преимущественно для удара, а не разрубания противника. Тогда использовали прямые обоюдоострые мечи с слегка изгибавшимися лезвиями. Для достижения необходимой жесткости применяли многослойную ковку и закалку. В результате лезвие приобрело ромбическое сечение. На иллюстрациях в рукописных изданиях изображены конные или пешие охотники, использующие такие мечи.


 

Большой охотничий меч


 

На рисунках в книге В.де Мильме «De Nobilitatis, Sapientis et Prudentius Regnum» (1326-1327) изображены медведи и львы, на которых нападают с помощью именно данного оружия. В одной из первых печатных книг, посвященных охоте, «Книге королевских манер», опубликованной в 1486 году, изображен сидящий верхом охотник, бросающий остроконечный меч в медведя (рисунок 2). Автор приводит подробные инструкции по использованию меча длиной в 4 фута со


 


 

image

3 Прекрасное изображение встречаем на мозаике, выложенной из гальки, находящейся в древнем греческом городе Пелла (Македония).

специально затупленным левым краем, чтобы случайно не поранить левую ногу всадника. Вскоре подобное длинное, более тяжелое лезвие было повсеместно введено, хотя и не встречаются указания на то, что в то время специально затупляли один из краев меча.

В 1381 году М. Де Турне, оружейник короля Франции, изготовил два

«больших разных меча … для правителя и монсеньера де Валуа, чтобы убивать кабанов». К сожалению, сколько-нибудь подробного описания самих мечей для охоты на кабанов не сохранилось. Тем не менее, к концу XV века уже существовал тщательно разработанный тип охотничьего меча для конного охотника. Одним из самых совершенных образцов можно считать меч Максимиллиана I, сегодня находящийся в историческом музее в Вене (таблица 1).

Скорее всего, он был изготовлен в 1497-1498 годах мастером из Галле Г.Шуммерспергером. Это обоюдоострый меч из вороненой стали, украшенный религиозными надписями и сценами. Отметим прямую плоскую гарду и красивую рукоятку из дерева с костяными накладками, а также серебряный зажим. Украшенный крупной жемчужиной. В рукоятке хранился набор столовых ножей. На гравюре, приведенной в «Theuerdank», изображен Максимиллиан, поражающий кабана ударом меча, который он держит обеими руками.

Другие мечи данного класса не столь великолепно отделаны, хотя практически не отличаются от него. Большинство имеют трехслойный клинок треугольного сечения с одним лезвием, который подходит и для рубящего и для колющего удара. Гарда усилена специальным приспособлением для указательного пальца и зажимом для большого пальца, чтобы меч можно было надежно удержать в одной руке. Чтобы держать меч двумя руками над эфесом прикреплялась дополнительная рукоятка (так наз. pas d’ane)4. Трубчатые зажимы имели головку в форме рыбьего хвоста. Типичные образцы можно найти в коллекции Уоллеса (в Лондоне), в Дрездене и в Музее оружия (в Золингене). 5

Отметим и другой тип, встречающийся в той же группе, когда гарды и зажимы плоские и украшены сквозным декоративным орнаментом. Известен только один меч со щитком для большого пальца. Такой меч можно увидеть в Замке Святого Ангела в Риме, другой прекрасный образец с изящно отделанными ножнами находится в Арсенале в Берлине. Более простые мечи имеют две пластинки из оленьего рога, приклепанные с каждой стороны лезвия, которые выполняют роль зажимов (таблица 2).

Такие рукоятки с приклепанными головками и специально декорированными шайбами, характерны для охотничьих сабель и ножей, их можно увидеть и на гравюре Дюрера «Мученичество святой Екатерины».

У того же самого Дюрера на его самой известной гравюре «Святой Евстафий и чудесный олень» (около 1505 года) святой вооружен тем, что сегодня обозначают как «полутораручный» меч. Обычно в ножнах такого меча хранился комплект столовых ножей и стилет. Его лезвие, позволявшее наносить как колющие, так и рубящие удары, было достаточно длинным, чтобы конный охотник мог поразить крупное животное, не спускаясь с лошади. Удобная рукоятка позволяла хорошо держать меч и одной, и двумя руками.

На гравюрах начала XVI века со сценами охоты можно увидеть и богатых, и бедных охотников, вооружены такими саблями (рисунок 4). В немецком национальном музее в Нюрнберге находится автопортрет каппенбергского мастера


 


 

image

4 Шаг осла (прим.перев.).

5 «Коллекция Уолласа» - лондонский музей выдающихся произведений искусства, фарфора и французской мебели, носит имя основателя и бывшего владельца (прим. перев.).

примерно 1500 года, где художник изобразил самого себя в охотничьем платье с одним из таких мечей. На картине Луи Кранаха Старшего, «Охота, которую давал император Карл V для герцога Саксонского в 1550 году», оба короля изображены с прекрасными двуручными мечами с длинными рукоятками.6

В «Реестре» оружия императора Карла V, написанном после его смерти, последовавшей в 1558 году, описывается один из таких мечей: «охотничий двуручный меч с позолоченным эфесом и ножнами украшенными бархатом, в ножнах находятся небольшие ножи».

В то время наибольшей популярностью пользовалась загонная охота, то есть варварское преследование дичи по сельской местности, когда собаки выгоняли оленя, кабана или медведя на охотников. Убийство осуществлялось ударом тяжелого меча. Чтобы поразить такое крупное животное, как кабан или медведь, приходилось вонзать саблю достаточно глубоко, так что охотник оказывался в пределах досягаемости зубов и когтей животного, а узкое лезвие могло легко выскользнуть из туловища. Поэтому последний удар охотник нередко наносил не мечом, а крепким копьем. Тем не менее, именно «полутораручный» меч оказался самым удобным, и такие рукоятки приделывались к разным типам клинков, предназначенных для охоты.


 

Мечи для охоты на кабанов.


 

Самые ранние мечи такого типа появились в первой половине XV века и имели треугольное, квадратное или восьмиугольное сечение вдоль всей длины. Во Франции они назывались «длинная шпага», в Британии - «рапира», использовались как для конного, так и для пешего боя. Поскольку таким оружием можно было не только колоть, но и нанести сильный рубящий удар, его и стали использовать во время охоты.

В 1514 году во время охоты на медведей во Франции, организованной дофином, сообщалось следующее: «Милорд Саффолк встретился с первым [медведем] и нанес ему такой удар своей рапирой, что она согнулась в его руках в трех местах, после чего заколол зверя».

В описи оружия и доспехов Генриха VIII, сделанной после его смерти, последовавшей в 1547 году, указаны следующие предметы: «две заостренных сабли в бархатных ножнах» и шесть «копьевидных мечей в кожаных ножнах».

В «Списке изобретений» за 1611 и 1619 годы они названы «рапирами для охоты на дикого вепря». Самый необычный образец рапиры, находящийся в коллекции Генриха VIII, описан как «длинная позолоченная шпага в ножнах из черной кожи». Возможно, меч такого типа хранится в Лондонской башне доспехов. У него тисненые ножны, лезвие ромбического сечения длиной в 4 фута и 2 дюйма, рукоятка длиной в 1 фут и 10 дюймов и прямая гарда. В описи Арсенала Гонзага в Мантуе за 1542 год указаны « две охотничьих рапиры (estocs) круглого сечения, сделанные по образцу тех, что принадлежали его королевскому величеству. Здесь же отмечается «охотничий меч типа рапиры (un arma da cacia in foggia de stocho)».

Тонкое упругое лезвие такого оружия позволяло гораздо лучше поразить крупное животное, чем обычное широкое лезвие меча. Отличие также заключалось в том, что не наносилась большая рана. Однако вполне могло случиться, что лезвие могло вонзиться так глубоко, что охотник оказывался в опасной близости от клыков разъяренного зверя. Поэтому на рапире появился широкий граненый конец как у копья, предназначенного для охоты на кабана, или ограничитель, не позволявший вонзить его слишком глубоко.


 


 

image

6 Сегодня картина хранится в музее Прадо (Мадрид).

Первые образцы такого оружия появились около 1500 года. В 1512 году император Максимилиан I продиктовал своему секретарю Марку Трейзаувену детали триумфальной процессии, которую должны были провести в его честь. Позднее она была запечатлена в сериях гравюр, выполненных Х.Бугрмайером и другими художниками. Проект завершился в 1519 году, когда умер император, первое издание книги «Триумф императора Максимилиана» появилось не ранее 1526 года.

Сюжетами гравюр стали одержанные императором победы и сцены различных развлечений. Император всегда находится в окружении охотников, слуги на турнирах, музыкантов. Одна группа состоит из пяти конных охотников на кабана, в руках у них находятся «новые мечи и пики для охоты на вепря» (рисунок 5). Мы видим, что это полутораручные мечи с прочными четырехгранными лезвиями, увенчанные копьевидными расширениями или имеющие отражатель.

Лишь у одного из пяти персонажей изображен меч с вставленным в него поперечным прутом (рогом). Очевидно, что сабли данного типа не пользовались широким распространением. Если на копье, предназначенном для охоты на вепря, рог не причинял особых неудобств владельцу, то на мече его следовало прикрепить так, чтобы меч можно было вкладывать в ножны.

Для этого применяли различные приспособления. В самой простой конструкции поперечина при необходимости втыкалась в специальное отверстие в лезвии. Некоторые мечи оснащались оригинально устроенными складными перекладинами, которые раскрывались, когда лезвие вытаскивали из ножен. У третьих имелись шарнирные или поворотные перекладины (рисунок 6).

На мече, хранящемся в немецком музее охоты в Мюнхене, имеется ограничитель в виде диска, а форма клинка напоминает копье с шилом. Известно, что одно из таких копий использовал Максимилиан в книге «Фрейдал», панегирическом описании своих подвигов, опубликованном в 1512 году.

Копья также появились и в красочно иллюстрированном каталоге его арсенала «Книга инструментов». Место расположения перекладины могло отличаться, но в большинстве случаев вставлялась в древко непосредственно над лезвием, чтобы обеспечить в дальнейшем полное вхождение оружия в туловище животного.

Следуя за Г.Фебом, изготовители большинства мечей оставляли верхнюю часть древка незаточенной, так что она имела круглое, квадратное, треугольное или шестиугольное сечение. Что касается длины и формы лезвия, то они значительно разнились. Так сабля Филиппа Красивого, герцога Бургундского (1482-1506) и короля Испании (1504-1506), сегодня находящаяся в Музее изящных искусств в Вене, имела короткое широкое лезвие. В коллекции Уоллеса находится немецкий меч, который, напротив, имеет узкое копьеподобное лезвие. На некоторых лезвиях края затачивались волнообразно, чтобы облегчить ее втыкание в тушу.

Несмотря на необщепринятый дизайн, пикообразные кабаньи мечи пользовались необычайной популярностью. Их изображения можно увидеть на многих полотнах и гравюрах. Интересное копье запечатлено на костяной пластине, украшающей ружье с колесцовым замком, подаренное герцогом Баварским Фердинанду II в 1626 году (сегодня оно хранится в музее Баргелло во Флоренции). На стволе имеются инициалы мюнхенского мастера Иеронима Борштоффера, а на пластине изображен поражающий медведя охотник, который держит меч необычным способом.

Благодаря узкому древку, клинок кабаньего копьевидного меча подходил практически для любой разновидности эфеса, даже для рапиры, поэтому мечи продолжали использоваться до конца XVII века. Как и другие

предметы, имеющие утилитарное назначение, охотничьи мечи обычно не отделывались, за исключением лезвия и почти всегда входили в комплект охотничьего вооружения. Известно, что в Арсенале Гонзага в 1543 году находилась «медвежья сабля с гравированным лезвием и стальной головкой».

Возможно, самым изящным можно назвать меч из собрания Государственного исторического музея Москвы, раньше находившийся в Берлинском арсенале. Его рукоятка отделана и позолочена Даниэлем Саделером, а лезвие изготовлено Ульбрихтом Дифстеттером, мастерами, жившими в Мюнхене в 1615-1620 годах.


 

Короткие мечи


 

Все вышеописанные сабли представляли собой огромные изделия, в среднем достигавшие 4-5 футов в длину, они прекрасно служили во время финальной схватки с огромным диким животным, но явно оказывались неудобными во время длительной погони по лесистой местности. Поэтому многие всадники предпочитали большой охотничьей сабле Максимиллиана оружие меньшего размера.

Один из таких мечей, возможно сделанный в Северной Италии, имело короткий захват с чашеобразной рукояткой, прямой иногда слегка закрученной дужкой гарды, иногда горизонтально закрученными и обоюдоострым лезвием, суживавшимся к концу. Такие мечи можно увидеть на картине «Юдифь» В. Катено (умер в 1531 году) в Галерее Квирини Стампалиа, в Венеции. В своей великолепной картине «Ночная охота» (около 1465), хранящейся в Ашмолеанском музее в Оксфорде, Паоло Учелло вооружает конных охотников малыми мечами.

Описанные нами картины подтверждают, что короткие мечи изготавливались в Италии, но были распространены и в других частях Европы. Дюрер изображает их в гравюрах «Прогулка» и «Знаменосец» (ок.1500 г.). Образцы таких мечей можно увидеть и в лондонской «Коллекции Уоллеса» и в Немецком Национальном музее в Нюрнберге. Короткий меч был практичным и недорогим оружием, поэтому им пользовались и ландскнехты, и придворные, и чиновники и горожане.

Слуги, выполнявшие во время охоты различные поручения, предпочитали еще более короткие мечи. Им требовался меч, которым можно было ударить исподтишка, и нанести смертельную рану. В результате появилось нечто среднее между короткой широкой кривой саблей с загнутым лезвием, встречающейся на многих рисунках и гобеленах, и крестьянским ножом, который служил для выполнения различных работ в лесу, в поле и дома.

Использовавший арбалет или копье как основное оружие, охотник также находил короткую саблю полезной для личной защиты. На одном из девонширских «охотничьих гобеленов» примерно 1425-1450 годов, находящихся в Музее Виктории и Альберта, изображено, как часто они использовались. Изображено, как загоняют медведя и как смятый животным охотник делает выпад, отчаянно выставив вперед саблю с загнутым лезвием. У нее четко видна прямая поперечина и плоский, клепаный зажим.

Похожий меч изображен на портрете Дженкина Вирола, наемного лесника (умер в 1457 году), хранящемся в Ньюлендской церкви в Глостершире. Охотники в «Медвежьей охоте» герцога Бертольда фон Царингера из «Бернской хроники» Дибольда Шиллинга 1484 года, хранящейся в Государственной библиотеке в Берне, вооружены похожими мечами. В издании 1486 года «Книге королевских дел» охотники носят короткий меч с широким рубящим клинком,

рукоятка имеет приклепанные пластины и прямую гарду с изогнутым концом

(рисунок 7).

Начиная примерно с 1500 года, большинство коротких охотничьих мечей получают более изысканный эфес. На фламандской серии гобеленов, известных как «Охота на единорога», датируемой примерно 1500 годом и сегодня хранящейся в Музее Метрополитен в Нью-Йорке, один из охотников носит короткий прямой меч, в ножнах которого находится небольшой нож. У рукоятки имеется щиток для костяшек пальцев, наклонная гарда и ассимметричный эфес.

В книге «Травля волков» Жана де Кламоргана, опубликованной в 1563 году, изображено несколько охотников, носящих короткую широкую кривую саблю. В «Отборных войсках» Хеннеля представлено несколько таких сабель, различающихся по изгибам, весу и ширине, форме эфеса и рукоятки, круглой или прямой гарде. Совсем недавно в Арсенале Эрбахта, в Оденвальде, в Германии находилась прекрасная короткая широкая сабля с рукояткой из оленьего рога, серебряными с позолотой ножнами с футлярами для меньших по размеру ножей. Сегодня она продана на аукционе Фишера в Люцерне, и местонахождение ее неизвестно.

Интересен и небольшой охотничий нож, принадлежавший Генриху VIII, сегодня он находится в Коллекции ее королевского величества в Виндзоре (таблица 2). Его изготовил Диего де Кайас в честь захвата Болоньи в 1544 году, в длину он чуть больше двух футов, имеет изогнутое лезвие, в ножнах находится еще один, небольшой нож. Эфес имеет щиток для костяшек и загнутую вниз гарду. Вероятно, именно этот нож указан в «Реестре Королевского гардероба», составленном в 1547 году, где среди перечисления оружия Генриха VIII названы

«два больших ножа для охоты, …сделанных Диего, в крытых бархатом ножнах, с ножами и шилом».

Современные определения коротких охотничьих сабель не отличаются точностью. Так в описаниях правления Генриха VIII часто появляется английское определение «лесной нож», «нож для охоты». Более полно и подробно изделия характеризуются в «Реестре» 1547 года, о котором шла речь выше. В разделе, посвященном оружию, хранящемуся в Вестминстере, буквально говорится следующее:

«…Два охотничьих ножа, с позолоченными рукоятками, один в ножнах из зеленого бархата, другой в ножнах из черного бархата, украшенных бронзовыми позолоченными накладками, с перевязью из зеленого бархата, украшенной круглыми заклепками и бронзовыми позолоченными подвесками».

Несомненно, король гордился такими красивыми «игрушками» и требовал, чтобы их содержали как можно лучше. К Рождеству 1538 года мастер Джон Банк доставил в Гринвич 132 предмета, среди которых были «королевские мечи, охотничьи ножи и кинжалы», которые он вычистил и починил, получив по 4 пенса за каждый. Существуют некоторые основания утверждать, что под

«охотничьим ножом» в некоторых случаях подразумевали тяжелый рубящий нож и используемые вместе с ним инструменты, которые сегодня обычно описывают как

«охотничий комплект» (боле подробно об этом говорится во второй главе).

В счете торговца ножевыми изделиями, представленном Генриху VIII в 1547 году незадолго до его смерти отмечается «Охотничий нож с двумя столовыми в ножнах»… Видимо, здесь упомянуты ножны одного из вышеуказанных комплектов. Практически все разнообразные охотничьи или предназначавшиеся для кавалеристов мечи имели на ножнах один или два футляра для столовых ножей. Обычно в таких футлярах помещался небольшие ножи или нож вместе с шилом или стилетом. Нередко такие же футляры делались и на ножнах обычных поясных ножей.

Используемое в «Словаре» Ги французское слово braquemart или braquemard означает «короткий, тяжелый меч с одним лезвием, обычно правосторонним и слегка изогнутым к острию» и часто относится к тому виду оружия, которое мы сегодня назовем couteau de chasse (нож для охоты) или охотничий меч.

В известном «Словаре» Котгрейва, изданном в 1612 году, braquemard переводится как охотничий ночь, кортик или кинжал. Он также переводит malchus (еще одно обозначение короткого рубящего меча») как «короткий охотничий нож». Очевидно, что широко использовалось понятие «охотничий нож». В

«Компендиуме» Мишно (1625) слово Whineyard (шотл. whinyard) переводится как кинжал. Таким образом, мы вернулись к тому, с чего начали, самым близким к охотничьему мечу оказался «кинжал». Попробуем дать их характеристику.


 

Кинжалы


 

Одно из первых упоминаний кинжала (hanger или hyngler в более раннем написании) содержится в завещании Томаса де ля Мара Йоркского от 1358 года («мой нож или точнее кинжал»). Слово «кинжал» находим во многих английских завещаниях XV века. Например, в документе 1427 года назван

«золотой кинжал». В другом завещании, от 1450 года, упомянуты «охотничий нож» и «кинжал с рукояткой из слоновой кости». В наши дни это слово используется только для обозначения кинжала с И-образным эфесом, у которого гарда и рукоятка точно сбалансированы с лезвием, однако, раньше оно имело и дополнительные значения. В завещании Джона Эстерфилдского от 1504 года указан «нож, именуемый кинжалом». В описи 1579 года движимого имущества сэра Томаса Батлера перечислены «кинжалы или ножи». Спустя восемь лет Роберт Брайен описывает свою любимую саблю и называет ее «мой ножик или кинжал».

В описи Генриха VIII, о которой шла речь выше, там, где упоминаются его ножи для охоты, также включены (в Вестминстерском собрании) «короткий кинжал с костяной рукояткой в ножнах из белой замши, защелкой и двумя серебряными обоймицами». В королевском гардеробе хранился «один небольшой короткий кинжал с бронзовыми кольцами, прямой гардой, блестящей рукояткой и ножнами из замши с ножом и шилом» В 1532 году в качестве новогоднего подарка лорд Рошфор подарил королю два кинжала с бархатными портупеями.

Несмотря на многочисленные упоминания, не совсем ясно, какая разница существовала между кинжалом и охотничьим ножом, и если она действительно существовала, то в чем же она заключалась. В завещание 1518 года сэра Уильяма Волстонкрофта включено следующее пожелание: «Я передаю Кристоферу Борингу мой кинжал или охотничий нож.» Точно также два обозначения встречаем в описи арсенала в Стамфорде от 1557 года. Под заголовком «кинжалы» там помещены следующие изделия:

Охотничьи ножи в бархатных ножнах, один длинный, один короткий. Один кинжал с инструментами от моего отца

Один кинжал с ножом, шилом, компасом и молотком

Очевидно, что слово «кинжал» использовалось широко и применялось ко всем разновидностям коротких мечей или длинных ножей, которые применялись во время путешествий или охоты.

Особое распространение кинжалы получили у англичан. Французский посол, маршал де Вьевиль так описал английские развлечения в письме Генриху II (1547-1559):

«Англичане вовсе не так искусны в охоте на оленя как в морских сражениях. Они повезли меня в огромный парк, где обитало множество оленей.

Верхом на роскошно убранном сардинском коне я охотился в сопровождении сорока или пятидесяти лордов и джентльменов. Мы убили порядка пятнадцати или двадцати животных. Меня страшно позабавило, как англичане серьезно относились к охоте, с кинжалом в руке они кричали так громко, как будто преследовали врага в тяжелой битве и с трудом добивались победы.

В приходской церкви в Уолотоне на Темзе находится гравированная медная дощечка, на которой запечатлен подвиг Джона Сельвина, лесничего Отлендского парка, умершего в 1587 году. Во время охоты он перепрыгнул со своей лошади на спину оленя. Направив животное к королеве, он затем вонзил свою саблю ему в шею, так что тот замертво упал к ее ногам (рисунок 9).

В других частях Европы по-разному относились к идее создания удобной сабли для охоты. Так сабля эрцгерцога Фердинанда II Тирольского примерно 1560 года, сегодня находящаяся в Музее искусств в Вене, имела ту же самую длину и форму, что и сабля, принадлежавшая Генриху VIII и сегодня находящаяся в коллекции в Виндзоре, однако ее рукоять была выточена из куска ярко-алого коралла и увенчана весьма непрактичной кисточкой. Такая же рукоятка и у небольшого ножа, находившегося в ножнах. Похожие рукоятки имели и нож, вилка и ложка, изготовленные в 1579 году и хранящиеся в Историческом музее в Дрездене.

Очевидно, что описанные нами эксцентричные проявления причуд состоятельных хозяев явно отражали стремление превратить охоту в красочное зрелище.


 

Сабли с календарями


 

В первые десятилетия XVI века появились интересные мечи, на лезвиях которых выгравированы или вырезаны календари с перечнем имен святых, иногда дополнявшиеся зодиакальными знаками. Большинство таких мечей оказалось именно охотничьими. В 1532 году в качестве новогоднего подарка сэр Эдвард Сеймур (его сестра Джейн позже вышла замуж за короля) подарил Генриху VIII саблю с позолоченным эфесом и «календарем», нанесенным по поверхности клинка.

В Лондонской башне оружейников хранится охотничий меч со стальным эфесом XVI века, украшенный золотым и серебряным цветочным орнаментом. Позже по этому орнаменту был выгравирован григорианский календарь, на отдельных квадратиках изображены священные дни, отделенные картушами со знаками зодиака. Внутри круга рядом с эфесом содержится инструкция по пользованию календарем на примере 1686 года. Зажим изготовлен из рога оленя.

Скорее всего, в то время, когда был преподнесен подарок, календарь в виде рисунка наносился достаточно часто. Ряд таких лезвий подписаны или имеют инициалы Амброзиуса Гемлиха, мастера из Мюнхена. Среди его работ, отделанных подобным образом, отметим нож, объединенный с пистолетом с колесцовым замком, хранящийся в Музее Метрополитен в Нью-Йорке (таблица 64), похожий нож (только без пистолета) находится в Национальном музее в Кракове, кортик, хранящийся в Музее искусств в Вене, охотничий нож, находящийся в Национальном музее в Мюнхене и еще один, раньше бывший в Цейхгаузе в Берлине. Все изделия были изготовлены с 1528 до 1540 годов.

Появление календаря на орудиях для охоты объяснить непросто. Известно, что человек издревле связывал успех на охоте с благоприятствованием тех или иных потусторонних сил. В языческие времена это были духи леса и соответствующие боги, а позже успешную охоту связывали и с расположением святого, покровительствующего охотнику. Джон Ди в «Тройном альманахе на 1591

год по христианскому исчислению» приводит праздничные дни римского и григорианского календарей и зодиакальные знаки наряду с информацией о фазах луны, восходе и заходе солнца.

Одновременно называются «правильные дни», подходящие для посадки и рубки деревьев, кровопусканий и т.д. В одной заметке говорится, что

«для очищения желудка более всего подходит время, когда Луна находится в треугольнике Ватри, то есть в созвездиях Рака, Скорпиона или Рыб». Хотя там нет рекомендаций, когда проводить охоты, но очевидно, что хорошо тренированный охотник мог провести необходимые подсчеты, исходя из собственного календаря.

На лезвиях мечей календари гравировали вплоть до XVII века. Меч из собрания Кречмара фон Кинсбуша в Нью-Йорке с выгравированным на лезвии календарем датируется примерно 1630 годом, а другой, из музея Метрополитен, представляет собой широкий нож с плоским лезвием с рукояткой из оправленного в серебро оленьего рога имеет выгравированный на лезвии календарь относящийся к 1678-1700 годам.


 

Комбинированные мечи


 

Среди других интересных новинок XVI века отметим соединение сабли и ружья, в последнем обычно использовался колесцовый замок.

Выше уже говорилось о комбинации охотничьего меча и пистолета с колесцовым замком, однако известно немного образцов такого оружия Создавая оружие двойного действия, мастера хотели максимально защитить охотника, дав ему возможность в случае необходимости убить животное.

Несмотря на все очевидные преимущества подобных соединений, их введение ограничивалось несовершенством пистолета и большим весом. Колесцовый замок имел сложное устройство, и никто не был уверен в том, что в нужный момент он сработает так, как нужно. Чем дольше исследуешь такие изделия, особенно образцы с длинными охотничьими рапирами и копьевидными мечами для охоты на медведей, тем более склоняешься к мнению, что они относятся к механическим безделушкам и диковинкам.

Более простой и, несомненно, полезной новинкой, можно считать зубчатую заточку задней стороны некоторых мечей. Она сильнее травмировала животное, при необходимости ее можно было использовать для распиливания дерева или кости. Поэтому обычно зубчатый край делался у небольших охотничьих сабель, которые носили слуги, обслуживающие охотников. Прорубание тропы через подлесок или заготовка дров для костра считались рутинной работой, и благородные охотники вовсе не стремились ей заниматься.

Как мы сможем убедиться в дальнейшем, охотник с большей радостью занимался разделыванием туши. Именно для этого предназначались большие рыцарские охотничьи мечи, снабженные пилообразными зубцами. Иногда зубцами снабжались и широкие мечи с большими рубящими лезвиями.

Интересные образцы хранятся в Лондонской башне оружейников и в Немецком охотничьем музее в Мюнхене (таблицы 39-40). В описи Генриха VIII 1547 года указывается на охотничий нож с рукояткой из слоновой кости, позолоченной рукоятью в форме головы грифона и «задней частью лезвия в виде пилы».

Примерно в то же время, когда ввели пилообразный задник, наступил период возрождения опущенного вниз полукруглого клапана, который можно найти на некоторых больших мечах XV века. Они служили прикрытием для убиравшихся в ножны ножей и инструментов. Одним из первых образцов такого меча, имевшего

обе особенности – особый вид защиты и пилообразный конец – является охотничий меч из коллекции герцога Брунсвикского.

Над лезвием расположена плоская, повернутая вниз гарда, щиток для пальцев и отражатель в форме завитка раковины, нависающий над лезвием. Имеется также одно прямое лезвие с пилообразным задником. Костяная рукоятка покрыта гравировкой с охотничьими сценами, металлические части эфеса также гравированы, кроме того, позолочены и инкрустированы серебром.


 

Отделка мечей


 

Во все времена оружейники стремились применять богатую отделку. В начале XVI века художники начали печатать эскизы для изготовителей ружей и торговцев мечами, чтобы они смогли использовать их для украшения и рекламы своих изделий. Так Ганс Гольбейн младший, чей рисунок «танца смерти» (около 1530 года) представлен на ножнах ряда шведских и южно немецких кинжалов, сделал несколько рисунков пером для эфесов и ножен рапир, кинжалов, кавалерийских или охотничьих сабель.

Другие мастера того же периода, Генрих Альдеграфер, Урс Граф и Ганс Зебальд Беган, также делали свои рисунки. В «Книге образцов» Филиппа Орсо из Мантуи, датированной 1554 годом, также содержится несколько выразительных рисунков, предназначавшихся для украшения эфесов мечей. Один из таких его рисунков с рукояткой эфеса в виде фигурки орла на головке скопировал Лука Пенни (прозванный Романо) в своей известной гравюре «Орион и Диана» (1563).

Вошедшее в моду приобретение больших комплектов вооружения, выполненных по эскизам одного художника, стимулировало интерес к отделке охотничьего оружия. В Копенганене сохранились остатки трех комплектов охотничьих сабель, изготовленные для Фридриха II Датского между 1584-1586 годами. Сегодня они разделены на два комплекта и хранятся в Тойгус-музеуме (таблица 13) и в Розенборге. Каждый комплект состоит из двух кинжалов, один с прямым лезвием, у другого лезвие слегка закруглено, эстока и короткого меча или рапиры с рубящим и прокалывающим лезвием.

Хотя гладко отполированные стальные эфесы мечей покрыты золотым и серебряным орнаментом, рукоятки украшены золотыми насечками и розетками, весь ансамбль производит впечатление сдержанной элегантности, сравнимое только с необычайными комплектами, изготовленными для эрцгерцогов Саксонии. Некоторые из них и сегодня можно увидеть в Историческом музее в Дрездене.

Самые удивительные чувства испытываешь при виде Изумрудного гарнитура. Он состоит из охотничьей сабли и ножа для разрезания туши, сумки, охотничьего рога с ремнем, охотничьих ремешков для обвязывания небольшой дичи и собачьего ошейника. Все металлические части позолочены и оживлены прямоугольными вставками из изумруда, образующими охотничьи сценки.

В свое время Изумрудный гарнитур и еще два комплекта из бирюзы были заказаны Кристианом II, эрцгерцогом Саксонским у золотых дел мастера Габриэля Гипфеля и затем подарены братьям Иоганну Георгу и Августу между 1607-1609 годами в качестве рождественского и новогоднего подарков.

Среди самых великолепных из когда-либо изготавливавшихся видов оружия считаются те, что изготовлены группой мастеров, трудившихся при дворе баварских герцогов. Оно отделаны совершенно иначе, совсем не так, как предполагала ренессансная роскошь, отличающая саксонское оружие. Мастера были известны своей чеканкой по железу, высекали рисунок или сценку на металле и затем делали его выпуклым с помощью позолоты, наносившейся как фон.

Первым мастером, применившим такую технику, считается Эммануэль Садлер или Саттлер, сын антверпенского мастера-ножовщика, переехавший в Мюнхен, чтобы стать придворным мастером по металлу при герцоге Вильгельме V в 1594 году. После его смерти в 1610 году его сменил на этой должности младший брат Даниэль, который до этого состоял мастером у императора Рудольфа II Габсбурга в Праге.

Именно Даниэль изготовил необычный подбор, состоявший из замковых ружей, пистолетов, мечей, фляжек для пороха и других аксессуаров, со временем подаренный эрцгерцогом Максимилианом Баварским герцогу Карлу Эммануэлю Савойскому в 1650 году. Сильно напоминающая другие его изделия сабля находится в Историческом музее в Дрездене.

Мастерская Садлера мюнхенского была захвачена в 1635 году Каспаром Спатом, работавшим в похожей манере и по тем же рисункам. На изготовленном им охотничьем кинжале, хранящемся в Музее искусств в Вене, имеется покрытый чеканкой эфес, позолоченный в соответствии с традициями мастерской Садлера.

В первой половине XVI века в восточной Европе развились разные типы отделки мечей, но особого разнообразия искусство украшения оружия достигло в Англии. В данном случае металлическая поверхность оставалась гладкой, декоративные мотивы в виде цветочного орнамента, розеток, херувимов и изображений правителей наносились в форме инкрустации и покрывались серебром, иногда золотом.

Хотя именно иностранные мастера познакомили английских кузнецов с этим видом отделки, правительство всячески поощряло местных умельцев, чтобы они смогли превзойти иностранных конкурентов. В соответствии со Статутом 1563 года был строго запрещен ввоз «поясов, рапир, кинжалов, ножей, эфесов, рукояток, запоров, лезвий для кинжалов, рукояток, ножен, уже изготовленных и приобретенных в любой части за пределами острова». Из имеющихся реестров королевского гардероба и отчетов лорда управляющего двором короля ясно, что работавшие в Ханслоу и Лондоне ножовщики должны были, если использовать язык Статута «не допускать никакого чужеродного влияния, чтобы ничего не заимствовать».

Отмеченная нами тенденция обуславливалась личными пристрастиями правителей. В начале своего правления Иаков I Английский был страстным поклонником охоты. Один из его придворных, граф Вустерский иронически писал своему другу в 1604 году: «Сев в седла с расветом, уже в восемь часов утра, мы начали загонять одного зайца за другим, пространствовав до четырех часов вечера».

В 1606 году королевскому ножовщику Роберту Сауту заплатили за охотничий меч эмалированный и покрытый серебром, описанный на ломаной латыни:

«Рукоятка меча стальная, покрыта эмалевым узором, клинок железный, украшен серебрением, ножны из зеленого бархата»

Другой ножовщик по имени Натаниэль Мэтью представил королю в

1614 году охотничий меч, покрытую серебром и золотом следующим образом:

«на клинке дамасковое изображение херувима с позолотою, рукоятка серебряная с позолотою, ножны крыты зеленым бархатом, устье и носок позолочены»

Поскольку в Европе были широко распространены тяжелые инкрустированные и покрытые серебром рукоятки, не так-то просто выделить изделия именно английского производства. Обычно характерной особенностью считают шарообразное навершие рукояти. Так односторонний меч с эфесом от

рапиры из Лондонской оружейной башни, скорее всего, является образцом большого охотничьего меча.

По рисункам и гравюрам в книгах и рукописях XVII века можно сделать вывод, что практически все типы мечей использовались в качестве охотничьих. Некоторые изделия, отличающиеся великолепием отделки, с изображениями охотничьих сцен, вряд ли имели практическое применение. Так охотничья сабля императора Фердинанда II, датируемая 1633 годом, теперь находящаяся в венском музее искусств имеет крестообразный эфес, на конце высечен двуглавый орел, а также защелку, гарду и большие щитки в виде створок раковины из рога оленя. Трудно представить, как можно было пользоваться такой саблей, она бы сразу же поранила руку.

Любопытную группу образуют охотничьи сабли, украшенные специальными счетными таблицами. Неизменным компонентом любой охоты было соревнование в количестве убитой дичи и величине пораженных животных, поэтому велись самые тщательные подсчеты. В Британском музее находится исключительный образец немецкого охотничьего меча с календарем и счетчиком. Он состоит из восьми медных прикрепленных на шарнирах страничек, большинство из которых посвящены определенным разновидностям охоты – на обыкновенного оленя, кабана, вожака стаи и т.д.

На каждом листе вырезана табличка, причем желобки заполнены красным воском, и пронумерованные шкалы. Нанося на шкалу отметки в определенных местах можно было зафиксировать количество убитых животных, общий вес, количество миль, которые успел пробежать заяц, спасавшийся от охотников. Фиксировалось и время, восхода и захода солнца, длина дня и ночи для каждой недели года. Другие секции оставлены для записей используемых средств, например, обозначалось количество использованных во время охоты собак.

Для нанесения подобных записей использовались практически все разновидности сабель с прямыми лезвиями и небольшими гардами. Круглые таблички размещались в специальном футляре. У сабли, находящейся в коллекции Скотта в Глазго (таблица 37) и той, что раньше была в собрании принца Карла Прусского, имелось три таких счетчика.


 

Английский кинжал


 

К середине XVII века ружья вытеснили арбалеты и копья и в большинстве случаев меч как основное атакующее охотничье орудие. Заметим, что хранящийся сегодня в Историческом музее в Дрездене прекрасный охотничий гарнитур Иоганна Георга II состоит из ружья с колесцовым замком и двух пар кремневых пистолетов, причем один носился в кобуре, а другой в кармане. Из клинкового оружия в него входил только кинжал и широкий нож. Но в Англии кинжал продолжал пользоваться популярностью именно как охотничье оружие.

В качестве примера сошлемся на комментарий XVI века некоего английского спортсмена, любившего охоту и верховую езду. Иностранные путешественники поражались страстью англичан к охоте. Один из них так описывал землевладельца из Кента: «он проводит все время в седле, не снимая сапог для верховой езды со шпорами и плисовых штанов».

Если не учитывать, что кинжал оказался самым удобной разновидностью меча для защиты во время путешествия, а также и для охотника, который в основном гонялся за оленями и зайцами с помощью своры гончих. В данном случае ему оказывалась полезной именно короткий клинок, в отличие от его континентальных соперников, чаще сталкивавшихся с кабаном, медведем, волком и даже зубром.

В 1629 году Генри Хоппи и Петр Инглиш открыли в Хонслоу мастерскую по изготовлению сабель. Об этом свидетельствует поданное ими прошение, хотя сама мастерская могла начать работать и раньше. Вскоре подобные предприятия организовали и другие мастера – Бенджамин Стоун, Ричард Хопкинс, Иоганн Киндт или Кеннет, Джозеф Дженкс. Как и лондонские мастера, ножовщики, они сосредоточились на изготовлении трех основных разновидностей клинкового оружия. Рапиры отличались завитыми гардами и длинными рукоятками с бороздками. Мечи для кавалерии имели эфесы корзинчатого типа и были известны как «разящие наповал». Кинжалы или кортики отличались наличием или отсутствием зазубренного заднего края.

Что касается эфесов, то рукоятки первых групп обычно представляли собой плоскую железную конструкцию, не украшенную даже примитивной гравировкой. Однако большинство кинжалов были украшены серебряной инкрустацией, характерной для английских оружейников, использовавших ее в начале XVII века. Такие изделия находим в Лондонской башне оружейников, Музее Виктории и Альберта, «Коллекции Уоллеса» и частных собраниях, где размещены изделия 1630-1650 годов с типичными плоскими шляпообразными рукоятками с завитком в том месте, где прикреплена чаша.

У одного меча тройная гарда, прикрепленная к вазообразной чаше. Большие по размеру секции закручены справа налево, меньшие – напротив. Лезвия кинжалов слегка закруглены, отличаются по размеру, их длина составляет от 20 до 30 сантиметров. Разнообразие отметок не позволяет их точно идентифицировать, одни изделия могли изготовить лондонские ножовщики, другие

– золингенские кузнецы, Часто изделия подписаны и датированы как «Лондон» или

«Хонслоу», что могло означать лишь место поставки.

Накладки рукоятки сделаны из рога оленя, иногда в середине разделяются железной лентой. Если они изготовлены из дерева, то связаны железной или серебряной проволокой. В Лондонской башне оружейников (таблица

14) находится прекрасный образец, где рукоятка покрыта разноцветным контрастным серебряным узором, а гарда - пересекающимся орнаментом из серебряных точек. О распространенности подобного типа изделий свидетельствует объявление, данное в 1679 году Томасом Хафпенни, сообщавшего в «Лондонской газете» о потере кинжала с рукояткой, покрытой серебряным узором.

Скорее всего, другую разновидность рукояток изготавливали ножовщики Хонслоу. Их кинжалы легко узнать по навершиям рукояток в виде головы льва. Приведем в качестве примера меч из Лондонского музея, датируемый 1634 годом, другое изделие имеет надпись «Меня изготовили в Хаунслоу». К характерным особенностям относят использование медных головок, сильно выступающие вниз шейки над рукоятками отполированы, имеют бороздки. Такое сочетание медных головок с железными гардами необычно и связано с особой историей.

Рассказывают, что в тот период компании кожевенных и кинжальных дел мастеров, озабоченные тем, что их привилегии ограничены небольшой территорией города, обыскивали места изготовления сабель и конфисковывали товары иностранного производства. Они руководствовались Статутом от 1563 года.

Однако им пришлось не только соревноваться с иностранцами, но и представить новую методику изготовления, начать украшать рукоятки и аксессуары бронзой. Фактически гильдия кожевников 12 января 1633 года смогла получить Королевскую прокламацию от Карла I, в которой запрещалось

производство поясных подвесок для кинжалов и бронзовых пряжек, на основании того, что «бронзовые прядки слишком ломкие и не такие удобные как железные».

Настоящая причина опасений мастеров заключалась, как они сами признавались, что те, «кто украшает медными пряжками, в один день делает их вдесятеро больше, чем железных пряжек».

Закономерно, что, в свою очередь, цех ножовщиков решил, что они обладают похожими возможностями и начали конфисковывать все разновидности эфесов и части изделий, изготовленные из бронзы. В мае 1650 они Суд присяжных подтвердил их позицию, обнародовав распоряжение, что «все эфесы и рукоятки, выделанные в бронзе или сплавах из этого металла, для мечей, рапир, кинжалов, кортиков и скейнов непрактичны, неудобны и их изготовление противозаконно.

Решение было принято из-за ложного убеждения, что оно соответствует ранними статутам Генриха IV и Генриха V. Его влияние оказалось настолько значительным, что в течение нескольких лет никто не осмеливался противоречить этому распоряжению, кроме мастеров из Хаунслоу, спокойно работавших в отдаленных землях.

Однако решения гильдии ножовщиков имели и другие последствия. В 1670 году Коллегия по техническому и вещевому снабжению, в обязанности которой входило обеспечение оружием Британской армии и флота обязала лондонских ножовщиков выпускать штыки с бронзовым креплением и гардой. Комиссия была, прежде всего, озабочена тем, чтобы использовавшееся в армии оружие было дешевым и удобным.

Оказалось, что медные изделия отвечают обоим требованиям, поэтому, начиная с восьмидесятых годов, поясное клинковое оружие повсеместно начали оснащать рукоятками из меди или других мягких металлов. В распоряжении коллегии, датированном 30 апреля 1686 года и адресованном Питеру Инглишу говорится о рукоятках сабель с оплеткой.

Одним из ведущих подрядчиков оказался лондонский ножовщик Томас Хавгуд, чьи мастерские постоянно обыскивались чиновниками Гильдии. К 1683 году их сопротивление достигло такого накала, что Коллегии пришлось вмешаться, подтвердив свое прежнее решение. Стало очевидно, что согласно старым уложениям просто запрещалось серебрение или золочение меди, чтобы нельзя было выдать получившееся изделие за предмет, изготовленный из драгоценного металла. После отмены ограничений изготовители сабель смогли сами выбирать методику, которой и следовали в своих мастерских.

Необходимо заметить, что хотя некоторые английские кинжалы с железными рукоятками датируются последним десятилетием XVII века, большинство все же имеют рукоятки из бронзы или серебра. В основном мастера следовали имевшимся старым образцам и изготавливали короткие, слегка загнутые мечи с рукояткой из рога оленя и повернутой вниз гардой с отражателем. Однако гарда в форме раковины не всегда отделана, рукоятка совершенно плоская, без традиционных выпуклых спиралей.

Самыми примечательными считаются серебряные рукоятки, на многих встречается клеймо изготовителя, а также, что особенно важно, обозначение Лондона как места производства. Так клеймо с буквами IH в сердечке (неопределенное) проставлено на авторском мече (таблица 22), на кинжале, находящемся в Музее Виктории и Альберта и еще на одном изделии, описанном П.Каррингтон-Пирсом в «Справочнике». Рукоятки с клеймами 1702-1703 годов

можно увидеть в Музее Виктории и Альберта, в Виндзорском замке (1697-1698

года) и в Национальном морском музее в Гринвиче (1702-1703 года).7

Необходимо отметить характер отделки на серебряных и медных рукоятках. Необычайно выразительны те изделия из серебра, где отливка покрыта гравировкой (таблица 20). Бронзовые рукоятки, напротив, не отличаются особым разнообразием декоративных мотивов, поскольку отливались в одних и тех же формах, где варьируется только расположение узоров.

Например, батальная сцена с чаши одного меча могла затем повториться на отражателе другого. Обычно на головках устанавливались сочетания тюдоровских роз, лилий, херувимы или головки королей. И снова отлитые в одних и тех же формах головки отличались только своими комбинациями на гардах. Взаимозаменяемость декоративных отливок не ограничивалось разнообразными кинжалами, стремление к разнообразию и созданию разных вариантов базового узора отличает байонеты, малые мечи и боевые сабли. Отметим необычный мотив оркестранта, играющего на флейте на гарде меча, что находится в Лондонской оружейной башне. Точно такой же мотив мы обнаружили на кинжале и кавалерийской сабле, находящихся в частной коллекции.

Среди покрытых серебром кинжалов конца XVII века отметим небольшую группу, которую, раньше относили к изделиям, имевшим шотландское происхождение. Несомненно, такая разновидность кинжалов была популярна как в Шотландии, так и в Англии. Они упоминаются в отчетах корпорации ножовщиков и дворцовых описях. Именно с таким кинжалом сэр Джон Рамсей бросился защищать Иакова VI во время нападения Александра Метвена в церкви святого Джонсона.

Кинжалы данной группы отличаются рукоятками из рога оленя и гардами, покрытыми плоскими серебряными чашами. Необычен серебряный футляр у основания рукоятки, прикрывающий рикассо (таблицы 18-19). Однако не следует утверждать, что вся группа имеет шотландское происхождение, как это делает Драммонд в книге «Старинное шотландское оружие» на основании того, что на одном мече встречается клеймо WS, принадлежащее абердинскому мастеру. Подобные мечи широко производились и использовались в Англии.

Попробуем высказать свои суждения по данному поводу. Роговые рукоятки напоминают изделия английских мастеров. Вспомним портрет сэра Фрэнсиса Виннингтона (1634-1700), написанный сэром Питером Лили, выставленном в Южном Кенсингтонском музее в 1866 году, где он изображен в охотничьем костюме с одним из этих мечей с роговой рукояткой. Вероятно кинжалы, изготовленные на севере, мало чем отличались от тех, что производились на юге. Редкий кинжал, который можно определить как кинжал шотландского типа, изготовленный около 1680 года, обладает множеством общих особенностей, свойственных обычным английским кинжалам того же периода.

Сохранившиеся английские кинжалы свидетельствуют о том, что они были популярны. Следует признаться, что многие образцы, которые сегодня обозначаются как охотничьи мечи, первоначально использовались как боевые или в качестве защиты гражданских деятелей. В начале 1682 года кинжалы были табельным оружием артиллеристов Британской армии.

Правда, документально подтвержденных описаний нет, за исключением докладной записки, поданной лондонскими ножовщиками Томасо Хавгуом и Джоном Хиллом:


 


 

image

7 Справочник вышел в Лондоне в 1837 году, но некоторые исследовали ошибочно считают его немецким.

Для артиллеристов новые сабли с рукоятками из оленьего рога, медными отражателями и гардами в ножнах с медной оковкой

Для матросов новые кортики с медными рукоятками и гардами, в ножнах с медной оковкой у каждого

Скорее всего, эти сабли были такими же, как уже выдававшиеся артиллеристам. К сожалению, их описание совпадает с описаниями так называемых охотничьих сабель, поэтому пока что это поясное оружие еще толком не описано. «Новые кортики» с рукоятками, целиком изготовленными из бронзы, вполне могли быть теми, которые позже определяли как кортики с «львиными головами» или «собачьими головами» на рукоятках.

В двадцатые годы XVIII века они были заменены ножовщиком Томасом Холлиером. Затем сотни изделий послужили для украшения стен Виндзорского Замка, Тауэра и Хэмптон-Корта. Некоторые сабли были покрыты голубой, черной или белой эмалью (таблица 17).

В большинстве европейских армий кинжал с небольшой медной рукояткой сначала ввели в качестве дополнительного оружия для пехоты и затем включили в качестве оружия в специализированные войска, разведчиков и стрелков, последний стали использовать как штык. Похожие кинжалы, но более высокого качества носили пехотные и морские офицеры. На портретах работы Майкла Дала и сэра Годфри Кнеллера, сегодня находящихся в Морском музее в Гринвиче, изображено несколько морских офицеров, имеющих при себе как прямые, так и украшенные кинжалы, внешне неотличимые от охотничьих сабель.

Как отмечает Лакинг, на гравюре «Открытие галереи П.Абрахамса в Санта-Кларе», напечатанной в Нюренберге в 1702 году изображен английский адмирал с кинжалом. В коллекции Джона Винсбери сохранился английский кинжал с железным, посеребренным эфесом примерно 1640 года. На его ножнах прикреплен кусок пергамента, в котором сообщается его история и родословная его хозяина капитана Джона Джексона, носившего его в битве при Ла Хойе в 1692 году.

Кинжал, который с гордостью носили во время битв, на охоте получал совершенно иное применение, что сегодня кажется просто отвратительным. После того, как оленя убивали, соблюдался определенный ритуал. Прежде всего давали понюхать крови молодым гончим, чтобы в будущем, как писал Ричард Блум в

«Развлечениях джентльмена» (1686), они пьянели от нее. Затем он описывает дальнейшие действия:

«Взяв в руки кинжал, охотник мощным ударом пытается обезглавить оленя. Если голова не отсекалась, каждый мог попробовать сделать то же самое. Обычно охотник или лесник для этого выбирал не только самый острый, но и самый результативный кинжал, чтобы он лучше справился, каждый из присутствующих давал ему по шиллингу». В качестве примера в книге «Отдых джентльмена» приведена вклейка между страницами 84-85, озаглавленная

«Охота на оленя и расчленение его головы».

Фуллу считавший такой вид развлечения чисто английским, не упоминает его в «Псовой охоте» (1573), но Жорж Турбебиль, чья книга

«Благородное искусство псовой охоты» на самом деле представляет собой всего лишь перевод книги Фуллу, упоминает об этом обычае в одном из немногих принадлежащих лично ему пассажей: «им нравилось отрубать его голову своими охотничьими кинжалами, скейнами или саблями, чтобы испытать их остроту и показать силу своих рук».

Хотя в те времена люди были не такими брезгливыми, чем сегодня, все же раздавались протесты против подобных обычаев. Один из авторов с едкой иронией пишет о чрезмерном увлечении охотой:

«Думая о тех, для кого музыкой становятся звуки рога и тявканье гончих, и кто заболевает, если хоть день не выезжает на охоту, начинаешь понимать, почему высшей добродетелью они считают собачье дерьмо. На охоте они испытывают такие же чувства, как азартные игроки! Мясник, не задумываясь, ежедневно убивает коров и овец, а истинные джентльмены обставляют убийство издевательством над бедными животными. Сняв шляпы, они восторженно встают на колени и, вытащив специальный кинжал (обычный нож оказывается недостаточно хорош), совершив несколько действий, рассекают животное на части как заправские анатомы. Собравшиеся вокруг сосредоточенно наблюдают за происходящим и с интересом наблюдают, как Новичок делает то, что они уже делали множество раз. Окунув палец в свежую кровь, новичок вдыхает ее запах, который считает лучшим ароматом на свете».

Правда, не все ощущали то же самое. Охота продолжала оставаться национальным видом досуга, которым с удовольствием наслаждались во многих странах.


 

Декоративные охотничьи сабли


 

В начале XVII века модель охоты в Европе начала меняться. Пока одни охотники сохраняли свое охотничье снаряжение и получали удовольствие от грубой и беспорядочной беготни по сельским просторам, многие джентльмены старались изменить весь порядок действий. Охоту стали проводить в специально разбитых и заключенных в замкнутых участках, в центре которых стояли стенды для стрельбы или павильоны. Некоторые из него часто имели весьма причудливую форму (об этом идет речь в шестой главе).

Освободившись от естественных тягот и лишений, сопровождавших охоту, благородные охотники, сопровождаемые своими дамами и группой поклонников, могли с удобствами отстрелять большое количество самой разной дичи, не запачкав руки. Теперь каждый лорд-помещик стремился превзойти своего соседа величиной и великолепием охоты. Постепенно охота из тяжелой работы стала превращаться в светскую забаву. К началу XVIII века входит в моду ношение всеми участниками охоты от слуг и лесничих до самих охотников и их гостей обеих полов специальной униформы, соперничавшей с самыми изысканными военными мундирами.

На серии из шести картин Иоганна Тишбейна (1722 -1789), заказанной ландграфом Фридрихом II Гессен-Кассельским, можно рассмотреть малейшие детали великолепных красных платьев и костюмов, расшитых красным шелком и украшенных прекрасной парчой и золотым шнуром. Такую одежду носят все участники охоты, организованной ланграфом. На фоне изысканных одежд сабли и другие приспособления кажутся не более, чем декорацией.

Охотничий комплект Иосифа II, изготовленный около 1765 года, хранящийся сегодня в Историко-художественном музее в Вене, состоит из позолоченного кинжала с костяной рукояткой, свисающего с зеленой кожаной перевязи, отороченный золотым шнурком. Ему соответствует изготовленный из рога охотничий нож на такой же перевязи.

На картине 1785 года, где изображена охота на медведя Фердинанда IV, сегодня находящейся в Главном городском Музее в Неаполе, изображены охотники и лошади, облаченные в зеленые одеяния, отделанные золотом. В тот же тон покрашены ремни для сабель и ножны. На портрете Ксавери Аерманна

«Человек в охотничьей форме курфюста баварского» (1796), хранящемся в немецком Музее охоты в Мюнхене, изображен охотник в темной форме, щедро

украшенной серебряным галуном, поясом, значками, шнурками и эполетами. Соответствующий темляк подвешен к серебряному эфесу его охотничьей сабли.

Украшенные подобным образом охотничьи сабли иногда могли использоваться и по назначению, хотя их владельцы ничего не предпринимали для этого. Очевидно, что функциональное оружие XVI-XVII веков в следующем веке стало составной частью парадного гардероба. Английский историк Башфорд Дин в своем «Каталоге» характеризует их не иначе как уродливые придворные изделия, «слишком маленькие, чтобы они надежно служили во время охоты, в тех редких случаях, когда их владельцам приходилось защищаться от разъяренных кабанов или оленя, ими можно было только пустить кровь, но не расчленить тушу животного». Замечание автора не лишено здравого смысла, правда, отказывая оружию в практической ценности, нельзя забывать о его высоком качестве как произведения искусства.

Как обычно, художники, гравировщики и ювелиры охотно выполняли все прихоти состоятельных заказчиков. Во Франции и Германии печатались книги с гравированными рисунками, предназначавшимися для украшения сабель, ножовщики по всей Европе копировали их, с точностью передавая мельчайшие детали. Примером подобного сотрудничества между художником и оружейником может служить охотничья сабля, находящаяся в Виндзорском замке. Вместе с парой пистолетов и ягдташем, изготовленными Мишелем Батиста из Неаполя, она составляла охотничий гарнитур Карла III Испанского.

Смонтированная в Неаполе венским мастером Францем Буржуа примерно в 1775 году, сабля имеет стальной позолоченный эфес с чеканкой. Отделка, включающая традиционные мотивы военных и охотничьих трофеев, выполнена по эскизам французских художников Де Лаколомба, Де Марто и Кристофа Юэ, выполненным между 1730 и 1750 годами. Перед кузнецами и граверами иногда ставились очень сложные задачи, выполнение становившихся все более изысканными рисунков по железу оказывалось необычно трудной задачей. Поэтому часто узоры наносились по накладным серебряным или медным пластинам, они чеканились, золотились и даже усыпались камнями. Следовательно, золотых дел мастера и ювелиры играли более значительную роль, чем кузнецы, изготавливавшие сабли.

Самым известным конструктором и изготовителем великолепных по качеству охотничьих мечей и аксессуаров считался Иоганн Мельхиор Динглингер (1690-1731), работавший в Дрездене вместе со своими братьями Георгом Фридрихом и Георгом Христофором, позже к ним присоединились его сыновья Иоганн Фридрих и Мориц Конрад.

Иоганн возглавил семейное предприятие, известное своим применением драгоценных металлов, камней и эмали. Для своего хозяина Августа Стронга он делал красивые, хотя и немного фривольные гарнитуры, состоявшие из охотничьего оружия и аксессуаров. Так сердоликовый гарнитур, сегодня находящийся в Дрезденской сокровищнице, состоит из кинжала, ножа, прогулочной трости, кнута, подвески для часов, плюмажей и комплектов пуговиц и застежек. Все они сделаны из драгоценных металлов и отделаны сердоликами. Кроме того, он сделал серебряный и другие гарнитуры, отделанные сапфирами, изумрудами и агатами. Камней было так много, что сабля, входившая в Большой бриллиантовый гарнитур, вполне могла поранить руку, если бы кто-то решил воспользоваться ею без перчатки. Столь же красивыми и непрактичными были две сабли, отделанные жемчугом, изготовленные примерно в 1720 году для короля Дании Фридриха IV и его брата принца Карла. Динглингер также придумал и изготовил Большой охотничий набор, предназначенный для охотничьего праздника – он состоит из различных ножей, столовой посуды, предметов для сервировки и украшения стола.

Рассматривая невероятное разнообразие охотничьих сабель XVIII века легко разделить их на группы по материалу, использовавшемуся для эфесов. Прежде всего, мастера отказались от необработанного рога оленя или антилопы, из которых изготавливали практичные и удобные рукоятки мечей в XVI-XVII веках.

Немецкий кинжал, изготовленный примерно в 1775 году, из парижского Музея оружия является наглядным примером того, до какой степени совершенства можно было дойти при изготовлении эфеса из рога оленя. Рукоятка вырезана в виде головки аспида - чешуйчатого чудовища, из глотки которого выходит раздвоенный язык. Для изготовления рукояток использовался любой материал, животного, растительного или минерального происхождения, который можно было приспособить: кость, агат, стекло, фарфор, раковины, жадеит, эбеновое дерево.

Однако самым популярным материалом оказалась кость, использовавшаяся с давних времен, но особое распространение получившая в начале XVII века. Лондонские ножовщики оказались среди тех, кто проявили особенное мастерство в изготовлении столовых ножей и вилок с резными рукоятками. Автор «Путеводителя по Лондону за 1633 год» Стоу, не без основания, похваляется, что «во времена короля Иакова I в Лондоне делались самые лучшие и самые красивые ножи в мире».

Заметим, что почти все большие производственные центры в Европе, особенно те, что находились в Голландии и Саксонии, имели и своих токарей и резчиков. Один из наиболее значительных центров торговли слоновой костью находился в Дьеппе. Историк Массевиль в своей «Общей истории Нормандии» пишет: «Дьепп превосходил все другие города мира своими изысканными изделиями из слоновой кости».

В XVII веке форма рукоятки из слоновой кости часто копировался с так называемого шотландского эфеса из рога оленя или антилопы (об этом мы говорили выше). Обычно использовали два куска материала - из одного делали рукоятку, а из другого - гарду. Что касается эфесов из слоновой кости, то они покрывались изысканной резьбой на охотничьи темы - собак, нападающих на зайцев, оленей, медведей и львов. Их тела сложно переплетались в едином возбужденном порыве. Похожая техника использовалась и для группы круглых пороховниц, которые использовались вместе с определенными мечами и ружьями.

Прекрасные образцы первых саксонских сабель с рукоятками из слоновой кости находятся в Музее Метрополитен в Нью-Йорке и Музее Виктории и Альберта. Если на рукоятках XVIII века из слоновой кости встречается резьба, то она всегда превосходного качества. Отметим, что деликатные гарды из слоновой кости, подверженные механическим воздействиям, легко ломались и часто заменялись металлическими (таблица 31).

На изделиях XVIII века воспроизводились похожие сценки сражающихся животных, однако, на некоторых рукоятках отразились и веяния времени, они впечатляют столбцами в духе барокко или рисунками в стиле рококо. На самых простых по модели, но искусных по форме рукоятках встречаются накладные пластинки из слоновой кости, рога или кости, прикрепленные к хвостовику как захваты (таблица 34).

Среди других материалов, охотно использовавшихся и становившихся предметов создания скульптурных работ, отметил рог и дерево. Самый необычный эфес из рога носорога прикреплен к сабле, изготовленный для Кристиана V Датского перед его восшествием на трон в 1670 году. Скорее всего, он был создан под влиянием рукояток с изображениями животных. Его создателем считается резчик по слоновой кости Якоб Йенсен Нордманд, который являлся и смотрителем королевского арсенала, находившегося в Замке Розенборг.

В европейских мечах не часто использовали рог носорога, поскольку этот материал, добывавшийся в Африке и на Востоке, ценился очень дорого, ибо считалось, что он обладает необычайными свойствами. Верили, что он способствует потенции и может помочь распознать яды, сказанным объясняется распространение чаш из рога носорога. Го Хун, известный даосский ученый IV века, полагал, что «когда человека ранят стрелой, пропитанной ядом, и он находится на пороге смерти, то следует слегка коснуться его раны рогом носорога, и тогда из раны появится пена, сам же он почувствует себя значительно лучше». В императорском хранилище в Токио хранятся тосу (поясные ножи) с рукоятками из рога и ножны. Рукоятки кривых абиссинских мечей иногда также изготавливались из рога носорога.

Для изготовления европейских сабель использовались рога разных животных, правда, они редко покрывались резьбой. Так у охотничьей сабли королевы Софии Амелии, хранящейся в Розенборге, изготовленной примерно в 1650 году, великолепная золотая рукоятка, украшенная эмалью, однако сам захват сделан из простого, полированного рога. В Розенборге также находится прекрасный покрытый серебром кинжал с захватом из черного (эбенового) дерева, он был подарен молодому Кристиану VII во время его визита во Францию в 1768 году королем Людовиком XV.

Обычно деревянные рукоятки состояли из двух пластин, прикрепленных заклепками к хвостовику, и редко покрывались резьбой. На покрытом серебром кинжале, находящемся в Виндзорском замке, имеющем лондонское клеймо с обозначенным на нем 1809 годом, имеется захват, изготовленный из двух эбеновых пластин, прикрепленных посеребренными заклепками. По записям в

«Каталоге» Лакинга, этот кинжал носил «мистер дю Паскуэ, когда занимал должность конюшего у принца Уэльского». Однако в Музее Метрополитен хранится сабля с захватом из орехового дерева, покрытым сложной резьбой.

Все перечисленные нами материалы легко подвергались обработке, но были достаточно непрочными и требовали регулярный ремонт. Поэтому ряд ножовщиков предпочитали использовать более твердые материалы, например, халцедоны или агаты. В XVII и XVIII столетиях большинство поделочных камней добывалось из шахт Идер Оберштейна, находившихся в Германии, поэтому считается, что большинство сабель с каменными рукоятками, было изготовлено в немецких мастерских.

Однако мастера, способные полировать и шлифовать камень, предназначенный для изготовления рукояток для ножей и сабель, расселялись по разным странам. В Дании ножовщику и золотых дел мастеру Каспару Гербаху в 1662 году была пожалована лицензия, чтобы он смог открыть мельницу вместе с магазином полированных камней в Лингбю. Позже Бендикс Гродшиллинг, смотритель Кунсткамеры в Розенборге, заказывал у него агатовые рукоятки для рапир и охотничьих сабель. В двадцатые годы XVIII века под руководством Мишеля Бекера в Фредериксверте учредили полировальную мельницу, где занимались шлифовкой агатов, возможно, именно здесь изготовили покрытую золотом агатовую охотничью саблю для Фридриха IV.

Начиная с XVII века, полировщики поделочных камней, обеспечивавшие потребности ножовщиков, появились и в Лондоне. В приходских книгах церкви святого Гилберта, находившейся в Криплгейте в Лондоне, начинают упоминаться резчики по камню, гранильщики алмазов и ювелиры. В 1628 году Джеймс Мейс, ученик придворного ножовщика Роберта Саута, перешел к Конраду Питерсу, лондонскому ювелиру и резчику по камню, со временем, в 1635 году, став полноправным членом Общества ножовщиков.

Большое количество сохранившихся изделий свидетельствует о том, что производство агатовых рукояток стало одной из главных специализаций ножовщиков. Обычно ими украшались кинжалы, а также мечи и сабли. На большинстве изделий имеются серебряные накладки и лондонская датировка (таблица 27). В объявлении, помещенном в «Лондонской газете» от 10-14 июля 1690 года (номер 2574) читаем:

«В наемной карете забыты… новая серебряная сабля с агатовой рукояткой и кенингсмаркская сабля в ножнах, рукоятка помечена буквами R.Y.».

У нескольких кинжалов с агатовыми рукоятками встречались большие рукоятки, в качестве примера можно привести малый охотничий меч, хранящийся в коллекции Уоллеса, хвостовик клинка закреплен в специальном отверстии, высверленном в камне. Видимо, изготовители подобных изделий подражали образцам, вывезенным с Востока. Кинжалы отделывались серебряными и золочеными лентами, украшались бирюзой и рубинами, опоясывающими рукоятку и гарду.

Иногда к английским клинкам приделывались индийские и персидские эфесы из яшмы или нефрита. Несколько превосходных образцов находятся в Оружейной палате в Москве. В Сокровищнице в Мюнхене хранится французский кинжал примерно 1740 года с нефритовой рукояткой и гардой, покрытой золотом и серебром и отделанной бриллиантами. В комплекте с ним имеется расшитый золотом пояс и петля, также украшенная серебряными фигурками и россыпью бриллиантов.

У некоторых декоративных охотничьих мечей имелись фарфоровые рукоятки, раскрашенные сценками на охотничьи темы. Так захват французского покрытого серебром кинжала 1778 года, находящийся в Музее метрополитен в Нью-Йорке (таблица 33) расписан очаровательными виньетками, изображающими охотника с собакой, окруженного дамами. Такие изделия обычно выпускались на французских фабриках в Шантильи и Сен-Клу.

Как и следовало ожидать, самые претенциозные рукоятки мечей данного типа были изготовлены на мейсенской фабрике, находившейся под Дрезденом. На кинжале примерно 1750 года, находящемся сегодня в Тойгусмузеуме в Копенгагене, рукоятка имитирует копыто животного. Входящие в тот же комплект нож и вилка также имеют фарфоровые рукоятки.

На фабрике Боу в Лондоне в середине XVIII века изготавливали огромное количество фарфоровых рукояток для ножовщиков, но не сохранились документальные свидетельства, подтверждающие, что такие же рукоятки делались и для мечей. К тому времени они встречались с сильной конкуренцией в данной области со стороны более прочной продукции, производившейся на эмалевой фабрике в Южном Стратфордшире, работавшей на медной основе.

Ощущавшаяся в Германии большая потребность производства декоративных охотничьих мечей и аксессуаров была подхвачена Берлинскими эмалевыми фабриками, которые стали изготавливать изделия с нерасписанной белой поверхностью. Затем домашний живописец мог нарисовать на ней узор в соответствии с желаниями заказчика. В качестве примера приведем прекрасный образец кинжала, находящегося в Музее Виктории и Альберта, в кожаных ножнах на поясе с петлей. Кожаные изделия также покрыты эмалевыми пластинами на медной основе, на которых изображены охотники и разные виды охоты (таблица 32).

К концу XVIII века в Европу начали импортировать панцири морских черепах, обитавших в азиатских тропических водах. Основным преимуществом этого материала было то, что ему легко придавалась нужная форма или объем, и наносились любые украшения. Отличительной особенностью изготовленных из

панциря табакерок и ювелирных изделий стало прокалывание, когда рисунок накладывался полосками или в виде точек из серебра или золота. В «Обзоре шотландского искусства» (1956) В.Рейд сообщает, что им зафиксировано только двадцать восемь образцов пистолетов, отделанных шпоном из панциря черепахи.

Правда, такая техника почти не применялась на саблях и ружьях. Известно только несколько прекрасных образцов охотничьих мечей, где использовалась данная техника. Первый находится в Музее Метрополитен в Нью- Йорке и представляет собой изделие, покрытое серебром с зажимом в форме раковины, украшенной охотничьей сценкой. Облицованная панцирем черепахи рукоятка покрыта серебряной сеткой и накладками с рисунками, напоминающими оформление немецких табакерок середины XVIII века. Обычно считают, что щедро украшенные завитками и сетчатым узором панели изготавливали в Неаполе, где с XVIII века эти изделия пользовались спросом приезжих.

В 1722 году для императора Карла VI изготовили великолепное охотничье ружье с кремневым замком. Хотя ствол и замок подписаны мадридским придворным оружейником Диего Вентурой, ствол покрыт кусочками панциря черепахи, золотыми накладками и рядом камей, скорее всего, сделанных неополитанским золотых дел мастером и ювелиром. В комплект к этому ружью, возможно, изготовленному в 1740 году, сегодня находящемуся в Музее искусств в Вене, входит кинжал с бронзовой позолоченной рукояткой, украшенной накладками из панциря черепахи, инкрустированными золотом (таблица 28).

В трех последних типах эфесов гарда, головка и спираль являлись своеобразным оформлением для орнаментальной центральной части, рукоятки. Если рукоятка изготавливалась из цельного куска металла, то вся ее поверхность отделывалась одним сюжетом. Данная особенность свойственна большинству изделий XVIII века.

В 1727 году аугсбургский мастер Иоанн Яков Баумгартнер напечатал серию гравюр под общим заглавием «Новейшие охотничьи ножи и кинжалы». Рисунки Бумгартнера, мастеров предназначавшиеся для золотых и серебряных дел, представляли собой сложные шаблоны из переплетающихся орнаментов и листьев, виньетки из классических бюстов и охотничьих сценок.

Одним из первых представителей стиля рококо считается французский гравер Гюстав Мессонье (1693-1750), среди множества сделанных им листов с орнаментами встречается и образец рисунка, использованного для золотой сабли, изготовленной в честь женитьбы его короля. Более легко приспосабливались для отливок и вырезания рисунки Иеремии Ваксмута (1712-1779), другого аугсбурсгкого мастера. Композиция представляет разнообразные варианты завитков, переплетающихся и закручивающихся в асимметричные спирали. По рисункам Ваксмута во Франции было изготовлено множество бронзовых позолоченных и серебряных рукояток, гард и отражателей для охотничьих мечей.

Ярким примером стиля рококо является кинжал, находящийся в Национальном музее в Мюнхене, который входит в группу декоративных мечей со спрятанными или прикрепленными к рукояткам часами. Так на бронзовой позолоченной рукоятке сабли имеются часы, подписанные «Бено Хубер 1619 Вена», установленные в центре гарды. Находящийся в Музее Метрополитен кинжал с серебряной рукояткой отделан витым орнаментом, выполненным четко и ясно.

Немецкие и датские серебряных дел мастера пытались подражать и другой аугсбургской школе с более ярко выраженными элементами рококо. Английские мастера серебряных дел предпочитали два типа эфесов. Первая представляет собой тяжелую, покрытую серебром рукоятку с огромным отражателем в форме раковины (таблица 26).

Изгиб чаши, составная головка и задняя полоска гарды накладываются, образуя овал. На чаше, головке, и гарде помещались литые или барельефные головы горгулий. Рукоятка в большинстве случаев изготавливалась из рога с желобками. На клинках имеются клейма второй четверти XVIII века.

Второй тип кинжала относится к более легкой конструкции. Две небольших гарды из перфорированных спиралей с близко расположенными завитками соединены цепью с головкой в форме головы льва или собаки. Рукоятка часто делалась из слоновой кости и красилась в зеленый цвет. В основном изделия датируются первой половиной века, известно, что они пользовались популярностью не только у охотников, но и у военных и морских офицеров.

Сделанные на континенте охотничьих сабли отличались большим разнообразием отлитых из бронзы рукояток, некоторые были весьма простыми по форме с накладками из раковины, другие имели головки и гарду в виде копыта животного, иногда на дуге прикреплялась сложная по форме фигурка, а на гарде вырезалась охотничья сценка. Прилагавшиеся в ножнах вилка и нож были достаточно стандартными.

Отметим одну весьма примечательную группу литых рукояток. Хотя по форме они явно европейского типа, рукоятки отделаны в китайском стиле, изготовлены из японского сплава меди и золота шакудо. Одно время считали, что их изготавливали в Тонкине, провинции Аннама, находившейся под китайским влиянием, но нет никаких документальных свидетельств, подтверждающих эту версию. Среди выполненных в той же манере рукояток для тростей, коробочек для табакерок иногда встречаются фигурки, одетые в японские одежды. Скорее всего, сам по себе сплав, из которого они изготовлены, относится к первоклассным японским изделиям. Правда, имеются некоторые сомнения, может быть, эти рукоятки были изготовлены под влиянием японской техники и предназначались для экспорта на европейский рынок. Косвенным свидетельством сказанному может быть тот факт, что они были изготовлены для Голландской Ост-индской компании на фабрике, находившей в Дешиме в Японии.

В Музее Метрополитен в Нью-Йорке находятся три прекрасных образца кинжалов. Один из них полностью покрыт пейзажами и охотничьими сценками, выгравированными на позолоченной рифленой поверхности. У другой сабли интересна рукоятка в виде счастливого «драконьего зуба», вырезанного из бивня мамонта. Она дополняется белыми ножнами из шагреневой кожи. Другой кинжал с рукояткой из шакудо, находящийся в музее Виктории и Альберта, также имеет шагреневые ножны (таблица 16). В дрезденской оружейной палате хранится гарнитур из подвески, кинжала, и прогулочной трости, украшенных накладками из шакудо. Интересно также отметить, что кинжал очень похож на тот, что хранится в Нью-Йорке, не менее примечательно и его характеристика в дрезденской описи 1716 года, где он назван «малым московитским серебряным».

Еще один клинок из данной группы находится в Музее искусств в Вене, на его лезвии имеется надпись:

Любовь сладка и не горька Когда она взаимна

Некоторые лондонские ножовщики XVII века находили, что выгравировать изысканный рисунок на меди и серебре гораздо легче и дешевле, чем пытаться нанести его на железную или стальную поверхность. Возможно поэтому число прекрасных сабель с железными рукоятками, изготовленными в XVIII веке, гораздо меньше тех, что изготовлены из более мягких металлов.

Кинжалы с рукоятками в технике шакудо являлись фактически жалкими подражаниями железным рукояткам с чеканкой и позолоченными задними частями, выпускавшимися великими мастерами оружейниками таких, например,

центров как Тула в России. Они проявили свое мастерство и в изготовлении разнообразной утвари для дома наподобие канделябров и столов, личных предметов в виде табакерок и сабель.

Другим центром считался Карлсбад. Побывавший там путешественник писал в 1768 году «о мастерах в Вейзе, изготавливавших прекрасные золотые накладки на охотничьих мечах, рукоятки для тростей и разные рабочие коробки для дам… Какое удовольствие получаешь, посещая множество мастеров, работающих в Вейзе с бронзой, сплавом олова со свинцом, сталью, а также видеть, что по мастерству карлсбадские мастера не только равны большинству английских, но даже и превосходят их».

Согласимся с тем, что английские мастера были весьма искусны в своем деле, однако до нас дошло только несколько превосходных охотничьих сабель второй половины XVIII века со стальными рукоятками. Мастера во Франции и Германии также создавали великолепные образцы рукояток. Обычно она была плоской пистолетной формы или цилиндрической, расширяющейся к головке. Гарды были короткими, приземистыми и направленными вниз. Стальные рукоятки данного типа часто украшались чернью или золотились, имели несколько медальонов с портретами или декоративные овальные накладки, наложенные поверх покрывавших всю поверхность геометрических узоров.

Не менее распространены были и металлические полоски, наложенные на захват. Так охотничья сабля, дарованная королем Фердинандом Неапольским Густаву III Шведскому в 1784 году и сегодня находящаяся в Ливрусткаммере в Стокгольме, представляет собой выдающийся образец этой группы.

Следует включить в обзор и охотничьи сабли XVIII века, которые нельзя рассматривать только как детали костюма. Несмотря на то, что их рукоятки были достаточно слабыми, клинки практически всегда оказывались отменного качества. Так на картине Дж.П.Хоремана, где изображена придворная охота из Охотничьего зала в Аммалиенсбурге под Мюнхеном изображены конные охотники в великолепной голубой форме, разделывающие кабана своими кинжалами.

В описании медвежьей охоты, устроенной королем Фридрихом I Шведским в 1737 году в окрестностях Шонберга, рассказывается, как гигантский медведь задрал пятерых или шестерых его людей и отчаявшийся король

«повелел, чтобы все собаки, которые имелись в распоряжении охотников, числом около шестидесяти, были выпущены на него, что и было вскоре проделано. Медведь тотчас убил шесть или семь собак, но был затем побежден остальными. Так что и сам король не смог нанести ему удара своим кинжалом, что положило бы конец не только его жизни, но его неистовости и свирепости». Чтобы вступить в подобную стычку, охотнику нужна была не только отвага, но и прочный клинок.


 

Охотничьи клинки


 

В начале XVIII века сабельных дел мастера из Золингера практически стали монополистами, поставлявшими лезвия почти для всех изготовителей рукояток в Европе. В соответствии с потребностями покупателей они производили изделия практически любой формы и величины. Лезвия отличались в длину, составляя от 18 до 30 дюймов. Некоторые были прямыми, другие закругленными, но все они редко доходили до величины сабли. Большинство оказывались чернеными, наиболее практичные образцы имели зазубренные края. Количество, глубина и длина желобов различались в каждом изделии.

Обычно изготовители клинков оставляли свои отметки или писали имена, но встречаются и множество фиктивных надписей. Скорее всего, они просто отпечатывались на лезвиях, причем вид штампа зависел от прихоти

покупателя. Во многих странах некоторые марки, например, изображение бегущего волка, рассматривались как гарантия качества лезвия. Во время сражений и охоты от клинка требовалась гарантия прочности.

Сабля должна была обладать и мистическими свойствами, позволявшими пронзать больших оленей и совершать великие подвиги, или хотя бы приносить удачу. С этой целью на саблю на многие лезвия сабель наносились магические знаки или числа (рисунок 14). Их можно определить как стандартные астрологические символы. Так один комплект был специально сконструирован как

«талисман, чтобы заставить влюбиться и отгонять все дурные помыслы врагов».

На других изделиях имеются каббалистические знаки, известные только владельцу или тому чародею, кто продал заговор. На лезвиях XVII-XVIII веков часто штампуется цифры 1414, которые трактуются различным образом. Как сочетание счастливого числа семь или как дата смерти богемского героя Яна Гуса. К сожалению, другие подборы чисел типа 1441, 1506 и 1515 годов, которые также используются, не поддаются никакому логическому объяснению.

Большинство магических знаков, встречающихся на охотничьих саблях, относятся к изделиям, происходящим из Германии или первоначально использовавшимися именно в Германии. Обычно охотничьи сабли определяются по выгравированным на них охотничьим сценкам и соответствующим девизам. Во второй половине XVIII века отделка на саблях часто ограничивалась лентой пересекающегося орнамента с небольшими веточками листвы или изображениями военных трофеев.

В музее Виктории и Альберта находится книга образцов, скорее всего, выполненных английским художником Робертом Уилсоном. В ней содержится порядка сотни рисунков для сабель. К тому времени сложился обычай создания универсальных изделий, поэтому в таких общепризнанных центрах по изготовлению клинков, как Золинген, Клингенталь, Бирмингем часто рукоятка оставлялась неотделанной. Отделка завершалась после приобретения изделия по желанию заказчика. Обычно выгравировывая узоры французские и немецкие мастера помещали свои имена на кликах, а английские ножовщики гравировали их на задней стороне верхнего медальона футляра.

Распространение в XVIII веке оружия с колесцовым замком и небольших пистолетов с кремневым замком побудило оружейников создать комбинацию из пистолетов и клинкового оружия.

Из множества разновидностей сабель чаще всего такой тандем представлен в виде кинжала и пистолета. На некоторых из них ствол пистолета прикреплялся к одной из сторон лезвия, а затворный механизм аккуратно устанавливался на рукоятку, так чтобы он не соприкасался с захватом (таблица 38). Только два пистолета данного времени не имеют такой конструкции. Такая двойная конструкция требовала разработки подходящих ножен, способных обеспечивать должную защиту и не выглядевших слишком громоздкими, что являлось определенной проблемой. Поскольку у многих не оказывалось подходящих захватов, некоторые мастера оружейники просто прикрепляли пистолет к лезвию кинжала. В результате получалось нескладное оружие, с помощью которого можно было только нанести грубый режущий удар.


 

Охотничьи сабли XIX века


 

В начале XIX века Наполеоновские войны вызвали временный перерыв в производстве прекрасных охотничьих сабель. Сам Наполеон учредил мастерские по производству представительского оружия на Государственной военной фабрике в Версале. Здесь возродили великолепие Римской империи, проявившееся в

убранстве сабель, что были изготовлены для трех консулов главным мастером Николя Ноэлем Буте. Правда, изготовивший до этого несколько превосходных охотничьих ручей, Буте не смог подняться до таких же высот в создании каких- либо охотничьих сабель.

Под патронажем Наполеона появилась и другая фабрика, находившаяся в Клингентале в Эльзасе. В 1792 году ее назвали «Фабрикой по производству парадного оружия для войны», в 1805 году ее посетил Жозеф Бонапарт. Затем фабрикой управлял подрядчик Жюльен Куло. После реставрации семья Куло основала компанию и наряду с другими европейскими производствами перешла на изготовление прекрасных охотничьих сабель. Они ввели рукоятки из рога оленя, сохранявшие природную грубую поверхность, на которой гравировались барельефы с охотничьими сценками, фон подкрашивался таким образом, что фигурки выступали необычайно четко. Предприниматели также возвратили гарды XVII века, изготовленные из рога с вырезанными из кости животными.

Точно такие же рукоятки изготавливали и в фирме Вейерсберга из Золингена. Фактически немецкие и французские фирмы попытались возродить практически все старые стили декорирования охотничьих сабель. Так, например, у сабли, находящейся в «коллекции Уоллеса» имеется рукоятка из отделанной стали, которую можно считать подлинным шедевром XVIII века.

Ножны из слоновой кости покрыты сложной рельефной композицией, повторяющей старую саксонскую тему с борзыми, загоняющими диких животных. На лезвии выгравированы узоры, явно свидетельствующие о работе XIX века. Ножны вполне могут представлять собой работу одной из Дьеппских семей резчиков по кости, которые сохранили традиции своего мастерства и специализировались на имитации стиля XVI- XVII веков.

Когда дело дошло для разработки специальных сабель, предназначенных для презентаций или выставок, то разработчики сабель как бы сняли все ограничения. На французской охотничьей сабле, подаренной Наполеоном III маркизу Хертфорду примерно в 1860 году и сегодня находящейся в Коллекции Уоллеса, рукоятка выполнена из серебра в виде фигурки американского индейца, борющегося с горным львом, у его ног лежит второй лев, пронзенный стрелой. Ножны выполнены из окисленного серебра в пару эфесом.

На Международной выставке, проводившейся в Лондоне, Париже и Берлине во второй половине XIX века, показали изделия с придумками викторианской эпохи. В 1851 году на Лондонской выставке представили серебряную охотничью саблю, изготовленную Маррелем Фрером из Парижа, с литым эфесом, украшенным изображениями персонажей легенды о Святом Губерте, а также другими символами охоты. Она вызвала всеобщее восхищение и была приобретена для постоянной экспозиции за сумму в 200 фунтов.

В викторианский период изготовители сабель давали разгуляться своей фантазии. Появление доступных и надежных небольших пистонных пистолетов побудило изобретателей изготовлять причудливые сочетания из сабли и огнестрельного оружия.

Хотя основная часть изделий направлялась прямо на военный рынок, но охотничьему кинжалу было суждено претерпеть многочисленные усовершенствования. В 1840 году Джозеф Селестен Дюмонтье из Парижа оформил французский патент за номером 11875 и зарегистрировал «нож для охоты с пистолетом». Выданный в Англии В.Дэвису патент признавал его автором сабли, оснащенной револьвером под патрон Боксера, ножны были с шарнирным устройством, чтобы можно было поместить ружейный ствол.

Современные охотничьи сабли


 

Внедрение массового производства не проявилось на фабриках по изготовлению сабель так же, как и в других областях. Они по-прежнему стремились следовать традиционным методикам и индивидуальным образцам, в каталогах таких фирм как Карл Эйкхорн из Золингена приводятся многочисленные образцы охотничьих сабель, доступных и широкой публике. Отмечаются две базовые группы, одна с защитой для пальцев и другая без. Манера отделки менялась в соответствии с местом изготовления в одной из земель Германии – Баварии, Саксонии, Гессена, Брауншвейга. Изделия различались по качеству, отделка соответствовала статусу и той сумме, которую мог выложить будущий хозяин. Следует отметить Охотничий кинжал Эйкхорна 1908 года, во много сходный с английским кинжалом XVII века (рисунок 16).

Приход нацистов к власти стал огромным стимулом для ношения церемониальных сабель и кинжалов, что необычно вдохновило изготовителей сабель из Золингенского района. Выделение охотничьих сабель и кинжалов произошло благодаря необычайному интересу к охоте Германа Геринга. Среди множества других титулов он носил звание Рейхсегермейстера. Под его началом находились Национальная лесная служба и Национальная охотничья ассоциация. Именно по его инициативе в 1937 году в Берлине прошла большая международная Охотничья выставка. Страстно любивший помпезность и украшательство, Геринг лично разработал фасоны многих церемониальных изделий, которые носили члены обеих ассоциаций.

Основное различие между саблями двух организаций оказалось то, что чиновники Национальной лесной службы имели сабли с чашей, а у чиновников Национальной охотничьей ассоциации стандартные сабли имели лишь небольшие гарды в виде копыт животных. На рукоятках «лесников» имелись заклепки в виде желудя, национальный орел и знак свастики, оправа имела золоченую окраску. Ножны изготавливались из черной кожи.

Эфесы кинжалов «охотников» имели только эмблему общества из серебряной головки оленя и свастику. Подложка отделывалась серебром, и цвет самых ножен был зеленым. Младшие члены обеих организаций отличались по захватам из слоновой кости или белого пластика, а не стандартным захватам из рога оленя.

Естественно, что каждый производитель представлял свои версии основных вариантов, встречается множество специальных презентационных моделей сабель и полуофициального оружия. Все лезвия гравировались общим сюжетом, представляющим собой различные охотничьи сценки. Обязательным единственным приспособлением оказывался правосторонний захват, изготавливавшийся из слоновой кости или рога оленя, его следовало отделывать в соответствии с рангом его владельца.

Неясно, станет ли когда-либо производиться такое множество охотничьих сабель в одном месте, но золингенские кузнецы продолжают торговать своими изделиями, и именно в Германии сегодня производится основная масса охотничьих сабель.


 

Восточные сабли


 

В отличие от европейских изделий у нас нет документальных свидетельств того, что восточные сабли разрабатывались только для охоты. Так на японских оттисках охоты на кабана и оленя можно увидеть охотников с традиционным самурайским мечом. Обычно для охоты использовали рубящие

сабли или ножи для джунглей, типа дао из Ассама или малайского паранга. На персидских и индийских иллюстрациях представлены в основном самые распространенные восточные сабли, изогнутый talwar (тальвар) и shamsbir (шамшир). Лезвия последних украшены изображениями животных или охотничьими сценами, отчего и сабли именуются охотничьими (shamsbir shikergar), но на самом деле они ничем не отличаются от остальных изделий.

Восточные изготовители сабель особенно гордились качеством своих клинков. Если судить по индийским и персидским изображениям, то охотники великолепно с ними обращаются, изображено, как они наклоняются с седла, чтобы нанести сильные резкие удары, которые почти пополам рассекали животных. На портрете Умеда Сингха, бундского раджи из Северной Индии (1749-около 1773), хранящемся в Музее Виктории и Альберта (554-1952) он изображен верхом на лошади, разрубающим глотку гигантского медведя своим тальваром, до этого он неудачно нападал на него с луком и стрелами. Отметим и другое бундское изображение примерно 1820 года, на котором изображена охотница, придворная дама, ударяющая тигра тальваром с широким лезвием.

В 1840 году английский чиновник в Индии писал:

«У сикхов встречается любопытный обычай ловли диких свиней, с которым мне не доводилось встречаться ни в одной другой части Индии. Они изготавливают нечто вроде западни из прочных прутьев, и, спугнув боровов и заставив их бежать, обычно ловят прекрасные экземпляры. Когда же, разъяренные, не видя ничего, они устремляются из этих ловушек, к ним приближается охотник, которому достаточно нанести всего лишь один удар саблей, чтобы покончить с боровом».

К восточным рукояткам часто приделывались европейские лезвия, существовала достаточно динамичная торговля между золингенскими кузнецами и колониальными рынками. Вот что говорит преподобный Дж.Г.Вуд о сабле хамранских арабов:

«Она прямая, с двойным лезвием, оснащена перекрестной рукояткой, наподобие тех, что были у древних крестоносцев, откуда пришла эта традиция. Лезвия европейского происхождения, арабы считаются истинными знатоками стали, ценя хороший клинок превыше всего остального. Обычно они доводят лезвия до остроты бритвы, и доказывают это, бреясь саблями…

Длина лезвия составляет три фута, рукоятка примерно длиной в шесть дюймов, так что оружие выглядит очень внушительно. Если сильно ударить то его острым лезвием можно перерубить человека пополам… Вооружившись только саблей эти царственные охотники нападают на любую дичь и весьма хладнокровно атакуют слона, носорога, жирафа, льва или антилопы.

Обычно на слона нападали два вооруженных охотника, один заманивал, гарцуя перед слоном, второй нападал из засады, наносил колющий удар по передней ноге животного, обездвиживая его.

Во время охоты в Абиссинии с арабами сэр Самуэль Бейкер одолжил покрытую серебром семейную саблю у возглавлявшего экспедицию Тахира Нура, который попросил его обращаться с саблей аккуратно и не наносить ею удары по камню. Когда на него неожиданно напал молодой носорог, Бейкер «нанес подобный молнии направленный вниз удар с помощью любимой сабли Тахера Нура. Молодой носорог упал замертво как подкошенный. Все арабы подбежали. Тахир Нут аккуратно вынул саблю из моей руки, вытянул ее во всю длину и осмотрел края, затем вытер кровь о тело носорога. Чтобы доказать, чтобы его оружие безукоризненно, он сбрил несколько волосков со своей обнаженной руки. С облегчением вздохнув, он воскликнул: «Аллах велик!» и вновь поместил саблю в ножны».

Бейкер обнаружил, что сабля перерубила позвоночник или шею объемом до пятнадцати дюймов, причем голова продолжала висеть на тоненькой полоске кожи.

Глава вторая Ножи и штыки

Характерной особенностью большинства бронзовых критских кинжалов XVI-XVII веков считаются охотничьи сценки, выгравированные или нанесенные на лезвие посредством интарсии золотом или серебром. Однако не следует придавать этому слишком большое значение. Дело в том, что мастера часто пользовались уже готовыми изделиями для своих собственных работ. Так известное лезвие, украшенное изображением охоты на львов, найденное в Микенах (шахтная могила IV), сегодня хранящееся в Национальном музее в Афинах, возможно, принадлежало церемониальному кинжалу. Сам же плоский бронзовый кинжал, безусловно, составлял часть охотничьего вооружения минойской культуры. Оно представляет собой защитное колющееся оружие, подходившее как для развлечения (охоты), так и для битв (войны). В доисторическое или классическое время еще не появились ни ножи, ни кинжалы, специально предназначавшиеся для охоты.


 

Скрамасакс


 

Предком средневекового охотничьего ножа, использующегося и сегодня, считается скрамасакс, длинный универсальный нож, бытовавший в северной Европе примерно по крайней мере с VIII века до н.э. Его прочный однолезвийный клинок треугольного сечения позволял легко наносить не только колющие, но и режущие удары.

Лезвие прекрасно защищало его владельца и от людей, и от зверей, им можно было не только убить зверя, но и освежевать его, расчленять дичь или срубить дерево. В случае необходимости ножом пользовались и для еды. Тупой обух ножа шел параллельно лезвию, образуя в нижней части острие. Длина лезвия варьировалась от нескольких дюймов до размеров короткой сабли, на некоторых прекрасных образцах выгравированы надписи или геометрические узоры.

В качестве примера можно привести небольшую по величине саблю примерно 900-1000 года, хранящуюся в Британском музее, на которой надписано имя изготовителя Biorhtelm (Биорхелм) и владельца Sigebereht (Зигиберехт). Со своим косым концом, медными и серебряными накладками оно удивительным образом напоминает сингальский кинжал-нож XVII- XVII века (piha-ketta). Загнутый хвостовик скрамасакса вставлялся в деревянный рог или рукоятку из кости и имел металлическую головку, обычно у него не было гарды.

У некоторых скрамасаксов лезвия слегка вогнуты с небольшим вырезом в конце и имели также углубленные в клинок желобки или пазы вдоль краев. Хотя, у них отсутствовал соответствующий ложный край, все же они удивительно походили на длинный охотничий нож XIX века. Ряд таких скрамасаксов обнаружили в погребениях VII-VIII веков в Нидершторцингере в Германии.

Лучше других сохранился образец так называемого Охотничьего ножа Шарлеманя, хранящийся в Кафедральном соборе Аахена, ножны которого надписаны Byrhtsige mec fecit (меня сделал Бирхсиг) (рисунок 17). Сделанный с задней части надкос стал отличительной особенностью изделий, изготавливавшихся вплоть до XV века. С такой разновидностью лезвий мы

встречается, например, в алтарных изображениях XV века, имеющихся в Северной Германии и Скандинавии.

Правда, к тому времени начали развиваться и другие разновидности ножей со своими особенностями рукояток. У некоторых появляются сферические гарды и обоюдоострые лезвия, в основном они применялись как поясное оружие. Другие же формы, использовавшиеся гражданскими лицами, были более удобны для защиты, чем для хозяйственного применения.


 

Хозяйственные ножи


 

В конце Средних Веков наиболее распространенной формой гражданских кинжалов по-прежнему оставались однолезвийные кинжалы, использовавшиеся в качестве оружия и для домашних надобностей. Лезвия скрамасаксов стали шире и тоньше, конец закруглялся к обуху. В большинстве случаев остроконечный хвостовик скрамасакса заменялся плоской рейкой, к которой приклепывались две пластинки подходящего материала (из кости или дерева), образуя рукоятку. Такую форму ножа можно увидеть на изображении магазина торговца ножевыми изделиями из рукописи 1476 года, хранящейся в Городской библиотеке в Нюрнберге.

Особое значение придавалось рубящим и проникающим способностям ножа, поэтому и от рукоятки требовалась поддержка удара. Когда приделывалась головка, то она часто делалась асимметричной с выступом на конце, защищая пальцы от соскальзывания с захвата во время работы. Пальцы также отчасти защищала небольшая гарда, выступающая с боковой стороны рукоятки. Опираясь на нее можно было увеличить давление на нож. К данной гарде также часто приделывали небольшой диск. Он становился частью гарды и прикрывал малые ножи, находившиеся в ножнах. Концы гарды слегка отгибались вверх, к концу рукоятки. Трудно сказать, какое это имело значение, скорее всего чисто декоративное, но традиция сохранялась, отделка такого типа продолжала появляться на охотничьих ножах вплоть до конца XVIII века.

Типичные ножи-кинжалы конца XV и начала XVI века можно увидеть и на гравюрах Альбрехта Дюрера («Повар и его жена, Три крестьянина», около 1495) и Урса Графа («Танцующая крестьянская пара», 1525). Похожими характеристиками обладают и ножи у охотников на гобелене, известном как

«Охота Максимилиана», вытканном примерно в 1525 году, сегодня хранящемся в Лувре в Париже. Ножны всех ножей дополнены меньшими по форме футлярами для столовых предметов.

На поясах у охотников на серн и каменных козлов с гравюры Г.Бургмайера «Триумф Максимилиана» висят дополнительные футляры, позволяющие хранить специальные лезвия для дротиков. Такие ножи – кинжалы использовались как крестьянами в его повседневной жизни, так и охотниками, преследовавшими животных. Доказательство сказанному можно найти в некоторых немецких и шведских документах XVI века. Сегодня обычно их называют Hauswehr (рисунок 18).


 

Шотландские кинжалы и ножи для снятия шкуры.


 

В имеющейся литературе об охотничьих ножах, особенно английской, употребляется множество разных терминов, что порождает определенную путаницу, особенно при обозначении отдельных

разновидностей. Впервые охотничьи ножи упоминаются в 1386 году, когда лондонских золотых дел мастер Джон Боттшам поставил Ричарду III позолоченную саблю и «нож, чтобы использовать на охоте» за 25 фунтов 17 шиллингов и 4 пенса.

Обширную информацию об оружии содержит опись арсенала Генриха VIII и его гардероба, в который входило множество разных ножей. Безусловно, к охотничьим ножам можно отнести тот, о котором говорится следующее: «короткий нож для охоты с рукояткой из черного рога и черненой крестовиной в ножнах с кожаной перевязью». Сложнее понять, что подразумевалось под обозначением разнообразные «ножи для охоты»: мечи, ножи или резаки.

Некоторые ножи обозначаются как «ножи для охоты, типа скейнов», другие как «кривой нож с золотыми накладками». Третьи ножи просто называются «скейнами», и упоминаются вместе с одним или двумя меньшими по размеру ножами и шилом. Скорее всего, такая разновидность ножа имеет ирландское происхождение.

В 1592 году в пьесе «Солиман и Персида», приписываемой Томасу Киду, появились такие строчки:

Выйдя против ирландцев быстрых, Своим кинжалом отразил удар их скейнов

В завещании, Джона Бедсворта, ректора Лакстона, составленном в феврале 1472/1473 года, указан «басселард или ирландский скейн, украшенный золотом и серебром». Название «басселард» позволяет предположить, что по длине скейн напоминал короткий меч, а не нож. О том же свидетельствует и более поздние описания. В 1646 году длина скейна была обозначена в «один локоть», что приблизительно составляло 1 фут и 6 дюймов (ок.45 см). В 1607 году за 2 фунта 10 шиллингов лондонский ножовщик Роберт Саут изготовил для Иакова I прекрасно отделанный скейн для охоты «с серебряной рукояткой, украшенной позолотой и бирюзой».

Сегодня скейн (гаэльское sgian dubh) используется для обозначения небольшого ножа, который шотландцы носили в носках. Полагают, что раньше такое небольшое оружие носили подмышкой. Шотландским эквивалентом длинного ирландского скейна считался дирк - длинный кинжал с прямым лезвием. Одно из первых упоминаний о таком ноже- кинжале содержится в дворовой книге Абердинского шерифа 1597 года, где указан «дирк или длинный кинжал». Ричард Джеймс (1592-1638) описывает дирк как «длинный нож, с широким обухом и острым лезвием», т.е. как кинжал с односторонним лезвием.

Скорее всего речь идет о местной разновидности охотничьего ножа, известного в северной Европе уже в начале XIV века. Чопорные европейские антиквары XIX века назвали его киндалом из-за резной гарды с двумя закругленными долями и фаллообразным захватом. Он оказался самым популярным оружием, носившимся как гражданскими лицами, так и военными. Прекрасный образец можно отчетливо разглядеть на поясе крестьянина на картине Распятия (одна из Страстей Христовых) из алтаря 1429 года францисканской церкви в Бамберге, сегодня хранящемся в Национальном музее в Мюнхене.

В своем завещании, датируемом февралем 1437/1448 года горожанин и торговец мануфактурным товаром из Йорка оставляет своему сыну Ричарду «один дирк, охотничий нож». Ткач из того же города Джон Падси в 1442 году упоминает свой «дирк». На портрете Волдемара Аттендага, находящемся в Церкви святого Питера в Нестведе, Дания, примерно 1375

года, он изображен в доспехах с саблей и кинжалом. Такая же разновидность кинжала представлена и на нескольких английских мемориальных латунных дощечках с изображениями вооруженных людей (например, сэра Томаса Брукса, 1529 года, Гобхэм, Кент) и на некоторых скульптурных портретах рыцарей (Джона Фитзейлена, 1434, Арандель, Суссекс; Питера де Грандисона, умер в 1358 году, Херефордский собор).

Хотя большинство охотничьих ножей было однолезвийными с прямыми обухами, все же они были слишком узкими, чтобы эффективно использоваться как в виде рубящих ножей, так и кинжалов. Правда, нет правил без исключений. На рисунке Иеронима Босха «Блудный сын» примерно 1490 года, хранящейся в музее Бейнингена ван Боймана в Ростердаме, изображен охотничий нож с широким рубящим лезвием.

На многих ножах вся поверхность ручки была покрыта резьбой, а вместо круглой головки к хвостовику припаивалась плоская накладка или металлический диск. С такой разновидностью ножа в ножнах с небольшим меньшим по форме ножом мы встречаемся на иллюстрации начала XV века из австрийского перевода «Путешествия сэра Джона Мандевиля». На картине XV века «Охота герцога Бургундского», хранящегося в Музее Версаля, изображены приятели Филиппа Доброго, герцога Бургундского (1419-1467), все они носят у пояса охотничьи ножи.

О древнем происхождении этого типа ножа свидетельствует бронзовый кинжал с почти идентичной рукояткой, хранящийся в национальном музее в Копенганене. Он представляет собой образец хорошо известной группы коротких мечей и ножей Бронзового века, которые обнаружили в Скандинавии и Северной Германии. Именно из этой группы ножей, как считают некоторые, и происходит баллок - длинный шотландский кинжал с прямым лезвием.

Хотя первые шотландские кинжалы имеют гарду с типичными закругленными долями, во второй половине XVII века их начали делать расплющенными, по бокам сделаны параллельные линии, соответственно расширяющиеся при основании. Таким образом захват потерял всякое сходство с фаллосом, и плоская головка изменилась по величине.

Баллок нередко изготавливали из бракованных широких лезвий, они оказывались достаточно прочными и могли использоваться как кинжалы для сражений и для охоты. Несколько шотландских кинжалов XVII века сделаны с пилообразными задниками, прикрепленными к лезвиям. Такая форма получила распространение в XVIII веке, тогда задник шотландского кинжала обычно зазубривался и отделывался желобками, захват филигранно гравировался кельтскими знаками.

Французский путешественник, побывавший в Шотландии в 1799 году, пишет, что на рукоятке шотландского кинжала как «элегантно и с большим вкусом переплелись стебли и грозди, переходящие и находящие друг на друга». В большинство ножен прилагающиеся к кинжалу нож и вилка помещались один над другим. С первой четверти XIX века шотландский кинжал постепенно превращается в составляющую костюма, захват гравировался изображениями чертополоха или вставками из дымчатого топаза или желтого кварца, в качестве украшения использовалось и цветное стекло. Для изготовления ножей продолжали использовать клинки старинных мечей, а многие прямые, но вполне пригодные клинки просто использовались слугами в качестве охотничьих ножей.

Охотничий комплект


 

Английский баллок, ирландский скейн и шотландский дирк использовались именно для охоты, нам же интересен, прежде всего, наиболее распространенный тип такого ножа – хозяйственный нож или hauswerh и большие охотничьи комплекты, которые были обусловлены его появлением. На иллюстрациях XV века этот нож всегда присутствует вместе с двумя или тремя вспомогательными ножами. Однако в XVI веке их количество нередко увеличивалось. Сохранившиеся экземпляры существенно различаются по размерам, от простых, с накладками из железа и захватами из рога оленя, до высокохудожественных изделий, свидетельствующих о мастерстве ножовщиков и золотых дел мастеров.

Упомянем серебряный декоративный охотничий нож Иоганна Фредерика, герцога Штеттин-Померании, сегодня хранящийся в Государственном историческом музее в Дрездене. Его изготовили примерно в 1590 году, на нем имеется отметка штеттинского золотых дел мастера Эгидиуса Бланке. Клинок двусторонний с параллельными сторонами, что позволяет использовать его и как кинжал и как тяжелый нож. В ножнах находится четыре маленьких ножа.

Отметим также серебряный разукрашенный охотничий нож герцога Генриха Святого, указанный в Описи дрезденского арсенала 1567 года, до настоящего времени там и хранящийся, в его ножнах располагается пять небольших ножей. У его клинка широкий тупой задник. Такой образец охотничьего ножа, во многом напоминает резак мясника. В XVI веке его носили в кожаных ножнах и дополняли множеством разнообразных приспособлений, размещавшихся в них.

Подобные наборы ножей для путешественников вовсе не были новинкой в охотничьей области. Уже в начале 1380 года в Описи Карла V французского встречается набор из двух ножей, шила и пары щипцов, которые следовало носить на серебряной цепочке во время езды по лесу вместе с кошельком. В описи герцогов Бургундских, сделанной в 1420 году, упоминается большой немецкий нож, к которому прилагались шесть меньших по форме, напильник, шило и пинцеты.

В конце XV века складываются два основных типа комплектов для охоты. Первый состоял из наборов ножей для отрезания и подачи приготовленного мяса. Они представляют собой более изысканную версию наборов XIV века, которые состояли только из пары огромных ножей мясников, размещавшихся в специальных футлярах на кожаных ножнах. Рукоятки делались плоскими, чтобы уменьшить их вес.

Сохранилось несколько очень красивых комплектов, отметим пару ножей изготовленных около 1355 года, хранящихся в Вене (таблица 54), а также серебряную и покрытую эмалью пару, находящуюся в Британском музее, изготовленную для Иоанна Смелого, герцога Бургундского между 1385 и 1404 годами.

В 1496 году королевский ножовщик Ганс Самерспергер из Галле, что в Тироле изготовил для Максимилиана I великолепный набор ножей, сегодня он хранится в Штифт Кремсмюнстере. Набор состоит из двух тяжелых однолезвийных ножей, большой предназначался для разрубания костей и сухожилий, меньший - для снятия шкуры с животного и разрезания мяса, столового ножа и большого ножа с тонким лезвием в форме языка (таблица 55).

Последний известен как «охотничий лист» или «приспособление для подачи» (поскольку использовался для отрезания и подачи поджаренного мяса). Об использовании одного из таких наборов говорится в описании домашней утвари герцога Бургундского 1474 года:

«Слуга должен был нарезать и разложить на столе хлеб, затем он должен был вынуть ножи из футляра и разместить два больших ножа (при этом кротко поцеловать их) перед тем местом, где должен был сесть принц; повернув острие по направлению к принцу и прикрыв их материей. Затем он должен был положить маленький нож рукояткой к месту принца по той причине, что большие ножи предполагалось использовать обслуживающим трапезу дворянам, таким образом, все лезвия оказывались повернутыми по направлению к принцу, а маленький нож отвернут в противоположную сторону, поскольку им должен был пользоваться сам принц. После этого стремянной должен был отрезать мясо, положить на свой нож и предложить принцу».

На гравюре Михаэля Вольдемунга из «Сокровищницы» (Нюрнберг, 1491) изображена именно такая сценка.

Однако самая распространенная разновидность набора, который использовался вместе с прочным рубящим ножом, состояла из столового ножа и вилки. Изящное трио такого типа примерно 1600 – 1610 годов находится в Музее изящных искусств в Вене. Его сделали для императора Рудольфа II, в нем были агатовые рукоятки. Похожий набор, датируемый 1619 годом, находится в музее Банф в Шотландии. Подбирая более точный термин, Чарльз Берд называет его «trousseau de diner» (обеденный набор). Рукоятки данного набора украшены янтарем. Другой комплект с янтарными рукоятками (Bernstein-Besteck) имеется в Музее истории искусств в Вене, он состоит из ножа для подачи, режущего ножа и вилки, сюда же входит целый ряд других ножей и инструментов.

Вторая группа охотничьих ножей предназначена для добивания и разделки животных. Как уже отмечалось по поводу кортиков, английские дворяне, не желавшие заниматься этой грязной работой, предпочитали отдавать ее на милость своих охотников, оставляя себе только церемониальную часть.

На гравюре в книге Джорджа Тюрбервиля «Благородное искусство Псовой охоты» (1575) изображена королева Елизавета, которой лесничий протягивает острый нож, чтобы она сделала первый разрез на туше только что загнанного оленя (рисунок20). Однако на континенте охотник благородного происхождения обычно был вооружен большим охотничьим мечом, а в ножнах к нему носил тяжелый разделочный нож, не говоря уже о хранившихся там же инструментах и столовых приборах. Отделанный точно также как и сабля, резак в Германии именовался «охотничьим». Один из первых подобных ансамблей, включающий меч и соответствующий нож, сделанный около 1520 года, хранится в Дрездене.

С именем императора Максимилиана обычно связывают особый тип меча с мозаичным захватом и асимметричной головкой, широкой прямой гардой и длинным односторонним лезвием. Интересно заметить, что в Описи 1671 года этот меч упоминается как двуручный. К нему прилагаются набор в виде ножа с односторонней гардой, тяжелым режущим лезвием и подбор меньших по форме ножей, оснащенных похожим захватом и головкой.

Комплект, названный в Дрезденской Описи 1668 года охотничьим, можно увидеть на портретах князей и их свиты, выполненных Л. Кранахом Старшим в 1544 и 1545 годах, где изображена охота на оленя. Младший

Кранах соответственно изобразил на своей картине 1551 г., хранящейся в Дрезденской галерее, спящего Геркулеса и гномов.

Представление о практическом использовании этих комплектов позволяют получить иллюстрации из «Кобургской Хроники», серии из двадцати одной охотничьей картинки, нарисованной Вольфом Пиркнером для герцога Иоганна Казимира Сакс-Кобурга (1564-1633). Здесь изображается двадцать одна оленья туша, в различной степени разделки, расчленения и снятия шкуры.

В главе первой уже говорилось о знаменитых изумрудном и бирюзовом охотничьих комплектах, хранящихся в Дрездене, и состоявших из мечей и ножей. На миниатюрном портрете Иоганна Георга I работы Даниэля Бретшнейдера, датируемом 1647 годом, хранящимся в национальной библиотеке в Дрездене, можно увидеть принадлежавший ему простой меч. Другая версия той же самой миниатюры находится в коллекции Кречмара фон Кинбуша в Нью-Йорке.

На этих портретах принц одет в охотничий костюм, слева носит свой длинный меч и нож справа. Виден поясной ремень, на котором находится круглая фляжка для пороха. В коллекции Кинбуша также есть меч и нож, похожие на те, что мы встречаем на миниатюрах, только с инициалами, датировка 1662 годом свидетельствует о том, что он принадлежал эрцгерцогу Иоганну Георгу II, наследнику предыдущего.

Из той же самой мастерской происходит гарнитур, хранящийся в Лондонской оружейной башне (таблица 10). На мече и ножах имеются захваты из рога оленя, железные накладки украшены охотничьими сценками. Перед нами тяжелое практическое оружие. Такой же нож находится в коллекции Скотта (музей Глазго). Металлический прибор ножен украшен резными панелями с изображением гербов Саксонии и Брабанта, лежащего оленя и охотника со своей собакой.

Большие ножи с рукоятками из оленьего рога в окованных железом ножнах весьма характерны для немецкого охотничьего снаряжения, изготавливавшегося в XVII веке. На охотничьих сценках, вытканных на гобеленах по рисункам Питера Кандида (1548-1628), хранящихся в Национальном баварском музее в Мюнхене изображено, как их конкретно использовали (рисунок 21).

На натюрморте Корнелиуса Гийсбрехта 1611 года, хранящемся в Розенборге изображен другой тип набора, состоящий из двух охотничьих рогов и кинжала. Такой набор, изготовленный около 1630 года и принадлежавший принцу Кристиану Датскому, и сегодня можно увидеть в Розенборге. Там же хранится более легкий и декоративный охотничий меч с ножом из королевского комплекта. Рукоятки основного оружия имеют агатовые захваты серого и красного цвета с накладками из серебра и золота. В ножнах меча и резака располагались небольшие ножи с одинаковыми рукоятками.

Хотя местные мастера из Копенгагена могли производить подобные прекрасные изделия, времена делаются попытки приписать изысканную работу золотых дел мастеров на ножнах некоему неизвестному парижскому ювелиру, которого посетил Кристиан V Датский в 1662-1663 году. Отметим также, что модные рисунки быстро распространялись из одной страны в другую, поэтому сложно выделить отдельные стилевые особенности конкретной области. Трудно проследить и эволюцию развития конкретных декоративных узоров.

Лезвия ножей варьируются от длинных, узких остроконечных (как,

например, нож, хранящийся в коллекции Одескальчи, в Риме, изображенный

на таблица53) до широкого, с квадратным по форме концом, изготовленного в

  1. веке и сегодня находящегося в музее Каподимонте в Неаполе.

    Похоже, что асимметричные головки и пестрые захваты комплектов скопированы с рисунков XVI века. Обычно клинки поздних охотничьих ножей или резаков имели широкие лезвия с квадратными или закругленными концами. В то время как у более ранних оказывались узкие, остроконечные лезвия. Так на немецком резаке, сделанном около 1750 года, хранящемся в коллекции Кинбуша имеет большую ручку с железными головкой и гарду, украшенную головами львов.

    Большинство поздних образцов имеет необычные пропорции и тщательную отделку. В Коллекции Уоллеса хранится охотничий комплект, где нож имеет бронзовую позолоченную рукоятку в форме оленя, на которого нападает гончая. Среди аксессуаров отметим шило и напильник, увенчанные рукоятками, вырезанными в виде головок или передней части гончих (рисунок 57). На лезвии выгравирован герб Браденбурга и инициалы Георга Фридриха Карла, маркграфа Бранденбург-Кульмбаха. Комплект датируется 1732 годом.

    Один из последних датированных экземпляров комплекта с серебряными накладками, в который входит и большой нож с рукояткой выполненной в виде оленя, хранится в Виндзорском замке и подписан Антоном Рудольф Швертфегером из Ганновера 1789 годом. Тяжелые ножи такого рода, вероятно, носились как знак отличия лесников различных рангов и охотников. Подписанный комплект, скорее всего, привез обратно из Ганновера сам Георг IV или один из его егерей, когда он был еще принцем Уэльским, отсюда и высеченные на лезвии инициалы G.P. с короной.

    Интересно отметить, что в 1823 году ножовщики И. и Р. Кафф поставили королю комплект приспособлений для охоты в следующем составе:

    Стальной охотничий резак с молотком, клещами и пилой

    Рукоятка с накладкой из рога самца и тщательно отделанная

    4.14.6


     

    1.0.0

    Футляр для резака из воловьей кожи с ремнями и пряжками Широкий пояс с креплениями для вышеперечисленных предметов и

    плаща 10.0

    Комплект карманных инструментов с ключами для охоты 1.11.6

    Кожаный футляр для хранения всех перечисленных выше предметов и резака с ремнями и пряжками для седла 12.0


     

    Хотя резак и не сохранился и не находится в Виндзорском замке, в ту же коллекцию входит и другой нож с позолоченной головкой, и гардой с головками орла, скорее всего, все изделия относятся к началу XIX века.

    К тому времени главную роль на охотничьей сцене играло огнестрельное оружие, если было нужно, то состоятельный охотник мог устроить настоящую оргию в виде массового истребления дичи. Многие охотники лишились удовольствия от длительной погони и последующей схватки с животным. Возникла потребность пощекотать нервы другим способом. Именно поэтому в XVII веке появилось множество формальных правил и обычаев, соблюдаемых с фанатической тщательностью. Они не имели ничего общего с пресловутым кодексом чести. В Кобургской Хронике (о ней говорилось выше) представлена методика охоты, которую применял герцог Джон Казимир Кобургский (1564-1633), а также наказание «клинком» за нарушение правил. Любой, кто нарушал сложные правила охоты, вынужден

    был наклониться над тушей оленя, после чего его трижды ударяли плоской частью охотничьего резака.

    Все сказанное сопровождалось распеванием ритма, который в грубой форме можно перевести следующим образом:

    Йо-хо-хо за короля, принцев и лордов,

    Йо-хо-хо, за рыцарей, охотников и обслугу,

    Йо-хо-хо, а это за добрый старый закон охоты.


     

    В конце XVIII века, соблюдение подобных правил было обязательно даже для женщин, правда, охотницы, принадлежавшие к высшим слоям общества, могли выступать в роли наказывающих. Вот чем объясняется появление огромного числа привлекательных женщин в окружении охотников, изображенных на охотничьих рисунках того времени.

    Охотничьи комплекты с вместительными ножнами иногда приспосабливались и для других целей. Об этом нам известно из Описи гардероба Генриха VIII, составленной в 1547 году:

    «Короткий нож в бархатных ножнах с бронзовыми позолоченными застежками и парой обоймиц, где размещены компас, молоток, нож с посеребренной рукояткой, пара ножниц с позолоченной головкой и серебряная позолоченная чернильница». Возможно, речь идет о «маленьком коротком ноже», указанном в описи королевского гардероба, выполненной в 1537 году.

    Упомянутый нами походный нож, вполне подходивший путешественнику, инженеру или землемеру, скорее всего, не сохранился, однако похожий набор предметов встречается в охотничьем комплекте Иоганна Георга I, хранящегося в Дрездене. Это резак отличается от большинства аналогов тем, что выполнен как фальчион (короткая широкая кривая сабля) с закругленным в задней части лезвием, обрубленным фальшивым концом и гардой в форме буквы S. Рукоятка из черного дерева имеет серебряные накладки с надписями gottes gute und trew ist alle morgen naw (милость господня и вера в него да усилятся с каждым днем).

    На ножнах имеется марка дрезденского мастера золотых дел Михаэля Ботце. Инициалы изготовителя C.T.D.E.M. (для Кристофа Трешлера Старшего, часовщика) и дата 1619 год видны на других инструментах. Значение четырех делений не совсем ясно, но такая же группа из четырех делений есть и на гравюре Вольфа Траута примерно 1517-1518 годов с изображением Максимилиана I как покровителя оружия и артиллерии.

    Инструменты, изготовленные Трешлером и датируемые 1617 годом, находятся и в ножнах рапиры короля Фредерика II из Розенборга. Инструменты с нанесенной разметкой, без сомнения, предназначались для использования в артиллерии. Правда, не следует связывать тяжелый охотничий нож с вооружением артиллерийского офицера, но И.Фуртенбах в

    «Оружейной книге» 1627 года, рекомендует, чтобы генералы носили длинный остроконечный охотничий нож. Его можно было использовать для вытесывания кольев для закрепления артиллерийских орудий или мортир, а тупой конец можно было использовать как молоток для их забивания.

    В ножнах можно было переносить следующие инструменты: железную мерительную рейку, три булавки для прочистки запальника, две прямых линейки, угольник, две мерки для калибра, два делительных циркуля, две ручки, одну, заправленную красными, другую черными чернилами, нож с задником в виде пилы, чертилку, уровень.

    Осталось рассказать о последней группе ножей и инструментов, которые иногда описываются в каталогах охотничьих принадлежностей.

    Полный набор состоит из большого и малого ножа, небольшой рамочной пилы, шила, соединенных вместе напильника и долота, молотка, пары небольших ножниц, пинцетов и небольшого разделочного ножа. Иногда сюда включался еще нож с круглым лезвием.

    Один комплект находится в Коллекции лорда Лондесбро (рисунок 22), а другой в музее Царского села. Последний комплект с гербом Саксонии в каталоге 1835 года представлен как ветеринарный набор XVI века. Похожие наборы имеются в Музее Глазго и в Лондонской оружейной башне, в них только не представлены молоток, пинцеты и большие ножницы. Набор, хранящийся в Золингенском музее клинков, также не содержит пинцет и ножницы. Большой нож, находящийся в Лондонской оружейной башне, датируется 1581 годом, как и в других наборах, он покрыт гравировкой в виде охотничьих сцен. Входящие в состав комплекта секачи или клювообразные крючки весьма схожи с ножами для обрезания, которые использовали виноградари, из-за чего некоторые исследователи не совсем справедливо отнесли их к инструментам садовника.


     

    Байонеты (штыки)


     

    До изобретения многозарядного оружия охотнику приходилось затрачивать много времени и сил на перезарядку ружья для второго выстрела. Обычно он упускал дичь или ранил ее, подвергаясь во время охоты на медведя или дикого кабана большой опасности. Поэтому возникла насущная необходимость в создании оружия, с помощью которого можно было добить или отогнать раненое животное. В начале XVI века некоторые охотники, оказавшись в столь сложной ситуации, вставляли в ствол ружья нож подходящей величины, превратив его в копье. Так и был изобретен

    «затычный» байонет.

    Сегодня этим словом обозначают все разновидности клинков, которые прикрепляются к дульной части ствола, название дано по имени французского города Байонна. Относительно небольшой городок, расположенный на самом краю юго-западной части Франции около испанской границы всегда был важным центром производства клинкового оружия, и байоннские мастера ножовщики славились своими изделиями, начиная с XIV века.

    В описи Гильома де Монморанси 1591 года встречается описание

    «двух кинжалов из Байонны, отделанных желтым золотом». В «Словаре Котгрейва 1611 года появляется следующее определение: «байонет, разновидность небольшого плоского карманного кинжала с ножевым лезвием; или большой нож, носимый на подвеске как кинжал».

    В 1655 году Пьер Борель так писал о байонете: «В настоящее время лучшие кинжалы, называют байоннскими или просто байонетами». Правда, он не упоминает о том, как они использовались. Однако сеньор де Пейсегюр, в своих мемуарах описывая военные баталии 1647 года, рассказывает, что его солдаты несли байонеты, длина которых, включая рукоятки и лезвия, достигала двух футов «их рукоятки были изготовлены таким образом, чтобы соответствовать ружейным стволам, вставляя их таким образом, чтобы при необходимости они могли защитить себя».

    Трудно сказать, насколько Пейсегюр точен, очевидно одно, к шестидесятым годам XVII века «короткие сабли или байонеты» использовались в голландской, бельгийской, британской и других армиях. В 1670 году сэр Джеймс Тернер смог констатировать в своем труде «Pallas

    Armata»: «Ножи с лезвием длиной в один фут, пригодны как для рубки, так и для протыкания (причем их захват сделан так, чтобы его можно было вложить в ствол мушкета)».

    Охотничий байонет оказался несколько короче военного, его длина редко превышала один фут и шесть дюймов. Гладкий круглый захват постепенно поднимался по направлению к гарде, так что ручка могла входить в ствол оружия достаточно далеко, образуя надежное соединение, легко входившее и вынимавшееся. По крайней мере, случаи заклинивания оружия не зафиксированы.

    Почти все байонеты наделялись короткими прямыми гардами. Поскольку военные были больше озабочены практическими свойствами оружия и возможностью стрелять вместе с укрепленным байонетом, их не волновала реакция спортивных сообществ, обсуждавших достоинства и недостатки новой системы. Поэтому от вставляемых они быстро перешли к байонетам, закрепляемым на стволе посредством хомута, а затем и к соединению сабли и байонета.

    Вместе с тем континентальные охотники, особенно те, что проживали во Франции, Испании и Италии, на удивление долго продолжали носить традиционные втыкаемые байонеты. Правда, иногда пытались подхватить и идеи, апробировавшиеся вначале военными. Так в 1706 году французский инженер Исаак де ла Шометт разработал складной нож с кольцами, который можно было носить на поясе и при необходимости надеть на дуло охотничьего ружья. В 1718 году М.Дешамп, повинуясь современной моде, изготовил нож с впадиной, который можно было установить на дуло ружья или поместить на ручку, чтобы использовать как поясной нож. В XVIII веке было сделано несколько моделей охотничьих ружей с выемкой, куда помещали байонет, когда его не использовали.

    Отметим и другой военный опытный образец, складной байонет, представленный в шведской армии в последней четверти XVII века, апробированный на нескольких видах дичи. В Музее изящных искусств в Вене хранится прекрасно отделанный нож, выполненный около 1700 года, выполненный в силезском стиле, его рукоятка украшена большими накладками из слоновой кости и перламутра, длинный байонет в виде копья прикреплен на петлях, чтобы при необходимости складывать его параллельно стволу.

    Трудно сказать, можно ли было выстоять с таким оружием против разъяренного кабана. Скорее всего, для охоты на большое животное более подходил выемчатый байонет, хотя некоторые изготавливались с широкими копьеобразными лезвиями, явно предназначаясь для охоты против кабана и медведя. Очевиден тот факт, что большинство существовавших охотничьих выемчатых байонетов богато украшались, поскольку байонеты, как и многие сабли, более позднего времени, оказались частью дресс-кода.

    Даже немногие байонеты, не такие роскошные и отделанные всего лишь плоскими планками или захватами из рога, не настолько изношены, чтобы можно было говорить об их практическом применении. Рукоятки из слоновой кости или металла настолько изящно разукрашены, что рука буквально не поднимается, чтобы вонзить их в дуло ружья. Отметим прекрасный испанский баойнет с отделанным сталью захватом, к которому прилагался оригинальный расшитый пояс, подписанный Якоб Лавау, Мадрид, датированный 1778 годом, хранящийся сегодня в Музее декоративного искусства в Париже (таблица 68). О его предназначении говорят вышитые

    сценки на поясе, где изображены охотники, атакующие кабана с ружьями с установленными в них байонетами,.

    Другой аналогичный байонет того же самого мастера находится в Музее Виктории и Альберта. В целом они представляли собой полностью металлическую конструкцию, покрытую настолько изысканными узорами, что их можно было повредить, просто начав использовать, не говоря уже о тех повреждениях, которые вызывались прикосновениями к дулу оружия. Поэтому выскажем предположение, что с самого начала они задумывались как выставочные экземпляры.

    Испанские мастера продолжали производить подобные изделия и в XIX веке. В арсенале Джона Вудмена Хиггинса хранится ствольный байонет, изготовленный испанским оружейником Еусебией Зулоагой в 1845 году, украшенный изысканными золотыми и серебряными узорами. Очевидно, что никогда не предполагали его использовать. Украшенные эмалью и золотом байонеты изготовлялись толедскими оружейниками для международных выставок, которые стали проводить с середины XIX века.

    Трудно сказать, почему ствольный байонет никогда активно не использовался. Испанский художник Франциско Гойя (1746-1828) часто включал их изображения в свои охотничьи картины. Его портреты короля Карло III, находящиеся в Прадо, в Мадриде и Карлоса IV в Каподемонте в Италии представляют обоих монархов стреляющими птиц. Они одеты в охотничьи костюмы с плоскими байонетами у пояса. В Прадо находится и рисунок на картоне Гойи для гобелена с охотничьей сценкой (1771), где охотники с байонетами на поясах стреляют в летящих птиц.

    Испанские охотники редко использовали ружья со ствольными байонетами, хотя на многих ружьях имеется надрез, чтобы байонет можно было легко оттуда вытащить. Побывавший в Риме в 1835 году англичанин заметил, что «рукоятки вилочной формы обычно использовали для ножей, применявшихся при охоте на кабанов, чтобы их можно было поместить в дуло ружья, нельзя признать это приспособление оправданным, ибо при использовании байонет так глубоко застревал в стволе, что его было практически невозможно вытащить одной рукой».

    Джеймс Лавин высказал предположение, что большинство ствольных байонетов фактически представляли собой доработанные охотничьи ножи (cuchillos de monte). Некоторые действительно изготавливались с рукоятками, которые можно было привинтить, чтобы удобнее использовать их в качестве ножей (таблица 69).

    К еще одной интересной группе байонетов относится прекрасный образец, находящийся в Изящных искусств в Вене, в его рукоятке вмонтирован небольшой молоток и отвертка. По-видимому, образцом для мастера стали байонеты XVII века.


     

    Первые комбинированные ножи


     

    Потребность в создании практичных охотничьих ружей настолько возросла, что сделанный по военному образцу байонет начал постепенно выходить из употребления. Сказанное относится и к немногочисленным по количеству двуствольным ружьям, дополненным прикреплявшимися сбоку байонетом с сабельным клинком. Введение в обиход унитарного патрона с металлической гильзой, предназначавшегося для разных целей, положило конец эпохе охотничьих байонетов.

    На ранних этапах развития огнестрельного оружия, когда мастера изощрялись в создании различных механических приспособлений, появились различные комбинации ножей или байонетов с пистолетами. Один из первых сохранившихся образцов такого ножа относится к XVI веку, он хранится в Эрмитаже, в Ленинграде и отличается тем, что его лезвие оснащено пистолетом с колесцовым замком (таблица 63).

    Похожий нож, только с меньшим захватом, хранится в Коллекции Скотта в Глазго. Оба изделия явно одного типа, относятся к оружию, указанному в Описи Лондонской оружейной башни за 1599 год как

    «позолоченный кинжал, изготовленный в форме ножа для охоты в ножнах из бархата». Отметим и большой нож-резак с колесцовым пистолетом, украшенный гравированным календарем, датируемый 1540-1546 годами, хранящийся в Музее Метрополитен в Нью-Йорке (таблица 64).

    Прекрасный похожий нож с колесцовым пистолетом имеет широкую гарду, более подходящую для поединка на саблях, чем для охоты, недавно находился в коллекции принца Карла Прусского (вся коллекция была перенесена в Берлин). В той же самой коллекции находился байонет, оснащенный аккуратным пистолетом с колесцовым замком.

    Появление позолоченных байонетов с колесцовыми пистолетами косвенно свидетельствует о том, что байонеты раньше были ножами или кинжалами. С ножом или байонетом также нередко соединяли кремневые пистолеты.

    Некоторые ножи с пистолетами оказывались во многом непрактичным оружием, ибо пистолет располагался на клинке впереди рукоятки. По той же причине пистолеты никогда не соединялись с байонетами. Мы не располагаем сведениями о том, что они имели практической применение (таблица 66).

    Все типы изысканных по форме наборов ножей и причудливых комбинаций, о которых шла речь в этой главе нельзя сравнивать по удобству применения или практической пользе с прямыми охотничьими ножами как кинжалами. К XVIII веку в декоре и оформлении охотничьих ножей начинают появляться национальные особенности. Приведем некоторые примеры.

    Немецкие ножовщики по-прежнему предпочитали грубые рукоятки из оленьего рога с железными заклепками и накладками. Следуя старинным образцам, французские охотничьи кинжалы имели захваты из отполированной кости или дерева, гравированные самым изящным образом. В обеих странах влияние моды рококо можно проследить на некоторых ножах самого лучшего качества, с бронзовыми посеребренными клинками. Совершенно необыкновенный образец находится в Эрмитаже в Ленинграде, стальное лезвие кинжала, хранящегося в зеленых ножнах из шагреневой кожи, покрыто гравировкой и позолоченным орнаментом. На нем имеется двойная монограмма Людовика XV (1715-1774) и надпись:

    Для охоты и для стола Да не дрогнет рука,

    Которая направляет мой острый нож, Способный разрубить на куски,

    Вызывающий страх у всех, кто на него смотрит.


     

    В европейских странах, граничащих с северной береговой линией Средиземного моря – Испанией, южной Францией и Италией, развилась совершенно иная форма ножа-кинжала. Независимо от формы клинка (однолезвийного или двустороннего) он представлял собой колющее оружие,

    часто немногим отличающимся от большого стилета. Рукоятка изделия обычно делалась из одного куска дерева или рога, часто на конце делались выемки. Хвостовик лезвия прокалывался, к нему припаивалась небольшая металлическая шапка, занимавшая место головки. Гарда часто отсутствовала, между рукояткой и лезвием располагалось колончатое рикассо тщательно отшлифованное или отполированное. На лучших образцах основание лезвия также оттачивалось, покрывалось гравировкой или орнаментом.

    Отдельную группу составляли ножи, в рукоятку которых было вмонтировано шило, входившее в охотничий комплект. На некоторых экземплярах хвостовик оформлен как инструмент, рукоятка привинчена на основании лезвия (таблица 59). На одном ноже, хранящемся в Эрмитаже в Ленинграде, хвостовик лезвия выполнен в виде винта, на который навинчена рукоятка. Внутри винта просверлено узкое отверстие, выходящее на поверхность клинка. Считалось, что в таких кинжалах в прошлом носили яд или бациллы чумы.

    Отметим еще одну разновидность, производившуюся Альбасете, испанском центре по изготовлению ножей, - наваху, особую форму длинного складного ножа, использовавшегося в основном не на охоте, а как оружие для сражения, дуэлей и метания. Примерно в 1930 году лондонские ножовщики, в частности, известная фирма Уилкинсона, представила свою версию ножа в

    «Каталоге Охотничьих и спортивных ножей».


     

    Ножи XIX века


     

    Одновременно с распространением цивилизации в Европе потребность в ношении универсального ножа практически сходит на нет, и охотничий нож превращается в специализированный инструмент. Иная ситуации сложилась в Новом свете, где американские и канадские поселенцы продолжали вести жизнь полную опасностей и необходимости защищаться от разных врагов, как людей, так и животных. Поэтому производители ножей в таких центрах как Шеффилд в Англии, Шательро и Тьер во Франции и Золинген в Германии теперь сконцентрировались на новых странах, возникших по ту сторону Атлантического океана.

    Часть изготовленных ими изделий предназначалась в качестве подарков индейским племенам, к началу XIX века такие компании как Гудзонская, изготавливали для этих целей различные по качеству типы ножей: богато украшенные, где заказчик выбирал форму и отделку рукоятки, с накладками из рога, ложного оленя, дерева или меди; обдирочные или скорняжные с рукоятками из рога или красного дерева; большие главные ножи с остроконечными колющими лезвиями, напоминающие ножи из охотничьих комплектов XVII века.

    В основном изделия изготавливались в Шеффилде компанией Джукса Кулсона, на них ставилась соответствующее клеймо предприятия в виде лисы. Подобные прямые мясные, обдирочные или охотничьи ножи также изготавливались и в самой Америке, начиная с тридцатых годов XIX века фирмой Джона Рассела, находившейся на Грин Ривер, в Гринфилде, Массачусетс. Чтобы привлечь покупателей, названия фирм проставлялись на лезвиях, и вскоре ножи с Грин Ривер стали настолько известны и ценились так высоко, что шеффилдские ножовщики оказались вынужденными проставлять свои собственные штампы вместе с выгравированными именами. Фактически ножи с Грин Ривер продолжают изготавливать и сегодня (рисунок 23).

    В тридцатых годах определенный стимул в изготовлении ножей возник в связи с ношением на поясе длинных охотничьих ножей типа «боуи». Их назвали по охотничьему ножу, изобретенному солдатом по имени Джеймс Боуи (1795-1836). Хотя трудно установить точное происхождение конструкции ножа, само название боуи стало употребляться по отношению ко всем большим однолезвийным ножам, которые можно было использовать для сражений, охоты, очистки земли, рубки дров. Оригинальные ножи изготавливались американскими кузнецами в районах Миссисипи, Арканзаса, Луизианы и Техаса.

    Ножи отличались следующими особенностями. Лезвия обычно заканчивались ложным концом, варьировались по длине, составлявшей от 9 до

    15 дюймов, и доходили до 2 дюймов в ширину. Гарда представляла собой металлическую полосу, иногда согнутую в виде буквы S, прямой формы захваты изготавливались из дерева, кости или рога.

    После того, как нож типа боуи прочно закрепился в своих правах, английские ножовщики начали экспортировать свои собственные модели. Так Джордж Вольстенхольм, основатель завода Вашингтона в Шеффилде оказался одним из первых, кто отправил английские ножи боуи со своей торговой маркой в виде знаков IXL. Другие Шеффилдские фирмы, в частности Джозеф Роджерс с сыновьями, В. и С. Батчеры, компания Ибботсона оказались достаточно подвижными и смогли присоединиться к торговым операциям. Некоторые изготовители также использовали похожие цифровые отметки типа NON XL I и XCD.

    Поскольку каждый изготовитель находился в постоянном поиске покупателей, то множилось и разнообразие рукояток, начинали использоваться новые материалы, большинство природных материалов, такие как дерево, рог, кость обычная и слоновая, заменялись прессованным рогом, целлулоидом, гуттаперчей, пока, в конце концов, все они не были заменены синтетикой.

    Конечно, для ножей экстра класса использовались накладки из серебра, немецкого нейзильбера и другие сплавы. Чтобы приковать внимание потенциальных покупателей, особое внимание обращали на отделку, гравировались охотничьи сценки, патриотические мотивы и лозунги («Америка

    – земля свободных»). На лезвиях появлялись имена и названия компаний:

    «Американский охотничий нож», «Охотничья Компания», «Надежная Защита»,

    «Для Кабанов и буйволов».

    Английские производители стремились попасть не только на американский рынок. Обширные и разнообразные колонии Британской империи манили к себе викторианских охотников. Их воображение распаляли книги писателей путешественников, таких как сэр Самуэль Бейкер, Гордон Каннинг и Х.А.Левинсон («Старый Шекери»). Бесчисленные отставники и состоятельные любители отправлялись охотиться на разнообразную живность, обитавшую в самых различных ареалах: на горных террасах, в ближних джунглях, на бесплодных равнинах и в горах.

    Старый Шекери в своих «Ценных советах охотникам и путешественникам» (Лондон, 1874) стремился, чтобы его читатели отправлялись на охоту полностью экипированными, независимо от того, сколько весила их амуниция. Он рекомендовал надевать охотничий пояс (рисунок 24) на который кроме огромного пистолета и полевого бинокля надо было подвесить подсумки для патронов, охотничий и разделочный ножи от Торнхилла с лондонской Бонд-стрит. Пол его словам, этот разделочный нож имел такое прочное лезвие, что им можно было разрубить доллар. Для закалывания свиньи он советовал удобный охотничий нож с семидюймовым

    лезвием, который следовало носить на поясе сзади, чтобы при необходимости его легко можно было достать (рисунок.24)

    С ножом старого Шекери во многом схож образец, изобретенный примерно в 1860 году полковником Генри Шекспиром, который изготовили Уилкинсоны из Лондона. Правда, у него нет гарды, имеется только плоский наборный захват. В своей книге «Дикая охота в Индии» (Лондон, 1862) Шекспир описывает его примерно следующим образом «порядка семи дюймов длиной, примерно полтора дюйма шириной в области лезвия, частично обоюдоострый, сужающийся к концу, максимально остро наточенный. В ножнах имеется пружина, которая удерживает лезвие, когда нож нужно использовать, пружину нажимают мизинцем, одновременно захватывая рукоятку». Отметим, что именно такой нож описывает и рекомендует капитан Дж.Х.Болдвин в своей

    «Большой и малой игре в Бенгалии» (Лондон, 1883).

    Конечно, можно иронически отнестись к списку оружия, которым стремились воспользоваться охотники викторианской поры, но поскольку лагерная жизнь того времени не отличалась такими же удобствами, какими пользуется охотник во время современного сафари, охотнику почти наверняка грозило близкое столкновение с животными. В Цейлонском разделе Колониальной и Индийской Выставки, проводившейся в Лондоне в 1886 году, выставлялись леопарды, убитые мистером Р.Бишампом Дауналом из Барнесс Холла с помощью охотничьего ножа во время охоты на лося вместе со сворой гончих.

    Более известный своими охотничьими подвигами сэр Самуэль Бейкер хвастался, что убил четыреста оленей с помощью ножа или только при поддержке собак. Он описывает свои деяния в книге «Ружье и гончая на Цейлоне» как «тяжелый, но благородный вид спорта, когда пользуются только охотничьим ножом, бесспорно ради того, чтобы почувствовать специфику охоты на дичь. Возможно, также охотиться на лося, оленя, кабана или леопарда, и по-прежнему нож и добрая гончая помогут тебе прежде всего».

    Его любимый нож изготавливался из усеченной широкой шотландской сабли (со штампом Андре Фаррара), составлявшей один фут и 6 дюймов в длину и два дюйма в ширину, примерно фунт веса, обоюдоострая и заточенная как ланцет. Однажды именно таким ножом он остановил разъяренного кабана, бросившегося на него, четко ударив его в спиной хребет и плечо, пройдя до жизненно важных органов.

    Только со своим ножом охотился на дикого кабана португальский охотник по имени Дж.П.Фалькао. Обычно он прыгал на спину вепря, хватал его за жирный загривок, а затем погружал свой охотничий нож между первым и вторым ребрами. Обычно он использовал изготовленный в Шеффилде боуи, уже описанного нами типа. Потребность в нем оказалась настолько велика, что местные оружейники, всегда готовые скопировать европейское оружие представили свою собственную линию охотничьих ножей.

    Среди них самыми популярными оказались ножи типа боуи, изготовленные в южной Индии фирмой «Арунахалум и компания», причем настолько искусно, что их даже принимали за американские изделия. Мастера подписывали свои лезвия ARNACHELLAM SALEM. Любопытную характеристику дает в «Индийском и восточном оружии» (1896) Эгертон, называет этих индийских мастеров «самыми известными оружейниками во всей Индии за последние пятьдесят лет».


     

    Комбинированные ножи

    Скорее всего, среди всех прочих мастеров викторианские мастера отличались особой страстью к безделушкам. Самым типичным примером комбинированного оружия оказался запатентованный Балдок, нож с копьем, изготовленный корпорацией Уолтер Лок или Шеффилдским мастером Джеймсом Диксоном и сыновьями. По форме это был нож с лезвием, частично зазубренным в конце и полой металлической рукояткой, которую можно было защелкнуть на конце специального сделанного древка, образовав тем самым копье. Множество самых разнообразных сложных ножей было изготовлено в середине XIX века, о чем свидетельствуют объявления таких фирм, как Унви и Роджерс из Шеффилда. Наряду с массой типов ножей перечисляются и американские боуи, индийские охотничьи ножи и уже известные нам ножи с пистолетами (рисунок 25).

    Хотя нож с пистолетом был известен уже в XVI веке, на самом деле свою настоящую популярность он приобрел лишь после введения ударного пистолета. Одним из первых, кто воспользовался преимуществом небольшого и удобного механизма оказался Джордж Элгин из Нью-Йорка, получивший в 1837 году американский патент № 254 за нож с пистолетом. По форме оружие представляло собой одноразовый ударный пистолет, укрепленный на лезвии, самые большие экземпляры доходили почти до 18 дюймов в длину.

    Хотя Элгин считал, что пистолет станут прикреплять к кортику или к боуи, в большинстве моделей, изготовленных для американской исследовательской экспедиции, которая проводила изыскания в Южных морях между 1838-1842 годами использовались именно ножи с лезвиями типа боуи. В финансовом плане эта идея не принесла Элгину практически никакой выгоды, но он основал новую традицию и составил новый этап в истории развития комбинированного оружия.

    Во Франции кинжалы с пистолетным стволом, размещенным по обеим сторонам лезвия и с механизмом, спрятанным в рукоятке, делались разной величины. Похожий на нож Элгина пистолетный нож изготавливался в той же Франции с использовавшимся в качестве огнестрельного оружия пистонный револьвер. Его запатентовал в 1864 году в Англии Г.А.Бонневилль (патент 130).

    Дальнейшее развитие идеи находим в компании Унвин и Роджерс, начавших производить карманный нож со складным лезвием кинжального типа и небольшим ударным пистолетом, встроенным в рукоятку. В объявлении 1839 года производители представляют оружие длиной в 6 дюймов, и заявляют, что оно позволит сохранить жизнь его обладателю. Посредством крепления в форме шурупа, устанавливаемого на спусковой крючок, карманный нож можно было врезать в дверной косяк, чтобы использовать для защиты от взлома. Согласно рекламной листовке, при стрельбе с руки он имел убойную дальность не менее 50 ярдов. Правда, непонятно, кого именно можно было убить на таком расстоянии. Однако благодаря охотничьим байкам такие ножи считались самыми популярными среди прочих совершенно необходимых атрибутов снаряжения, таких как крючок для вынимания камней из копыт лошадей.

    В 1860 году был запатентован изготовленный компанией Унвин и Роджерс пистолетный нож под патрон, заряжающийся с казенной части (патент 2081). В 1862 году радиус его действия составлял от 100 до 130 ярдов. Другим распространенным охотничьим ножом можно считать тот, который изображен в издании 1860 года «Книги полевой охоты» Ганса Баска. Он представляет собой карманный нож и отвертку, к которому полагался съемный комплект инструментов, состоявших из бутылки для масла, шомпола, скобы

    извлекателя, то есть всего, что нужно было для чистки оружия или удаления заклинившегося патрона.

    Обратим внимание и на разыгравшееся воображение, авторы XIX века тяготели к декоративности. Здесь доминировала Франция, оказывавшая определенное влияние и на остальные страны своим пристрастием к неоклассическим линиям, захватам в виде колонн с урнами, украшенными трофеями. В сороковые годы XIX столетия начавшиеся в Лондоне и Париже эксперименты с новыми технологиями позволили произвести литые металлические рукоятки с рисунками в любом стиле от барокко до современности.

    Выделим охотничий нож императора Франца Иосифа I (1848-1916), хранящийся в Музее истории искусств в Вене с рукояткой, выделанной в виде фигурки кабана. Особое пристрастие король Фридрих VII датский имел к саблям и кинжалам с литыми железными рукоятками. Выделанный таким образом кинжал он носил во время своего падения с лошади в 1855 году в Розенборге. В «Официальном каталоге «Всемирной выставки», прошедшей в Лондоне в 1851 году изображено несколько рукояток, представленных парижским мастером по металлу и дизайнером Фроман-Мерисом. Рукоятка охотничьего ножа выполнена в виде фигурки лисы, попавшей в капкан (рисунок 26).

    Следует подчеркнуть, что экстравагантность отделки допускалась, прежде всего, для той одежды, которая предназначалась для парадных герцогских или праздничных охот. Обычный охотничий нож оставался традиционным изделием с захватом из рога оленя или дерева, с приклепанным хвостовиком.

    Однако накладки европейского ножа, если они делались из меди или серебра обычно предполагали отливки в виде голов собак, оленя или кабана. В отличие от своих американских собратьев европейские охотники вовсе не стремились заниматься добиванием зверя, потрошением туши или просто выделиться своими доспехами, поэтому большинство ножей имели обоюдоострое кинжальное лезвие и предназначались только для самообороны (таблица61). В последние годы наблюдается отход от императорской и нацистской формы охотничьего оружия назад к разработкам XVII века, для которых характерно использование тяжелого рубящего клинка, поддерживаемого небольшими ножами.


     

    Восточные ножи


     

    Сведений о восточных охотничьих ножах крайне мало, поскольку далеко не всегда возможно выделить среди множества восточных ножей те, что употреблялись только для охоты. Если на индийских и персидских охотничьих картинах XVII-XVIII веков изображался охотник с ножом, то он мог использовать его для каждодневных нужд (рисунок 27). Чаще других для охоты использовался арабский кинжал джамбия, имевший закругленное и рубящее лезвие. Он распространен во всех мусульманских странах, от Северной Африки до Турции и Персии, а также в Индии. В эту же группу ножей входит индо-персидский ханджар с прекрасными рукоятками из жадеита или украшенными драгоценными камнями, а также пешкабз c рукояткой из слоновой кости. Выше мы сравнивали сингальский нож-кинжал пиха-кета c скрамасаксом. Отметим и разновидность местного ножа с лезвием не вполне походящим на европейский резак, но имеющий такую же явно выраженную

    рукоятку с огромным круглым наконечником, его называли горг или тамил- пихангатти.

    Несколько иную конструкцию имеет моплах с малабарского побережья. Кукри, местный нож и основное оружие гурков (гуркхов), воинов из одноименного непальского племени, скорее всего, происходят непосредственно от греческого кописа, да использовались они точно таким же образом. Чаще всего о кукри пишут как о боевом оружии, известны многочисленные достоверные истории о том, как гурки, перерубали человека надвое одним ударом.

    Известно, что кукри использовался и как нож для охоты , а также для работы в джунглях. Гурки-охотники настолько верили в его силу, что не боялись нападать в одиночку на тигра. Происходило это следующим образом. Подкравшись поближе к хищнику, охотник ударял его по лапе, почти отрубая ее или, по крайней мере, перерезая сухожилия. После этого тигр почти терял подвижность и начинал слабеть от потери крови. Убедившись, что с поврежденной лапой он почти не мог двигаться, гурка подходил ближе и наносил завершающий удар в шею или в горло (рисунок 28).

    Малайцы использовали другую разновидность резательного ножа, голок. По форме он представлял собой нож с круглым загнутым рубящим лезвием. Другой разновидностью однолезвийного ножа, по своим очертаниям больше напоминавшим копье, оказался баронг, национальное оружие моро с островов Сулу и Северного Борнео. С помощью этих ножей можно было нанести рубящий удар, достаточный, чтобы обездвижить большинство животных. Такие лезвия ценились за свою эффективность и качество наравне с японскими. Скорее всего, в Японии именно для охоты был разработан ната, небольшой резак с зазубренным лезвием и тупым или закругленным концом.

    В заключение нашего обзора известны разновидностей охотничьих ножей, следует упомянуть и о метательных ножах, бытовавших в Северной Африке, использовавшихся как для охоты, так и во время военных действий. Конечно, бросить можно было любой нож, даже наваху, большой испанский ножи. Но африканский метательный нож, встречавшийся в Конго и Северном Камероне, представлял собой нечто иное.

    Местные жители называли его «тот, что наносит сильный удар»,

    «тот, кто может убить», «тот, кто сам встает», его происхождение достаточно древнее. Такой нож держит ливиец на стенной скульптуре в Тель эль Амарне примерно 1400-1300 годов до н.э. Его изготавливали из нескольких лезвий, прикрепленных к центральному стрежню асимметричным образом. Хвостовик заключался в плоскую цилиндрической формы рукоятку или просто обматывался кожей или ремешками.

    Обычно нож бросали по горизонтали, на достаточно большое расстояние, доходившее до 100 ярдов. Конечно, на такой дальности он не мог нанести серьезной травмы, но на более коротких дистанциях вполне мог подрезать сухожилие или даже отрубить ногу. При современном испытательном броске с расстояния 15 ярдов нож смог пробить разделочную доску толщиной в 15 миллиметров. Хотя лезвия отличались по форме, отметим базовую форму, обычно они походили на букву F. Е.С.Томсон выделял восемнадцать разновидностей.

    Среди банту, жителей Конго, были распространены метательные ножи восбеле, которые вырубались из листов корабельного железа, а затем обрабатывались местными умельцами. Они высоко ценились и даже использовались в качестве платежного эквивалента.


     

    Глава третья

     

    Древковое оружие

         

    Копье

         

    Копье является

    старейшим

    охотничьим оружием.

    Заточив

    деревянную палку или привязав к ней куски кремня или кости, первобытный человек мог серьезно ранить большое животное, оставаясь на какое-то время защищенным от возможного удара клыком или укусов. Ведь не всегда удавалось вонзить копье достаточно глубоко, многое зависело от силы удара или от подвижности животного, стремившегося наброситься на охотника.

    Конечно, мы никогда не узнаем, когда охотники впервые поняли, какие преимущества им дают приспособления, позволявшие удерживать лезвие в туловище животного. Возможно, уже экспериментировавший с деревом и костью охотник времен неолита впервые стал приспосабливать поперечину к своему копью.

    Наверняка можно утверждать, что уже в период Бронзового века ряд охотников оценили преимущества подобного приспособления. В оксфордском Эшмолеанском музее хранится бронзовое копье с удивительно сложным устройством. Чтобы утяжелить наконечник и сделать его более прочным, к центру приделаны два выступающих остроконечных лезвия и два ограничительных колышка у основания. Похожую разновидность бронзового копья обнаружили и в Плейстоу, в графстве Эссекс. Здесь только ограничительные колышки заменены длинным стержнем.

    В Британском музее хранится персидская печать цилиндрической формы, на которой изображен охотник на лошади, преследующий кабана, причем поперечина на копье тщательно вырисована. Давая советы по поводу того, как лучше охотиться на дикого кабана, Ксенофонт сообщает примерно в 400 году до н.э.:

    «Копья должны быть примерно в пятнадцать дюймов длиной, их короткие зубья следует расположить с разных сторон вокруг наконечника, так, чтобы они выступали в разные стороны. Самые прочные боевые копья делали из кизилового дерева. Представим себе, как охотник пользуется этим копьем, стремясь избегать резких движений, учитывая любые неожиданности, он подбирается к кабану как можно ближе. Воткнув копье до основания лезвия со стороны горла, он должен протолкнуть его как можно глубже. Когда кабан попытается вытащить его и схватится за копье зубами, острые лезвия причинят ему боль и сломают его зубы, так что он не сможет дотянуться до человека, держащего копье».

    Несмотря на то, что основная форма охотничьего копья сложилась достаточно давно, никакой единой конструкции не существовало. Если рассмотреть изображения этрусской охоты на кабана, выгравированные на алебастровой урне, хранящейся в Археологическом музее во Флоренции, то окажется, что этрусские охотники совершенно не следовали рекомендациям Ксенофонта. Они противостояли кабану с копьем, имевшим достаточно прочное древко и небольшой утолщенный и остро заточенный наконечник, позволявший глубоко воткнуть его в туловище животного.

    Обычай охотиться на львов отражен на известной мозаике, находившейся в Пелле, Македония, относящейся примерно к 300 году до н.э. На ней изображена сцена охоты, причем один из охотников поражает хищника

    копьем. Похожее копье изображено и на римской мозаике, находящейся в Большом дворце в Константинополе.

    Встречается и другая ситуация, так на одной из мозаик, находящихся в римской вилле на Пиацца Армерина в Сицилии, изображен охотник, нападающий на кабана с помощью прочного копья, за лезвием которого находится ограничитель в виде перекладины, загнутой с обеих сторон.

    На фреске в римских «Охотничьих банях» в Лепсис Магна, в Триполи также изображены охотники, использующие копья с перекрестными загнутыми перекладинами, на сей раз для охоты на леопардов. Похожие копьеобразные лезвия, датируемые IX-XII веками нашли и в Финляндии. По крайней мере, у одного копья концы ограничителя грубо выделаны в виде собачьих голов. Другие разновидности перекладин на копьях, запечатлены на римских росписях и мозаиках изображающих бестиариев - гладиаторов, боровшихся с дикими животными (рисунок 29).

    В Герфордском городском музее находится любопытная головка копья, которую обнаружили во время раскопок одного из строений на территории римской фермы примерно 300 года н.э. У узкого лезвия в форме листа имеется длинный ограничитель, заканчивающийся двумя лангетами. К лангетам припаяны остатки железной перекладины. Он не относится к тому типу копий, которые обычно ассоциируются с римскими артефактами и вовсе не похож на железные наконечники копий, которые находят в ломбардских погребениях IX-X веков.

    В иллюстрированных рукописях этого периода практически не встречается информация об охотничьих копьях, ни их изображения в сценах охоты, ибо внешне они не отличались от тех, что использовались в сражениях. В большинстве случаев мы встречаемся со стилизованными изображениями оружия. Так, например, нарисованный под лезвием диск, возможно, обозначает выступ, или плотный «воротник», или металлический хомут для закрепления на древке. Трудно поверить, что две или три горизонтальные линии, которыми перечеркнуто древко под лезвием, означают такое же количество перекладин.

    Даже на гобелене из Байе, обычно являющихся одним из ценных источников, нет практически никакой информации о копьях. Там нет никаких различий в изображениях копий, которые несут охотники, вестники, пешие или конные воины. Изображения одной, двух или трех перекладин являются причудами вышивальщиц. Исследуя разнообразные источники начала Средних Веков, не удалось выявить никаких разновидностей охотничьих или боевых копий в зависимости от наличия или отсутствия перекладин.

    Исследование бывших в употреблении экземпляров не подтверждает существование каких-либо копий с множественными лезвиями. Большинство распространенных видов копий имеют длинное узкое лезвие с углублением, из которого с каждой стороны выступает плоское треугольное

    «крыло» или «ухо» с плоским концом.

    Поскольку некоторые из них имеют большие припаянные головки, сильно выступающие, они могут представлять тот тип копья, которые художники пытались нарисовать, причем многократно повторяя одно и то же изображение. Такие копья с «крыльями» с обеих сторон, не допускавшими слишком глубокое проникновение лезвия, как, например, lancea unkata о которой пишет Аполлинарий Сидонский, сегодня обычно обозначается как копье - хлыст. Оно было широко распространено в каролингскую эпоху и встречается среди археологических находок по всей Европе. На некоторых

    наконечниках даже сохранились остатки золоченого или серебряного орнамента.

    В XIV веке лезвие данного копья начало меняться, приобретая треугольную форму, одновременно крылья становились более заостренными и увеличивались в размере. Такое копье с ярко выраженными крыльями иногда сегодня обозначается как богемская ушная ложечка (Bohmische Ohrloffel). Название вовсе не говорит о том, что оно относилось именно к данной области Европы.

    То же время появились специальные формы копья, предназначенные именно для охоты. Примерно в 1300 году французскому охотнику на вепря рекомендовали брать прочное и острое копье с перекладиной. В 1394 году в Англии начинают встречаться упоминания

    «кабанье копье». В описи 1407 года Арсенала Гонзага в Мантуе указано «одно охотничье копье».

    К концу XV века формируются несколько типов крылатых копий, различавшихся по величине и форме лезвий и крыльев. Так с одной стороны линии находился протазан (алебарда), его длинное треугольной формы обоюдоострое лезвие имело только два перевернутых «уха» или рудиментарные крылья у основания. С ним контрастировала рунка (rawcon, ranseur, runka или corseque), у которой крылья располагались симметрично по обе стороны центрального лезвия, расходясь от основания или загибаясь как вилы у трезубца.

    Анализ ранних гравюр на дереве и эстампов позволяет сделать вывод, что в зависимости от потребности использовались самые разные типы древкового оружия, чаще всего изображались охотничьи копья типа «ушной ложечки». Скорее всего, именно об этом копье пишет в 1387 году Гастон Фебус, давая охотнику следующий совет: «Следует взять копье испытанное, но не слишком старое, хорошо заостренное и достаточно прочное».

    На девонширских охотничьих гобеленах примерно 1425-1450 годов, хранящихся в Музее Виктории и Альберта, весьма точно изображено охотничье копье XV века, иначе называемое knebelspiess. Такое же копье можно увидеть и в печатной версии «Книги королевского поведения», опубликованной в 1486 году (рисунок 30). Два прекрасных образца копий, среди которых изделие, принадлежавшее императору Фридриху III (1415- 1493), хранящееся в Музее искусства и истории в Аене (таблица 47), и копье, возможно, английское по происхождению, недавно находившееся в Коллекции Мейрика, сегодня хранящееся в Музее искусство Метрополитен. Лезвие последнего изделия выполнено с накладками из бронзового зигзагообразного орнамента, крылья гравированы охотничьими сценками (таблица 48, в центре). В похожем стиле и возможно тем же мастером, выполнено и копье, хранящееся в Музее Стибберта во Флоренции.

    На иллюстрации из рукописного трактата Гастона Фебуса, хранящегося в Национальной библиотеке в Париже, представлено не только крылатое копье, но и разновидность копья с прямым соединительным лезвием и перекладиной, возможно, с выступающей частью, чтобы можно было приделать или прикрепить ее под основанием лезвия. Такая разновидность копья считается самой старой формой крылатого лезвия, она оказывалась более легкой в носке, дешевле в изготовлении и практически не требовала усилий при эксплуатации. Поэтому она стала необычайно популярной в XVI веке.

    На фламандском рукописном календаре начала XVI века, хранящемся в Британском музее, содержится интересная иллюстрация в той

    его части, что посвящена ноябрю. На сценке запечатлен момент возвращения с охоты на оленя. Один из охотников несет копье, чье лезвие прочно приковано к перекладине. Источником необычайно интересных деталей вооружения может служить «Триумф Максимиллиана», например, изображение группы охотников на медведя, несущих копья с широкими лезвиями и перекладинами, которые явно привязаны к древку сразу под наконечником (рисунок 31).

    Копья, предназначенные для охоты на медведей, отличались более мощными пропорциями, чем остальные изделия, лезвия некоторых из них могли иметь длину до двух футов. Длина обычного охотничьего копья, применявшегося во время всех разновидностей охоты, колебалась между 6 и 7 футами, лезвие составляло где-то 12-18 дюймов.

    В книгах XVI века, посвященных охоте, отмечается, что для охоты на оленей, волков, лисиц и даже зайцев использовались одни и те же копья. Обычно животных преследовали с помощью своры собак или гнали к огороженной территории, где и убивали (рисунок 32). Гастон Фебус советовал своим читателям приближаться к кабану верхом, рысью, но не галопом, ослабив поводья и, использовав короткие шпоры, чтобы можно было легко маневрировать. Он предупреждал, чтобы для охоты не использовали турнирные копья.

    Фебус также писал о том, что приближаться к кабану опасно:

    «Держите копье за середину, чтобы разъяренное животное не ударило Вас своими клыками. Как только острый конец войдет в его тело, навалитесь на древко изо всех сил и постарайтесь вонзить его как можно глубже, но ни в коем случае не отпускайте древко. Если зверь окажется сильнее Вас, то старайтесь поворачивать древко из стороны в сторону, держа его как можно сильнее и не отпуская, пока к Вам не придут на помощь или Господь бог не услышит ваши мольбы».

    На Цейлоне встречается необычайно акробатический способ охоты на кабанов с помощью копья под названием И-ития. Это копье имело прочное семифутовое древко, на конце которого располагалось лезвие длиной в 6 дюймов и 2,5 дюйма в ширину. Загонщики гнали кабана к охотнику, который бросался на разъяренного зверя, пронзал его своим копьем, затем приподнимал его, чтобы зверь давил своим весом на копье, и, наконец, нес его домой. Нам, правда, не известно, имело ли это копье перекладину или ограничитель.

    На индийском рисунке конца XVIII века, хранящемся в Музее Виктории и Альберта в Лондоне, изображена охота на тигра. Там изображен загонщик, держащий копье с остроконечным лезвием в форме листа, закрепленным широким ободом. Похоже, что лезвие с каждой стороны центрального ребра имеет полость, вероятно, чтобы облегчить его вес. Похожим образом выполнено японское копье для охоты на кабана.

    Следует отметить, что в XVI веке охотничье копье также рассматривалось и как военное оружие, о чем свидетельствует тот факт, что нанятые Генрихом VIII для его армии, находящейся во Франции в 1544 году, Альмейнские конные наемники, были вооружены ручными ружьями и копьями, предназначенными и для охоты на кабанов. Одним из источников стало сообщение о пьяной драке, в во время которой один из наемников пронзил своим копьем горло английского солдата.

    Известно, что Генрих VIII был большим любителем охоты на кабанов, и, как и все короли, предпочитал использовать оружие лучшего качества. Приведем в качестве примера выдержки из Описи оружия и доспехов, хранящегося в Лондонской оружейной башне:

    Копья для охоты на свиней вместе с древками, обитыми красным бархатом и отделанными красным шелком.

    Копья для охоты на кабанов причудливой формы и покрытые кожей. Копья для охоты на кабанов с обожженными древками,

    отделанными кожей.

    Копья для охоты на кабанов резные и позолоченные.

    Приведем также пример из другой описи для арсенала в Гринвиче? Копья для охоты на кабанов с белыми рукоятками

    Копья для охоты на кабанов с гравированными и позолоченными рукоятками

    Копья для охоты на кабанов с рукоятками мавританской работы


     

    Сегодня в Лондонской оружейной башне можно увидеть прекрасное французское копье для охоты на свиней примерно 1630 года, задняя часть лезвия которого покрыта орнаментом из золота и серебра. Другое лезвие с выгравированными гербами и лозунгами принадлежало королю Карлу V (таблица 49, 52).

    Большинство национальных коллекций, особенно те, что собраны в Дрездене, представлены образцами декоративных охотничьих копий. Возможно, самое прекрасное из них гравированное и покрытое золотом копье для охоты на кабанов, изготовили в 1559-1560 годах для эрцгерцога Фердинада II Джованни Батиста Серабальо, сегодня оно находится в Музее изящных искусств в Вене. Похожее копье хранится в Британском музее.

    Оба копья отличаются тем, что на них «уши» образованы двумя прекрасными гравированными головами кабанов. Иногда такие экземпляры дополнялись пистолетом с колесцовым замком, чаще всего двумя. Они прикреплялись стволами к боковым лезвиям, так что механизмы размещались по обе стороны.

    Копье Николая Лорренского примерно 1565 года, сегодня хранящееся в Музее оружия в Париже, имеет лезвие треугольного сечения и пистолеты с колесцовым замком, расположенные с каждой стороны. В описи 1576 года оружие описано следующим образом: Копье с трехгранным наконечником, покрытое золотом и серебром, окруженное тремя небольшими пистолетами». Обычно такие копья с колесцовыми пистолетами изготавливались на немецких фабриках. Как все комбинированные изделия, они оказывались необычайно неуклюжимыми, несбалансированными и гораздо менее эффективными, чем обычное прямонаправленное копье.

    Использовавшиеся каждый день копья не могут похвастаться подобными усовершенствованиями, однако материалы, из которых изготавливались перекладины, методика, с помощью которой они прикреплялись к древку, не менее интересны. Сначала отметим, что в XV веке перекладина представляла собой кусок дерева или рога, плотно закрепленный в нужной позиции ремнями. Тогда же поняли, что гораздо удобнее и безопаснее будет убирающаяся перекладина, ибо она расширяет сферу применения копья. Кроме того, тогда нельзя будет нанести даже случайное повреждение носителю копья или его товарищам.

    Обычно кусок рога часто только приблизительно заострялся, он прикреплялся к древку с помощью кожаного ремешка, проходившего через отверстие в наконечнике, или приплетался к оплетке, которая обычно крест- накрест пересекала верхнюю часть древка, составляя с ней одно целое. Иногда рог украшался знаками или благопожелательными надписями. В коллекции Кинбуша находится копье с роговой перекладиной, украшенное

    гравированным гербом герцога Христиана Саксен-Вейсенфельского и датируемое 1727 годом.

    Несколько похожих копий находятся в Историческом музее в Дрездене. Чаще отдавали предпочтение железным, а не роговым перекладинам, которые отличались большей надежностью и прочностью. Их прикрепляли к отверстию с помощью шарнирных или вращающихся приспособлений (рисунок 33).

    Охотничье копье с ярко выраженной перекладиной продолжали использовать на протяжении всего XVII века и только к середине XVIII века их почти полностью вытеснили ружья с кремневым замком, которые стали основным оружием для всех видов охоты во всех странах Европы. Копье быстро превратилось в декоративное оружие или церемониальный знак использовавшегося на охоте персонала.

    Но его продолжали рекомендовать пресытившимся дворянам для захватывающего рукопашного поединка между человеком и зверем, правящие классы Германии и России, следуя обычаям предков, продолжали поощрять преследование кабана с помощью копий

    Энтузиасты продолжали поддерживать эту разновидность охоты. В 1938 году золингерский изготовитель ножей Эйкхорн предлагал своим покупателям на выбор две разновидности копий для охоты на кабанов:

    № 1780. Тяжелая разновидность - 45 рейхсмарок

    № 1447. Легкая разновидность - 28 рейхсмарок. Производство продолжает функционировать и сегодня.


     

    Пики


     

    Первоначально понятие «пика» употребляли как синонимическое с обозначением «копье», однако, начиная с XVII века, его стали применять только к копью с длинным древком и небольшой головкой или наконечником. Сегодня пики относят исключительно к боевому оружию, но первоначально их часто использовали и для охоты. Так, скажем, на рисунках из рукописи XIII века изображено животное, которое убивает человек в кольчуге, вооруженный пикой (рисунок 34).

    При применении в качестве охотничьего оружия пика обладала ограниченными возможностями. Однако с ее помощью конный охотник имел определенное преимущества во времена долгой охоты, догнав добычу, он обездвиживал ее ударом пики, чтобы можно было пустить в ход саблю или копье. На картине Лукаса Кранаха 1529 года «Охота на оленя эрцгерцога Фридриха Мудрого», хранящаяся в Музее истории и искусств в Вене, изображен олень, преследуемый по берегу реки, в то время как на другой стороне потока располагаются королевские охотники со своими самострелами. Одни охотники завлекают оленя, другие держат наизготовку сабли или длинные пики.

    На иллюстрации Страдана (1578), изображающей охоту на медведя, изображены конные охотники, подгоняющие пиками зверя к сетям, около которых его поджидают пешие охотники с пиками в руках. На другой картине того же художника мы видим конного охотника с пикой в руках, окруженного собаками. Лорд Атри изображен на портрете Тициана (1550) в прекрасном охотничьем костюме брусничного цвета с золотым шитьем. Он держит в руке пику, древко которой покрыто таким же материалом. Маленький наконечник использовался начиная со Средневековья до Нового времени.

    Хотя в XVI веке конструкция пики усовершенствовалась, наконечник остался практически без изменений.

    Встречалась и другая разновидность пики, пропорции которой показывают, что она предназначалась только для охоты. Это пики для охоты на серну и каменного козла. Прекрасную иллюстрацию находим в «Триумфе Максимилиана» (рисунок35). На ней изображена группа охотников на серн, которыми командует Конрад Цуберле, который обещал, что обеспечит своего императора «самыми прекрасными горными козлами и сернами, из тех, на которые охотились в мире».

    Заметим, что в зависимости от условий охотникам было необходимо самое разнообразное оборудование. Так, во время охоты в горных районах они носили прочные кожаные туфли и надевали металлические шипы, чтобы не скользить на ледяной поверхности. Для хождения по снегу охотники надевали снегоступы в виде деревянных колец, на которых были закреплены конструкции, напоминавшие круглое решето (рисунок 35)

    В качестве вспомогательных приспособлений для подъема на горы могли использовать тонкие копья длиной в 3-4 метра. С их снимали острые наконечники, укладывая их в ножны наравне с поясными ножами. На многочисленных гравюрах можно увидеть охотников на серн, взбирающихся на горные уступы, чтобы поразить животных, находящихся внизу. Они использовали копья и как метательные снаряды, и для того, чтобы столкнуть серну с обрыва, и как средство для переноски убитых животных вниз в долину. Интересно, что искусный охотник на серну мог бросить свое копье на расстояние до 40 м.

    Похоже, что именно данная разновидность охоты привлекала Максимилиана. В рукописи «Тайные наставления по охоте», написанных для его внуков Карла и Фердинанда, он пропагандирует пики длиной в четыре клафтера, то есть более, чем в 6 м длиной. Чтобы не повредить древка, пики полагалось хранить в специальных коробках, висевших на хорах в церкви. Один из таких редких образцов пик сохранился в замке Тратцберг в Австрии.


     

    Копья для охоты на кабанов


     

    По мере того, как в XVII веке получали распространение ружья с кремневым замком, превращавшие охоту в один из способов массового истребления животных, многие дворяне склонялись к участию в охоте, где животное могло выжить, а охотник только чувствовал опасность, но не испытывал ее. Такие возможности предоставляла охота на кабана с помощью пик или легких копий.

    На картине Веласкеса «Охота на кабана Филиппа IV Испанского», написанной около 1640 года, сегодня хранящейся в Национальной галерее Лондона, изображена, лесная поляна, окруженная сетями наподобие арены, на которую можно было выгнать кабана. Всадники подгоняли кабана с помощью коротких пик, небольших остроконечных сабель или двойных копий с зазубринами (горгулий). Стоявшие вокруг сетей слуги вооружались обычными копьями для охоты на кабанов, имевшими широкое лезвие и перекладину.

    В 1674 граф Амадео ди Кастельмонте опубликовал в Турине свою

    «Настоящую охоту». Хотя он и заявляет, что собирается говорить об охоте на оленя, медведя, кабана, лисицу и зайца, он одновременно сообщает минимальные сведения, иллюстрации приведены только для того, чтобы польстить правителям Савойи и представить портреты членов королевской семьи, их жен и любовниц.

    Правда, одна вклейка заслуживает внимания, поскольку на ней изображены во время охоты на кабана с помощью коротких пик или дротиков эрцгерцог и эрцгерцогиня Баварские, посетившие с визитом двор Савойи. Эрцгерцог изображен замахивающимся или почти бросающим свое копье в кабана, а его супруга едет верхом на дамском седле. Она одета неподобающим образом – в парадные одежды, поэтому пику держит прямо, параллельно земле. Их обращение с пиками почти такое же, как у индийских охотников на кабанов, нарисованных почти на 200 лет позже.

    На картине Якова Филиппа Хакерта, хранящейся в музее Каподимонте, где изображена охота на кабана Фердинанда IV Неапольского в 1785 году, показан более традиционный способ охоты на это животное. Охота проходила в Кассано, где собаки подняли кабана и погнали его по отмеченному флажками маршруту по ровной долине.

    Верховые охотники подгоняли собак с помощью коротких легких пик, которые в случае необходимости можно было вонзить или бросить в разъяренного кабана. Отсутствие прикрытия, бег вдоль флажков, группы слуг, следящие за собаками, и длинные ряды тщательно выстроенных зрителей показывают, до какой степени деградировала охота, постепенно превращаясь в зрелище.

    Не прошло много времени, как охота переместилась в пыльные, покрытые кустарниками равнины Индии, где превратилась в опасную игру, требовавшую определенных навыков и волновавшую кровь. В нее с удовольствием играли в британских колониальных сообществах.

    Похожим образом организовывалась охота на лис в Англии, когда в XVIII века количество оленей начало уменьшаться. Поэтому копья для охоты на кабанов, столь распространенные в Индии, уже в начале XIX века получают распространение в Англии, вытесняя другие разновидности оружия, предназначенные для преследования больших животных, таких как медведи.

    Обычно на медведей в Индии охотились конные всадники, вооруженные коротким копьем с широким лезвием, который бросали наподобие дротика. Другие животных преследовали с помощью пик. Для этого использовали восточную разновидность оружия, применявшуюся как на охоте, так и во время военных действий, длиной от 2 до 3 м. Древко изготовлялось из длинного бамбука часто украшалось лаком, парчой, серебром или золотом, оно выделялось и своим тяжелым металлическим наконечником с шарообразной головкой, заканчивающейся острием. Этот груз действовал как противовес, обеспечивающий дальность броска. Острие обычно представляло собой небольшое лезвие треугольной или листовидной формы. Однако, у некоторых очень коротких пик, использовавшихся как дротики, имелись длинные остроконечные лезвия.

    Когда европейцы в Индии обратили внимание на передвигавшиеся по стране огромные стада диких свиней, то стали использовать то же самое прочное, но легкое бамбуковое древко. Специализировавшийся на описаниях охоты Г.А.Ливсон так писал о способе их производства:

    «Бамбук для военных пик следует срезать в конце жаркого сезона, когда сок еще хранится в корнях, затем их следует подвесить на стропила вместе с грузом в 14 футов, чтобы они в течение нескольких месяцев висели в распрямленном положении. Местные жители говорят, что если бамбук срубить во время новой луны, то он прослужит долго, если же во время полной луны, то он сгниет за два или три года. Если бамбук срубить в дневное время, то он просто пересохнет, а не высохнет».

    Европейские пики для охоты на кабанов редко украшались, они оснащались самыми простыми разновидностями лезвий и наконечников. Практически встречаются пики двух основных размеров.

    Длинная пика составляла примерно 4-6 м в длину и весила примерно 1,5 кг. Ее держали одной рукой, захватив примерно за две трети древка, от заднего конца, суставы были повернуты вниз, а большой палец располагался вдоль древка. Следовательно, когда рука висела свободно, оставался простор для маневра с помощью запястья, локтя и плеча. Кабана удавалось удерживать на безопасном расстоянии, и тогда человек и лошадь, слившись в единое целое, как бы выстреливали вперед. Неудобство длинного копья, равно как и пики, заключалось в том, что им неудобно было пользоваться, он оказывался слишком громоздким в кустах, среди деревьев и длинной травы.

    Подобные препятствия удавалось избегать, используя короткое копье с прочным древком, примерно 2,5 м в длину, имевшего на конце свинцовый груз. Здесь использовалась техника захвата, когда удерживали копье за конец, вывернув суставы вперед и подняв вверх большой палец. Затем копье придерживали локтем и вонзали в спину кабана, нанося смертельный, перпендикулярный удар.

    Обе разновидности копья и сама методика использовались с древнейших времен. В качестве примера приведем изображение на рельефе на ассирийской стене 653-651 года до н.э. из Северного Дворца, города Ниневии, сегодня хранящееся в Британском музее. При правильной эксплуатации, даже при относительно небольшом весе, копьем удавалось сбить даже могущественное животное. Так на индийском рисунке примерно 184о года, хранящемся в Музее Виктории и Альберта, можно увидеть раджу Рам Синха из Котана, нападающего на бизона описанным нами способом.

    Отметим, что такой способ использования копья требовал большого искусства, кроме того, кабан мог приблизиться к лошади на опасное расстояние и нанести ей увечья. О подобных рисках сообщалось в описании встречи, состоявшейся в Калькутском шатровом клубе в марте 1860 года, состоявшейся в Соверра Буреа около Тамлука. Для этой цели собрали 15 охотников, у каждого из них было 4 лошади. В качестве загонщиков привлекали

    11 слонов. Перед лицом такой небольшой армии у свиней практически не оставалось никаких шансов, однако, после трех дней преследований удалось убить только 37 боровов, при этом 9 лошадей покалечилось, а 13 человек были сброшены или выбиты из своих седел.

    Выражая точку зрения большинства британских охотников, Старый Шекери пишет: «Охота на кабанов или прокалывание свиней, которые происходят в Индии, являются действительно королевской охотой, олицетворяющей все самое восхитительное. В ней соединяется привлекательность охоты на лис с возбуждением от накала страстей во время преследования, и в то же время сопровождается необычайным очарованием, которое оказывается возможным только при ощущении опасности».

    Отметим, что местные вкусы сказывались в выборе лезвий для копий, среди которых следует отметить две основные разновидности. Одна назвалась бодрадж и представляла собой глубокий наконечник с плоским, похожим на лист лезвием примерно в 10 см длиной. Оно часто имело усиление в виде гребешка или ребра. Его в основном изготавливали в Аурунгабаре в Бомбее.

    Другое, более длинное лезвие основывалось на форме европейского байонета с тупым или заостренным концом, треугольного сечения, 15-20 см длиной.

    Его поставляли такие лондонские фирмы как Уилкинсон с Пэлл Мэлл, Хилл с Хеймаркета или Торнхилл с Бонд-стрит. Старый Шекери хвастался, что мог разрубить таким лезвием доллар, даже не повредив его край. Копье с головкой типа байонет, хранящееся в Лондонской оружейной башне, имеет клеймо Ментона, фирмы известных оружейных мастеров из Калькутты (рисунок 37).

    Расцвет охоты на кабанов с копьями связывается с развитием небольших ударных и патронных пистолетов. После их появления прошло совсем немного времени, как некоторые охотники стали экспериментировать с ними и пробовать прикреплять пистолеты к лезвию копья. Подобные комбинированные копья, несомненно, оказывались более удобными и эффективными, чем их предшественники, где использовался тяжелый пистолет с колесцовым замком. Обычно пистолеты новой формы прикреплялись таким образом, чтобы при давлении на лезвие пистолет автоматически выстреливал. К сожалению, так происходило не только осознанно, под воздействием человека, но и вследствие соприкосновения с веткой или кустом. Тогда пистолет легко разряжался.


     

    Метательное копье или дротик


     

    Метательное копье или как мы его сейчас называем дротик, было едва лине самым популярным оружием Древнего мира. Длинные копья с тонкими древками можно увидеть на многочисленных изображениях охотничьих сценок на греческих вазах. На хранящихся в Британском музее римских мозаиках изображены всадники, вооруженные короткими копьями с листовидными наконечниками или заостренными наподобие стрел. Они использовали их как колющее оружие, которое держали за середину древка и прижимали подмышкой, или бросали наподобие дротиков (рисунок 38).

    Фактически слово «дарт» (дротик) ввели англичане, обозначавшие им короткие, легкие копья. На иллюстрациях в рукописи XV века Гастона Феба изображены всадники в соответствующей позиции, готовые бросить дротики в оленей или кабанов. На Девонширских охотничьих гобеленах примерно 1425- 1450 годов применявшиеся для охоты на медведей дротики имеют тяжелые заостренные как у стрел головки и прикрепленные под ним перьевые хвостовики. Они похожи на тот экземпляр, который несет рыцарь на алтарной картине из храма Святого Ламбрехта, написанной Гансом фон Тюбингеном около 1430 года, сегодня хранящейся в музее Иоганнеум в Граце (Австрия). В издании 1509 году «Метаморфоз» Овидия изображен метательные дротики с заостренными как у стрел концами, которые кидают в вепря (рисунок 39).

    Легко предположить, что если Генрих VIII прекрасно владел всеми видами оружия, то он был метким метателем дротиков или легких копий. Эразм писал в 1529 году, что он (король) «имеет такую грацию и подвижность, что, бросая дротики на скаку превосходит многих». В 1532 году Анна Болейн подарила Генриху VIII «несколько богато украшенных бискайских дротиков». Возможно, именно они перечислены в описи 1547 года как «дротики с позолоченными наконечниками». В огромном арсенале короля хранились самые разнообразные дротики, в основном предназначенные для церемониальных выходов. Среди них отметим «дарды или усеченные дротики», которые бросали с надстроек военных кораблей при абордажной

    схватке. Они появились примерно в конце XV века и обозначались как

    «испанские дротики». При испанском королевском дворе были популярны упражнения и игры конных всадников с мавританскими дротиками.

    Что же касается первых европейских дротиков, то сохранилось всего несколько экземпляров, которые по всей вероятности предназначались для церемониальных целей. Так в Королевской оружейной палате в Мадриде находится стальное метательное копье или дротик конца XV века, которое явно использовалось как охотничье оружие, оно представляет собой уменьшенную копию копья для охоты на медведя, оснащенное перекладиной. Оно представляет особый интерес, поскольку точно такой экземпляр изображен в Описи арсенала Карла V, сделанной примерно в 1540-1550 годах (рисунок 40).

    Филипп II Испанский приобрел несколько рисунков охотничьих сценок у итальянского художника Тициана. На одной из них «Диана и Каллисто», примерно 1556 года (Национальная галерея, Эдинбург) и на более ранних рисунках того же Тициана, в частности, «Венера и Адонис» (1545-1546, Прадо, Мадрид) представлено охотничье вооружение, куда входит и тяжелый дротик с перьевым наконечником.

    Именно на востоке искусство бросания дротиков достигло наивысшего совершенства. Так французский ювелир Джон Шарден, путешествовавший по Персии в семидесятых годах XVII века писал с восхищением: «Народ Персии так хорошо сложен и так искусен в данном упражнении, что может бросать дротик или метательное копье на шестьсот или семьсот шагов».

    Хотя трудно точно сказать, когда появились первые персидские или турецкие дротики, то совершенно точно известно множество образцов XVII- XVIII веков. Их называли по разному – джерид, джарид или джеред, их длина колебалась от одного до полутора метров, а лезвие составляло от 10 до 20 см. Обычно оно имело треугольное или квадратное сечение, прямые и ромбовидные формы не известны.

    Древки обычно изготавливали из дерева, украшая декоративными накладками из серебра, были также популярны и дротики, полностью изготовленные из стали. Обычно у них были плоские наконечники, с остро отточенными лезвиями, и оперение на задней части наподобие перьев стрел, Поверхность древка украшали гравированным или вырезанным орнаментом в виде арабесок (рисунок 40). Обычно дротики переносили по три штуки в колчанах, где они подвешивались к серебряным петлям, чтобы защитить острые лезвия. Иногда один или два дротика переносились в ножнах вместе с саблей, причем все они отделывались одинаково. Заметим, что японский дротик макура уари имел самое маленькое лезвие, порядка 5 см.

    Трудно сказать, когда дротик начал использоваться в качестве короткого копья. Известно, что национальные его разновидности, как, например, африканский ассегай, использовались как для метания, так и для нанесения колющих ударов. Самым искусными метателями считались кафрские воины и охотники. Рассказывают, что они метали их так быстро, что три копья находились в воздухе одновременно. Происходило это следующим образом: вначале воин раскачивал в руке самое легкое копье, заставляя его вибрировать, а затем метал его на расстояние в 50-70 ярдов «как будто изящная змея грациозно взвивалась в воздух». Затем он переходил к более тяжелым копьям.

    Для усиления броска и увеличения дальности использовали простое приспособление в виде веревочной петли, прикрепленной к середине

    древка. Такую разновидность дротика греки называли ankule, а римляне amentum. В данном случае дротик удерживали в руке и бросали с помощью двух пальцев, пропущенных через петлю. Аборигены из Новой Каледонии (Новая Гвинея) и Гебридских островов использовали похожую петлю, которую прикрепляли таким образом, что она соскальзывала с древка при резком толчке сразу же после броска.

    Самой эффективной среди разновидностей метательных копий оказывалась метательная палка, обнаруженная этнографами в Австралии, Центральной Америке и в районах Арктики, где лук был или не известен или почти не использовался из-за нехватки материала. Почти все палки были деревянными от 60-80 см длиной и отличались разнообразием конфигураций. По форме они представляли собой ровный, несколько расширяющийся к одному концу стержень с захватом с одной стороны и выступающим острием с другой. Последнее представляло собой зуб или кусок кости и помещалось на толстом конце копья. При метании копье располагалось вдоль руки и поддерживалось пальцами.

    Обычно при бросании копья рукой захватывали середину древка. Сила броска направлялась к основанию, так что палка выступала в качестве продолжения руки метателя. В большинстве случаев так усиливался радиус броска копья. Привезенные в Европу аборигены демонстрировали свои палки, в Кенсингтоне, бросая их на расстояние в 30-40 м.


     

    Копья с несколькими лезвиями


     

    Все виды копий или пик, описанные ранее, независимо от своей длины, формы и конструкции, основывались на одной разновидности лезвия. Достаточно давно поняли, что в случае охоты на небольшого или слишком подвижного зверя было гораздо легче поразить цель с помощью двух или больше лезвий. Конечно, цель удавалось поразить, однако, возникали новые проблемы, ибо соответственно увеличивался вес и снижалась маневренность копья.

    Одним из самых первых образцов копья с множеством лезвий считается хранящийся в Британском музее бронзовый трезубец, из города Ура (Месопотамия), датируемый примерно 3000 годом до н.э. С незапамятных времен использовались и классический трезубец, как у Нептуна, всегда предназначавшийся для охоты на рыбу, и копье для ловли угря. Бронзовые трезубцы обнаружены при раскопках поселений доисторических озерных жителей Швейцарии. Их находили и по берегам озера Гарда, а железные предметы - из селения Ла-Тен, давшего название одноименной археологической культуре.

    На мозаике Барберини первого века н.э., хранящейся в национальном археологическом музее Пренестина в Палестрине, изображен рыболов, держащей наизготове трезубец. Заметим, что подобные копья с множеством лезвий использовались не только против морских существ. На персидской печати IV или V века выгравирована сценка с конным охотником, бросающим в лису удлиненное копье с тремя зубцами (рисунок 41).

    Встречаются и другие охотничьи сценки, например, на мозаиках императорской виллы Пьяцца Армерина, заложенной во II веке н.э. Здесь изображен другой всадник, преследующий зайца, вооруженный копьем с двумя зубцами. Выше уже говорилось о похожем оружии, которое использовали для охоты на медведя. В Германии известно двузубое «волчье копье» (Wolfgabel) которое используется прежде всего для охоты на волка. На картине из часовни

    Берланга (Кастель), сегодня находящейся в частной коллекции в Нью-Йорке, изображена охота на зайца, где конный охотник умело обращается с трехзубым копьем.

    В основном копье с множественными лезвиями, с помощью которого оказывалось возможным преодолевать обманный оптический эффект, возникавший от преломления света в воде, был нацелен на обитателей подводного мира. Большинство из них составляли выдры, на которых охотились с поразительной жестокостью. На иллюстрациях в рукописях XV века Гастона Феба и Страдануса изображены копья с тремя лезвиями, на девонширских охотничьих гобеленах (1425-1450) и в «Отдыхе джентльмена» Ричарда Блума (1686) изображены двузубые пики, применявшиеся для охоты на выдр (рисунок 42).

    В современной литературе, посвященной охоте, такие копья редко характеризуются подробно, однако Д.В.Карлтон в своей «Записной книжке об охоте» (1842) дает следующее описание необычного копья для охоты на выдр: Длинный, гибкий, ясеневый шест, заканчивается тщательно подогнанным наконечником. Он закреплено на узком конце пики с помощью винта с гайкой, вставленных в специальное отверстие. Из прочного наконечника выходят два крючка, которые не дают возможности животному

    освободиться от вонзившегося в него копья.

    Более раннее по время употребления копье для охоты на выдр представляло собой небольшие грубо сделанные вилы, появившиеся из-под молота какого-нибудь местного кузнеца. Поэтому такой невзрачный элемент вооружения не заслуживал внимания, и его не включали в описи. Однако в арсенале Генриха VIII, хранящемся в Лондонской белой башне, хранятся двадцать пять «трехгранных крытых бархатом палок частью с позолоченными концами». В Гринвиче также находились «трехзубые позолоченные вилы», которые, возможно, предназначалась для охоты на выдр.

    Чтобы охотиться на выдр, обычно копье делали с тремя или более зубцами. Местные охотничьи копья делались из самых разных материалов. Так на Фиджи у копья имелось четыре деревянных острия, каждое более 3 футов в длину, соединявшиеся ремнями с древком. Таитяне использовали длинные кости, расщепленные с одного конца, чтобы получился трезубец со съемной головкой. На Борнео головную часть копья образовывали четыре железных зубца. Эскимосы придумали любопытное копье, в обычной точке, где крепились зубцы, находился ряд костяных зубцов, выходивших из середины древка. Последняя разновидность была разработана метателем копья.

    В Европе применялись три способа установки зубцов. Сначала отметим разновидность, когда колющие зубцы припаивались к стреле, плоской опорной пластине наконечника. Во - вторых, железные зубья выходили из центрального стержня или древка или приваривались к нему. Третья разновидность предполагала, чтобы зубья и основание выделывались из плоской металлической пластины (рисунок43). Во всех разновидностях использовалось свое количество зубцов.

    Приведем несколько примеров. На 89 иллюстрации Страданус изображает рыбаков с четырех- и шестизубыми копьями. Писавший в 1843 году В.Скоропе рассказывает о копье для охоты на лосося с пятью зубцами. Изготовители копий должно быть специально прорабатывали вопрос, что чем больше зубцов вставляли, тем легче было попасть в цель и удержать самую маленькую рыбку.

    В мемориальной коллекции Джадкина в Бате находится копье, у которого центральное острие окружено пятью зубцами крючкообразной формы

    с каждой стороны. Возможно, его использовали для охоты на угря (рисунок43). На картине американского художника У.Маунта (1807-1868) «Охота на угря с копьем в Сетакете», хранящемся в коллекции Нью-йоркской Исторической ассоциации, точно такое копье показано в действии. Громоздкое на вид копье, находящееся в Замке Блэр (Пертшир), имеет головку с одиннадцатью колючками, вырезанными из плоского куска металла.

    В Шотландии особой популярностью пользовалось копье для охоты на рыбу или, точнее, на лосося, на диалекте обозначавшееся как leister или walster, а на гаэльском Muirgheadh. Это было самое короткое и одновременно самое тяжелое копье, которым кололи, а не метали его. Обычно его прикрепляли к длинному линю или веревке. Некоторые рыбаки достигли такого искусства, что Дж.Логан в книге «Гаэльскийи сборник или Шотландцы у себя дома» (1848) пишет о человеке, который попадал в лосося девять раз из десяти на расстоянии до 40 ярдов.

    В Англии охота с гарпуном или острогой запрещалась уже с 1533- 1534 года (билль Генриха VIII), в Шотландии - с 1601 года, в Ирландии - с 1714

    . Однако, несмотря на запрет, охота с гарпуном и острогой продолжала существовать вплоть до XX века. Яркие картины охоты с гарпуном приводит сэр В.Скотт в романе «Хью Меннеринг» и «Красная рукавица». В последнем романе он описывает охоту на берегах эстуария реки Сольвей, когда начинался отлив, и река сильно мелела, появлялись конные охотники, преследовавшие лососей:

    Они гнались за рыбой во весь опор, ударяли их своими копьями с колючками, точно также как и охотники, коловшие медведя на старых гобеленах. Конечно, лосось относился к своей участи более спокойно, чем медведь, разъяренный причиняемой ему болью, бросавшийся на охотников. Однако лосось настолько быстро перемещался, что его могли поразить только искусные наездники, обладавшие зорким глазом, твердой рукой и полным контролем как над своим конем, так и над оружием.


     

    Гарпуны


     

    Встречается одна рыба, точнее млекопитающееся, которое не могло не вызывать пристального внимания со стороны охотников. Это кит, на который охотились с тех пор, как человек смог построить подходящую для этого лодку. Скорее всего, охота на китов в неолитические времена была похожа на то, что делали эскимосы в то время, когда европейцы впервые вступили с ними в контакт. Как эскимосы, так и индейцы, жившие на северо- западном побережье, использовали гарпуны с концами в виде колючек, сделанных из кости или обсидиана, они были настолько острыми, что могли пробить шкуру кита. Обычно их прикрепляли к головке гарпуна, древко могло натягиваться, выполняя функцию маяка или буйка.

    Когда в кита попадало множество гарпунов, он слабел от боли, и не мог погрузиться в глубину. Охотники терпеливо выжидали, пока он устанет и потеряет подвижность, после чего приближались и добивали его пиками и ножами. Обычно охотники тщательно следили за тем, чтобы не подплыть к киту в своих хрупких суденышках, лодках и каноэ, на близкое расстояние.

    Жители Алеутских и Курильских островов применяли более безопасную систему. Наконечник копья с колючками пропитывали ядом и бросали его в кита, после чего охотник быстро уводил свое неповоротливое суденышко с места действия, предоставляя киту право умирать от яда. Затем он подбирал его с плавающего баркаса через несколько дней.

    Начало создания более прочных лодок и введение прочных железных копий или гарпунов привело в Европе к развитию иной техники. Как только гарпун стал прочно удерживаться в туловище животного, возникла настоятельная потребность в том, чтобы суметь удержать его привязанным к лодке с помощью длинного выпущенного каната, даже на расстояние в 200-300 фатомов (морских саженей). Попытка буксировки лодок, наконец, позволила загонять кита, он уставал, и к нему оказывалось возможным подойти и напасть на него с помощью пик, доведя его до смерти.

    Современная индустрия забивания китов началась в Бискайском заливе и превратилась в хорошо организованную торговлю, которую вели французские и испанские баски. В 1160 году король Наварры Санчо Мудрый, оказал свою милость городу Сан-Себастьян, передав ему список подлежащих таможенному обложению товаров, среди которых перечислен и китовый ус.

    Ряд городов, расположенных на баскском побережье включили изображение китов в свои гербы. Когда после интенсивного промысла стада китов в заливе начали истощаться, баски перенесли свою охоту к побережью острова Ньюфаундленд. Именно здесь английские, французские и португальские рыбаки уже добывали треску.

    Успешные технологии промысла распространялись от рыбаков почти всех стран северной и западной Европы, к XVI веку они всячески соперничали друг с другом, не чуждаясь никаких средств, поскольку их самым большим призом оказывался огромный кит.

    В книге Хеклю «Путешествия» 1575 года описано китобойное судно с водоизмещением в 200 тонн и командой в 55 человек. Рекомендовалось использовать следующее снаряжение:

    15 больших метательных копья 18 маленьких метательных копий 50 гарпунных крюков

    5 полубаркасов

    5 человек, чтобы бить с помощью гарпунных крюков.

    Интересно упоминание людей, специально предназначенных для забивания китов. В начале XVII века Московская компания в Лондоне собиралась установить монополию на ловлю китов, но встретила сопротивление других торговцев. Прикрываясь шотландским патентом, выданным Натаниэлю Эдвардсу в 1626 году для рыбалки в Гренландии, они выступили единым фронтом.

    Московская компания повторно обратилась за разрешением в Тайный совет, основное содержание их жалобы состояло в том, что их противники «нарушают принципы гарпунеров и охотников на китов». Ведь именно от гарпунера, обычно «бискайца», зависела удача всего мероприятия. Профессия относилась к «закрытым», консервативным занятиям, поэтому в XVIII веке ощущалась потребность в специально обученных людях. Так 3 марта 1731\1732 года Совет Лондонской Южной морской компании в Лондоне информировал, что семь судов, готовых отплыть в пролив Дэвиса, задержаны в Грейвсенде, «поскольку нуждались в голландских гарпунерах, обработчиках ворвани и матросах других профессий».

    После введения гарпунного оружия (об этом подробнее говорится в шестой главе «Ружья») орудия охоты практически не изменились. Как показывает Мартин в 1694 году, метательное копье или пика практически ничем не отличаются от гарпуна Маркхема (рисунок 45).

    К длинной с углубленным древком пике приваривалось остроконечное лезвие в виде листа и присоединялось к короткому

    деревянному шесту с общей длиной в 10-15 футов. Гарпун имел огромный наконечник, происходивший от римского пилума и франкского или меровингского ангона. Как писал Мартен, у него «два острых лезвия, отточенных на конце, и широкая задняя часть почти как у резака. Считалось, что лучшие гарпуны надо делать из стали, сочетающей прочность и гибкость. С этим не соглашался Уильям Скорсби, великий английский капитан-китобой. Он так характеризует черенок гарпуна:

    Поскольку гарпун подвергается резким усилиям и изгибам и должен быть очень острым, его следует сделать из самого лучшего и гибкого железа… Чтобы испытать прочность гарпуна, его стержень сгибают на железном болте толщиной в дюйм, затем снова разгибают и выпрямляют. Если все это проделать, не нагревая гарпун, то результат окажется просто превосходным.

    Стержень гарпуна не был длинным, а вот длина и вес пики зависели от фантазии гарпунера. Иногда на гарпуне выбивали название корабля. Существовали и некоторые приметы, например, чтобы охоте сопутствовала удача, следовало прикрепить к веревке ленты и подвязки.

    Методика охоты на китов, представленная в описаниях XVII века практически без изменения сохранилась вплоть до XIX века. Когда кита замечали на горизонте, тотчас с основного корабля спускались пинасы (полубаркасы) или шлюпы (ялики). Команда каждой лодки состояла из гарпунера, рулевого и четырех или шести гребцов. После спуска лодка начинала спокойно маневрировать, чтобы гарпунер получил возможность выстрелить. Остальное лучше воспроизвести со слов писателя XVII века Самуэля Пуршаса:

    Стоявший на носу гарпунер бросает свой железный гарпун в кита обоими руками как только тот окажется на расстоянии броска. Как только гарпун попадает в кита, тот старается уйти в глубину. Чтобы не потерять его, к древку гарпуна привязывают веревку длиной не менее двухсот фатомов. Ее раскладывают на дне лодки, чтобы она могла свободно вытянуться, не мешая киту скрыться в глубине. Когда веревка вытянется, кита начинают тянуть наверх, заставляя подняться, веревку аккуратно сматывают, чтобы она не запуталась. Когда кит поднимается над водой, китобои ударяют его пиками, то из одной шлюпки, то из другой, ибо обычно для охоты на кита используют две лодки. Они колют до тех, пока кит плавает вокруг них, и пытаются достичь под водой его живота… Получив смертельную рану, кит выплевывает кровь (раньше он выбрасывал воду), постепенно силы оставляют его, и прежде, чем он умирает, он иногда может оттянуть шлюпку на три или четыре мили от того места, где его впервые ударили.

    Пуршас предупреждает своего читателя, что во время агонии кит иногда разламывает лодку своим хвостом. Поэтому он высказывает мнение, что «охотники на китов обязательно должны быть искусными пловцами».

    Похожим образом охотились на моржей, тюленей и иногда полярных медведей. Несмотря на введение гарпунных пушек, разрывных наконечников, моторных лодок, на Азорских островах продолжали использовать традиционную методику охоты на китов с ручными гарпунами и гребными лодками.

    И, наконец, следует упомянуть о гиппопотаме - еще об одном животном, которое привлекало внимание гарпунеров. До недавнего времени некоторые местные жители Центральной Африки охотились на этого обитателя рек и озер практически также, как египетские охотники 3000 лет тому назад. Использовавшийся для охоты на гиппопотама гарпун имел древко

    величиной в стойку строительных лесов, то есть был порядка 3 - 4 м в длину. На один его конец надевался наконечник с большим количеством шипов и тщательно закреплялся кожаными жгутами. К другому концу гарпуна прикреплялась прочная веревка.

    На гиппопотама нападали точно также, как и на кита, с лодки. Даже если он сбрасывал тяжелый шест, все равно не мог перекусить все веревки, которые его удерживали. Гиппопотам напрасно пытался выпутаться, его движения были ограничены, и он ничего не мог поделать, наконец, устав, он опускался на дно реки, где его и добивали копьями (рисунок 47).

    Хамранские арабы использовали другую разновидность гарпуна, где головка прикреплялась к легкому бамбуковому шесту, который можно было бросить одной рукой. К веревке прикреплялся легкий деревянный поплавок, похожий на поплавок из тюленьей кожи, изготовленный эскимосами. Затем в гиппопотама бросались другие гарпуны, пока он не падал от изнеможения.

    Если гиппопотам пытался найти убежище на земле, то он попадал в ловушку. Она представляла собой деревянное бревно 4-5 футов, снабженное острием или головкой от копья, висевшее на веревке над тропой, по которой часто пробегал гиппопотам. Конец веревки спускался и устраивался таким образом, чтобы животное попало в него, освободив тем самым бревно, копье падало и пронзало спину гиппопотама. Такие тяжелые копья часто дополнялись камнями и тогда использовались во время охоты на слонов.

    Глава четвертая Лук

    Хотя до сих пор не найдены луки, которые можно было бы наверняка идентифицировать как оружие человека периода палеолита, не приходится сомневаться, что история лука начинается именно в этот период. Доказательством могут служить многочисленные каменные головки для стрел и другие артефакты. Начиная с неолитических времен, встречаются многочисленные наскальные изображения, не только такие известные, как охотник на оленей со скалы Валторта с Пиренейского полуострова, достоверные изображения луков можно восстановить и на основе артефактов из прибрежных поселений Швейцарии.

    Почти все упомянутые изделия представляли собой плоские палки длиной от 1,5 до 2,5 м (в обычном состоянии), изготовленные из тиса. Такая длина обуславливала особую толщину лука, чтобы его можно было аккуратно согнуть и не повредить при этом. Их считают предками известных длинных луков периода Средних веков. В современной терминологии луки, изготовленные из цельного дерева, обозначаются как самострелы.

    На наскальных изображениях эпохи неолита в Салавруге (Белое море) изображены охотники с более короткими, приблизительно в 1 м длиной луками. Огромное количество аналогичных луков, появившихся в период неолита и позже, также не более 1 м в длину, были найдены в азиатской части России, особенно к востоку и северо-востоку от озера Байкал. Чаще всего их делали из дерева, усиленного планками из оленьего рога.

    На других луках периода неолита видны признаки того, что когда – то их обвязывали ремешками или полосками из сухожилий, чтобы не допустить растрескивания дерева и придать ему большую эластичность. Это не только древнейшие короткие, но и первые комбинированные луки. Обычно при их изготовлении использовали рог, как упругий материал, которым укрепляли внутреннюю часть ветвей лука. В средней части использовалось более твердое дерево, а концы или «уши» лука, укреплялись сухожилиями, обладавшими прочностью и эластичностью.

    Вначале рог и сухожилия просто привязывали к дереву, а после изобретения мощного рыбьего клея, все три материала, рог, сухожилие и дерево стали соединять в прочное слоистое образование, которому придавалась соответствующая форма. Затем в нем вырезались выемки, к которым приделывалась тетива. Покрытие из коры березы или кожи помогало сохранить лук от чрезмерного перегревания или влаги.

    Вот что писал некий арабский лучник около 1500 года:

    Как человек состоит из четырех частей (костей, плоти, артерий и крови), так и лук изготавливается из четырех составляющих. Используемое для конструирования лука дерево соответствует скелету, рог - плоти, сухожилие артериям, а клей – крови. Если у человека есть живот и задняя сторона, и у лука встречаем те же самые части. Если человек может согнуться вперед и не повредить свой живот, и, напротив, может поранить спину, если резко откинуться назад, то нечто подобное может произойти и с луком. Его можно сгибать к средней части, но если попытаться согнуть поперек волокон, то он наверняка переломится.


     

    Конечно, некоторым приведенные сравнения покажутся не совсем удачными, потому что составной лук сгибался в любую сторону. Чтобы

    усилить его силу или натяжение, части лука специально конструировались таким образом, чтобы он сгибался при установке тетивы, а при ее снятии распрямлялся. Отсюда и происходит естественный изгиб лука при установке тетивы. Именно данная особенность и считается характерным признаком составного лука.

    На бесплодном севере не сохранились документальные свидетельства использования и совершенствования лука. И, напротив, в более теплых и лучше заселенных землях Египта и Месопотамии имеются многочисленные археологические свидетельства того, что использовались как прямой деревянные, так и составной луки. Так на египетской «охотничьей таблетке» выцарапаны изображения охотников, стреляющих из луков, к концам которых прикреплена тетива. По контуру лук получил название

    «двояковыпуклый».

    Анализируя египетские и ассирийские изображения лучников очень сложно определить, насколько точны изображения луков, созданные художником или скульптором. Нередко они дают достаточно приблизительные или просто условные очертания лука, по которым практически невозможно сделать какие-либо выводы о его устройстве и тем более о приемах их изготовления.

    Хотя обычный изгиб вытянутого самострела представлен кусочками, встречаются образцы египетских луков из акации, имеющих упругие концы, слегка загнутые внутрь и при отсутствии тетива. В частности, двояковыпуклые луки, запечатленные на «охотничьей таблетке» явно повторяются в скульптурах и рисунках, начиная с 200 и вплоть до 1500 года до н.э. Скорее всего это были простые деревянные изделия.

    Примерно с 1500 года до н.э. начинают развиваться другие разновидности лука. Среди них так называемый «треугольный лук», сконструированный в форме плоского равнобедренного треугольника, стороны которого сходились в области захвата под углом в 120 градусов. Изготовленный по такой схеме простой деревянный луг оказался бы настолько непрочным в точке захвата, что при сильном натяжении он просто сломался бы. Отсюда следует вывод, что луки такого типа обязательно должны были изготовляться из специально укрепленного дерева.

    На рельефах на одной из сторон колесницы, обнаруженной в гробнице фараона Тутмоса IV (1411-1397 годов до н.э.) изображены обе разновидности лука и части лука, который использовали египетские, сирийские или палестинские воины. Концы фрагментов луков обычно слегка загибались назад. Поэтому нет никаких сомнений в том, что к тому периоду большинство используемых луков имели составную конструкцию.

    Для египтян главной проблемой оставался поиск подходящих материалов, из которых можно было изготовить луки. Известно, что они искали эти материалы и старались приобрести их у своих ближайших соседей. Об этом свидетельствует интересный документ обнаруженный в Угарите:

    Пришлите мне кедровое дерево из Ливана Пришлите мне сухожилия диких быков Пришлите мне рога диких козлов

    Пучок бычьих жил

    Высказывалось предположение, что составные египетские луки были только привозными, но на самом деле, встречается изображение мастерской по изготовлению луков, сделанное на основании рисунка, обнаруженного в Гробнице Менхепера в Фивах (XV век до н.э.). Отметим и

    скульптуру на рельефе из гробницы Пуймоя того же самого времени, позволяющую наглядно представить процесс изготовления составных луков.

    Обширную информацию о методике охоты можно получить на основании изображений правителей и их придворных, охотившихся с помощью луков и стрел из своих колесниц.

    Одно из таких известных изображений встречается на крышке деревянного сундука, обнаруженного в Гробнице Тутанхамона, на нем представлен королевский лучник, стоящий в своей колеснице и обернувший вокруг своей поясницы поводья таким образом, чтобы освободить руки, и он мог пользоваться мощным составным луком. Колесница оснащена коробом для стрел и колчанами.

    В самой гробнице обнаружили множество стрел с именем фараона. Хотя анализ луков затруднен, потому что рог или сухожилия превратились в желеобразную субстанцию, все же сохранившиеся остатки позволяют сделать вывод, что речь идет именно о составных заостренных луках, когда-то покрытых чем-то вроде коры березы.

    Если рисунки и рельефы гробницы действительно точны, то тогда оказывается, что Тутанхамон использовал те же самые стрелы с заостренными как у пик головками во время охоты на птиц, львов и страусов. Нижняя половина его левой руки прикрыта кожаной гардой или «нарукавником», что позволяло защититься от ударов тетивы.

    Другой составной лук обнаружили в гробнице Аменхотепа II (1436- 1411 годы до н.э.), великого воина-фараона, который хвастался, что смог натянуть лук, который никто из его солдат не мог использовать по назначению. У лука была центральная часть из твердой древесины, название которой не удалось определить, имевшей основу с двух сторон с приклеенными полосками из рога, он был также покрыт корой березы.

    В обеих гробницах встречаются изображения разных видов охоты от кроликов до львов, которых преследуют с колесниц. Подвиги некоторых королевских охотников тщательно фиксировались. Так на надписи, сделанной в Калху Ашшурнасирпалом II (884-859 годы до н.э.) царь хвастается: «Своим луком и стрелами убил 30 слонов. Я убил 257 диких быков, я убил 370 гигантских львов с помощью своего копья». Тиглатпилесер I (1170-1090 годы до н.э.) заявлял, что убил 4 диких быков, 10 слонов и 920 львов, и всех из них луком и стрелами. Он также заявлял, что убил зверя «дующего носом», возможно, кита или дельфина, когда выстрелил в него со своего корабля Арвад близ сирийского побережья.

    В Центральной Азии между 1000-500 годами до н.э. разработали другую форму составного лука, которой было суждено войти в историю как скифский лук, поскольку именно скифы использовали его чаще других народов. Роджер Ашэм так писал о них в 1544 г.:

    «Народ Скифии известен тем, что из всех других народов отдавал предпочтение и использовал луки. Скифы считали богатым того, кто имел хозяйство, состоявшее из вола, плуга, коровы и собаки, сюда же относили лук и меч. Именно от скорости стрельбы из лука зависело не только выживание человека, но и возможность уцелеть в постоянных военных баталиях».

    По форме лук не отличался большими размерами, имел хорошо загнутые конечности, утопавшие в рукоятке и отогнутые назад по краям или

    «ушам», После падения Ассирийской империи заостренный лук впал в немилость, и тогда скифский лук распространился повсеместно на запад, придя через Персию в Грецию и затем в Италию. Он считался классическим луком, о нем пишет Гомер в «Илиаде» и «Одиссее» и широко разошелся

    благодаря греческим воинам и колонистам. К счастью, сохранились описания его свойств.

    В качестве примера приведем надпись III века, сделанную в Ольвии, в ней говорится: «Я утверждаю, что известный Анаксагор, сын Демагора выстрелил на 282 орга. Принимая «орг» как синоним фатома (сажени), получаем приблизительно 564 ярда или 516 метров. Такой лук во время стрельбы можно увидеть на рисунке, сделанном на основании росписи греческой керамики (рисунок 50).

    Если луки становились более мощными, из них оказывалось все труднее стрелять, и их было так же трудно натянуть. В это время в западной части центральной Азии развилась другая разновидность сложного лука. У данной модели концы «уши» концов лука выпрямлялись и связывались костяными планками. Фактически длинные «уши» действовали как рычаги, равнодействующая более длинная тяга облегчала натягивание тетивы и помогала преодолеть сопротивление рога. Такая форма лука начала доминировать в качестве основного оружия в Центральной Азии, распространившись в Китай на восток, Турцию на западе и Индию на юге.

    На настенной росписи V-VI веков в «гробнице танцующих фигур» в Дунчжоу в Маньчжурии имеются охотничьи сценки, на которых конные всадники со своими луками преследуют тигра и оленя (рисунок 51). Сасанидские серебряные чаши также покрыты выгравированными охотничьими сценками, на них также можно различить данную разновидность лука с длинными угловатыми ушами.

    Приведем и другой пример, в Музее Метрополитен в Нью-Йорке можно увидеть изображение правителя Пероза (457\459-484 н.э.), охотящегося на горных баранов. Фигуры охотника, его лошади и барана, выбитые на горельефе, копыта лошади и рога животного оттенены чернением.

    Народы восточной Европы, постоянно подвергавшиеся вторжениям азиатских кочевников, восприняли от них конструкцию составного лука, бытовавшую в Центральной Азии, на основе которой создали похожие разновидности данного оружия. Первыми в Европе появились гунны, завоевывавшие одно царство за другим. Основную силу их армии составляли быстрые всадники-лучники. Один из вождей, Тан-Гу заметил: «Так все народы, которые умели натягивать лук, объединились в одну семью».

    За гуннами пришли авары, чьи луки были отогнуты вперед, чтобы обеспечить большую дальность полета стрелы, а также усилены с помощью костяных планок. Похожим образом укрепляли и захват. Значительно позже появились мадьяры, использовавшие более длинные и прямые луки. Последнюю разновидность составного лука принесли турки, возглавившие последнюю атаку на христианский мир.


     

    Азиатский составной лук


     

    Турецкий лук, образовался от азиатской разновидности, бытовавшей в Центральной Азии, в результате ее приспособления для конного воина. Его размеры постепенно уменьшались, так что ко времени турецкого вторжения в Малую Азию и восточную Европу он составлял примерно 40-45 дюймов. Чтобы не потерять в дальности, укоротили «уши», теперь захват больше в них не заходил. В результате всех модификаций получился мощный и необычайно упругий короткий лук.

    Турецкие мастера по изготовлению луков достигли наивысшего совершенства в 1451-1566 годах, в правление султанов от Мехмета II до

    Сулеймана Великолепного. В то время как восточные луки быстро совершенствовались, западное огнестрельное оружие практически не улучшалось. Поэтому вплоть до конца XVII века турецкие стрелы практически не уступали по эффективности мушкетным пулям.

    Искусство и мастерство стрельбы из лука возродились при Махмуде II (1808-1839), поощряемый им Мустафа Кани опубликовал в Константинополе в 1847 году «Отрывки из сочинений мастеров стрельбы из лука». Именно из этого подробного описания мы получили некоторые сведения о сложностях производства, а также об использовании луков на среднем и ближнем Востоке. Именно такую форму лука использовали арабы, мчавшиеся вдоль северных берегов Африки в Испанию или персы, совершавшие свои набеги в Индию.

    Турки, арабы и персы внесли свой собственный вклад в теорию и методику конструирования, в целом разработав ее основные принципы. Поэтому довольно сложно отличить арабский лук от турецкого или турецкий от персидского. Обычно у арабских и турецких луков имели меньшие по форме

    «уши», захват не утоплен, как и на изделиях индо-персидского типа. В ненатянутом состоянии «уши» у последнего более загнуты, иногда они даже встречались или пересекались. Очевидно, что внутри каждой национальной группы форма луков отличалась, соответствуя и конкретному климатическому району, и той цели, ради которой изготавливались.

    Одной из первых работ, посвященных мастерству стрельбы из лука, является рукопись, составленная Марди ибн Аль Аль-Тарсуси в сотрудничестве с главным александрийским оружейником для библиотеки Саладина в 1180 году. Марди разделил все луки на цельнодеревянные или несоставные и составные (арабские и персидские), а также провел различие между ручными луками и ножными или арбалетами.

    Отметим и другие источники: мамелюкскую рукопись, написанную Тайбуги аль-Беклемиси аль Юнани около 1368 года, хранящуюся в Британском музее, трактат неизвестного марокканского лучника начала XVI века, в которых содержится почти классификация.

    Подробно описывая бедуинские луки, марокканский автор указывает, что они были цельными или состояли из двух продольно склеенных кусков дерева наб, ширьян или шаухат. В группу цельных он включил луки, которые усиливались роговыми накладками и полосками из сухожилий, вероятно, привязанных к деревянной основе. Настоящий же сложный лук, и этой точки зрения также придерживаются многие современные исследователи, состоял из нескольких частей, где рог и сухожилия приклеивались к дереву. Затем он добавляет интересный комментарий, поясняя те случаи, когда менялось соотношение данных материалов:


     

    В зависимости от различных климатических условий отдавалось предпочтение той или иной конструкции лука. Так в районах, отличавшихся необычайно теплыми или холодными условиями проживания, равно как и в местах слишком сырых и влажных, подходили луки из широких деревянных полос. Для районов умеренного климата, холодных и влажных наиболее пригодными были луки из узких деревянных частей и сухожилий. Их можно было также использовать и в районах, отличавшихся умеренным климатом, скажем, зимой. В районах с холодным и влажным климатом, например в Сирии и Андалусии, самыми подходящими считались луки, в которых преобладали роговые части, а дерево почти не использовалось, тетива была не очень длинной, а клей применялся в ограниченных количествах.

    Анализ данного источника позволяет сделать вывод, что у персидских и турецких луков плечи были короче, чем у арабских. Сложный и последовательный процесс конструирования сложного лука подробно описан Мустафой Кани. Основная часть лука изготавливалась из дерева, выросшего в тени, чаще всего, клена, который в изобилии рос в районе Кастамуни. Роговые полоски вырезались из темного рога карибу или водяного буйвола. Тетиву изготавливали из ахиллесовых сухожилий скота, их высушивали, скоблили и расчесывали на волокна. Затем они пропитывались костяным клеем и наклеивались с задней стороны лука. Некоторые мастера изготавливавшие луки предпочитали рыбий клей, которые изготавливали из голов дунайского осетра.

    Деревянная основа сооружалась из трех частей, соединенных в виде рыбьего хвоста. Как только роговые пластинки приклеивались к внутренней части лука, его постепенно изгибали, пока он не принимал неестественно изогнутую форму, называвшуюся таджир. Во время всего процесса конструкцию тщательно нагревали. Чтобы лук приобрел нужную форму, его изгибали с помощью зазубренного рычага и помещали в самшитовый шаблон.

    Операции считались настолько деликатными, что Тайбуга даже предусматривал, в какое время года следовало осуществлять каждую из них. Так осенью следовало вырезать деревянное основание и приготовить полоски из рога и сухожилия. Зима предназначалась для сборки деревянных частей и накладывания роговых полосок. В начале весны накладывали сухожилия и приступали к формированию кривизны лука, процесс изгиба продолжался все лето. От мастерства создателя зависели сила и надежность лука. Марокканский специалист также подчеркивает содержание влаги в готовом луке. В зависимости от ее количества он делит луки на два основных класса: тимарли, который перед использованием надо было сушить, и обычно покрывавшийся кожей тимарсиз, который можно было использовать сразу же.

    Древние специалисты делят луки на группы в соответствии с их предназначением. Так военный лук был мощным и не обладал большой кривизной, поэтому на нем было легко перетянуть тетиву. Лук, предназначенный для прицельной стрельбы, был длиннее прочих, и на коротком расстоянии выпушенная из него стрела летела почти горизонтально. Самым коротким был кавалерийский лук, предназначенный для стрельбы на расстояниях, где точность не имела особого значения. Применялись и различные тренировочные луки, требовавшие от лучника мускульного напряжения и быстрой реакции. Отметим, что описания специальных охотничьих луков отсутствуют.

    Как персы, так и турки изобрели приспособления, с помощью которых из длинного лука можно было пускать стрелы, сильно натянув тетиву, более короткие стрелы не требовали таких усилий. Это была майджра или миджрат, - палка с желобком, ширина которого примерно вдвое превышала толщину стрелы и оказывалась примерно на три дюйма длиннее нее. Ее соединяли с тетивой лука или с помощью короткой веревки привязывали к пальцу правой руки, чтобы удержать при выстреле, не помешав свободному полету стрелы.

    Короткая стрела удерживалась в щели благодаря силе трения и выстреливалась с увеличенной силой. Тайбуга описал несколько форм миджрата, но основной принцип действия в них был один и тот же – ложная стрела с желобком использовалась для ускорения меньшего по размерам

    «снаряда».

    Возможно, именно лук с таким устройством описан в персидском трактате «Хидаят аль-рами (Наставление для лучника»), который Мухаммед Будхай составил для правителя Бенгалии около 1500 года. Как и в других восточных документах, перевести технические термины и затем пояснить их значение достаточно сложно. Однако, по описанию, которое дает Будхай, нет никакого сомнения, что перед нами именно лук с миджратом. Он описывает его как лук, предназначавшийся для пожилого человека, который больше не мог использовать обычный лук и стрелы, и даже приводит его прозвище - «друг старого человека».

    Примерно то же самое мы читаем в марокканской рукописи: «Для стариков и молодых, в чьих руках нет достаточной силы, чтобы использовать тяжелые луки и длинные стрелы, персы создали разновидность лука со стрелами, называемую хусбан или давдар [происходившие от майджра].

    Аналогичное турецкое приспособление для упрощения стрельбы было устроено иначе. Оно представляло собой желоб примерно шести дюймов в длину, изготовленный из рога, дерева или слоновой кости, иногда его отсрочивали кожей, закрепляя с правой стороны лука. «Желоб» не мешал стрелку натягивать тетиву, направляя полет стрелы.

    Гораздо более широкое распространение получило кольцо для натягивания тетивы, которое стрелок надевал на большой палец. Для натягивания тетивы длинных луков и некоторых национальных разновидностей требовалось приложить значительное усилие, оттянув ее двумя или тремя пальцами или зажав между безымянным и большим пальцами. Еще большая сила и специальная техника захвата тетивы требовалась для стрельбы из короткого и мощного сложного лука. Обычно тетиву оттягивали большим пальцем, который поддерживали еще одним или двумя. Морс называл такой захват монгольской отмычкой. В марокканской рукописи описаны монгольские, персидские, турецкие и греческие захваты.

    Кольцо для большого пальца (перс. kustuban, араб. khaytaab, тур. zih-gir) сильно облегчало эту работу. Его делали из золота, серебра, бронзы, железа, яшмы, халцедона, слоновой кости, рога или кожи. С помощью последнего материала удавалось обеспечить большую точность, поэтому в ряде случаев изготовленные из других материалов кольца для большого пальца покрывались кожей и имели выступающий отворот (kulak). В марокканской рукописи дается следующий совет: «знайте, что лучник, использовавший железный, медный, серебряный или золотой наконечник при прочих равных не превзойдет в стрельбе того, у кого имеется только кожаный щиток для большого пальца».

    Описывая персидских лучников, сэр Джон Чарден писал в сочинении XVII века:

    «На своем большом пальце они носят кольца шириной в дюйм и полдюйма толщиной, которым натягивают тетиву лука. Обычно кольцо изготавливают из рога слоновой кости, или нефрита, то есть разновидности зеленого алебастра. Кольцо правителя сделано из легкой и прочной кости и окрашено в красный и желтый цвета, рассказывают, что оно напоминает яркие перья на голове большой птицы, живущей на острове Цейлон».

    Об отличительных особенностях колец известно немного, их датировка затруднена. Можно только сказать, что ближневосточные и индо- персидские кольца имели с одной стороны расширение, одна из сторон расширялась, чтобы прикрыть кончик пальца (рисунок57). Изготовленные из жадеита и украшенные драгоценными камнями кольца имели только декоративное значение. Так на портрете Селима Пьяницы, хранящемся в

    Портретной галерее дворца Топкапа, он изображен как раз с таким кольцом на правой руке. Хороший лучник всегда носил свое кольцо в специальной коробочке, прикрепленной к поясу. Отметим еще гоша-гир (gosha-gir) - любопытное приспособление, которое использовалось для распрямления покоробленных концов лука.

    Кроме различных способов натяжения тетивы, существовала не менее сложная техника фиксации и отпускания стрелы при выстреле. Не случайно Марди перечисляет не менее пятнадцати основных и шести дополнительных приемов. Отметим специальные приемы, предназначенные отдельно для конных лучников, стоявших неподвижно или стрелявших на скаку, из укрытия или из-под щита, державших одновременно щит и саблю, стрелявших двумя стрелами и т.д. Один из марокканских авторов дает следующие советы по поводу того, как следует отстреливать львов:

    «Не следует пытаться стрелять во львов иначе как верхом на хорошо выезженном коне, обученном движению как вперед, так и назад. Его хвост следует тщательно причесать или, что было бы гораздо лучше, сбрить, чтобы лев не мог вонзить в него лапы. Если лев нападет на вас, бросьте ему плащ или часть одежды. Пока он займется «добычей», вы сможете отъехать от него на безопасное расстояние, впрочем, это уже будет зависеть от скорости вашего животного.

    Затем обернитесь и выпустите стрелу. Если лев снова набросится на вас, убегайте от него зигзагами. Тогда ему будет сложнее догнать вас. Если же лев начнет отставать, подпустите его примерно на расстояние в семьдесят локтей и стреляйте снова. Если лев попытается в третий раз наброситься на вас, продолжайте убегать от него зигзагами до тех пор, пока он не устанет и не выбьется из сил. Тогда, наконец, вы сможете приблизиться к нему на максимально безопасное расстояние, что зависит от того, насколько он вымотался, и выстрелить. Но и в этом случае вам следует держаться настороже, пока вы не поразите льва стрелами.

    Некоторые утверждают, что лев не бросится на охотника до тех пор, пока его хвост остается поднятым. Но как только он опускает хвост, так нападает.

    Некоторые полагают, что в том случае, если животное разъярится и соберется напасть, на льва следует набросить сплетенный из волос и пропитанный смолой сеть или аркан. Пытаясь освободить лапы, он еще больше запутается. Тогда и нужно выстрелить, и да пошлет Господь вам удачу».

    Персидские и арабские лучники предпочитали стрелять в заднюю часть животного (рисунок52), достигая нужного результата после продолжительных упражнений. Одна из методик, связанная с охотой на льва, предполагала, что следовало гарцевать на лошади по мягкой почве, быстро выпуская стрелы в оставленные животным следы. Так обозначали действия льва, рыскающего в поисках охотника.

    Приведем рекомендацию марокканца по отстрелу птиц в область

    крыла:


     

    «Есть быстро летящие и медленно летящие птицы. Попасть в

    быстро летящих птиц, таких как голуби и ласточки, можно только случайно. Поэтому нечего и разрабатывать особую методику. Иначе обстоит дело с медленно перемещающимися птицами с вытянутыми крыльями, такими как аисты, орлы, грифы и тому подобные. Здесь существуют известные приемы стрельбы, освоить которые можно благодаря специальной тренировке.

    Они заключаются в следующем. Возьмите два самых длинных шеста, какие удастся найти, вбейте их в землю примерно на расстоянии в двадцать локтей. Протяните между ними веревку и прикрепите к ней плоский предмет примерно в величину птицы. Это и будет ваша мишень. Сядьте на лошадь и пустите ее между шестами, держа наготове лук. Лучше всего выпустить стрелу, находясь прямо под мишенью, чтобы движения лошади не мешали вам. Научившись прицеливаться и попадать в мишень на тихом ходу лошади. Постепенно ускоряйте ее бег, чтобы научиться попадать в цель с бегущей лошади.

    Когда вы научитесь попадать в неподвижную мишень первым выстрелом с бегущей лошади, можете переходить к охоте на летящую птицу, поскольку освоенная вами методика позволяет стрелять, когда всадник перемещается, а мишень неподвижна. Соответственно на охоте, при стрельбе в летящую птицу все происходит наоборот: лучник неподвижен, а мишень движется.

    Если у вас нет лошади, проделывайте все упражнения бегом, если вам не нравится бегать, то для достижения намеченного, переходите сразу к стрельбе в летящую птицу, пока вам не удастся добиться нужного результата. Теперь несколько советов, как этого лучше достичь. Если речь идет об аисте, орле или грифе, то есть птицах, вытягивающих крылья при полете, то цельтесь в верхнюю часть клюва, быстро натягивайте лук и, не мешкая, стреляйте.

    Если речь идет о птицах, крылья которых обычно не вытянуты или о птицах, которые не отличаются быстротой перемещения (скажем, о журавле, цапле или вороне), то направляйте лук в то место, которое находится в одном локте от его клюва. Затем быстро и, не мешкая, спускайте тетиву. И даже тогда не дадим никаких гарантий в том, что вам удастся попасть в нее, поскольку выпущенная стрела может попасть в крыло.

    Птиц и мелкую дичь удавалось сбить с помощью маджры. Иногда пользовались небольшим цилиндрическим удлинителем, прикрепленным к головке стрелы.

    Во время охоты на летящие стаи небольших птиц использовалась другая методика, основанная на применении «виляющей стрелы». Обычно такие стрелы не имели оперения, а на головке у них делалась небольшая зарубка. Вскоре после выстрела такая стрела начинала вращаться, продолжая лететь в сторону цели.

    Синдские лучники из Индии применяли этот метод по-своему. Держа лук горизонтально, они устанавливали стрелу под таким углом, чтобы она начала вращаться сразу же после выстрела. Арабы считали такой способ стрельбы неудобным, о чем можно прочитать в уже упоминавшейся нами марокканской рукописи: «Не следует употреблять в пищу птиц, убитых таким образом, поскольку их фактически забивают до смерти. Однако те, что были поражены головкой стрелы и убиты с благословения Господа, можно есть».

    Появляясь перед публикой, турецкие, персидские и русские верховые охотники всегда привлекали всеобщее внимание. С левой стороны у них свисал саадак - футляр для лука и сабля, с другой – колчан. В саадак обычно входила половина лука, как и цилиндрический или прямоугольной формы колчан он отделывался кожей или расшитой золотом парчой. Иногда саадачный прибор украшался бронзовой, серебряной или золотой отделкой.

    В качестве превосходного образца можно отметить посеребренный и позолоченный футляр Георгия Уджлаки, датированный 1627 годом, хранящийся в баденском краеведческом музее в Карлсруэ. Богато орнаментированные колчаны можно увидеть и на персидских рисунках XIV-XVI

    веков, среди них и изображение хвоста снежного леопарда, который иногда сплетается с выступающими головками стрел. У колчанов часто имелся наружный карман, явно предназначенный для особых стрел или удлинительных приспособлений.

    Достигшие необычайной точности в стрельбе из луков турки не переставали удивлять европейских путешественников. Так фламандский дипломат де Басбек, с 1554 по 1562 годы служивший послом в Константинополе, дает следующее описание в своих воспоминаниях:

    «Турки считаются искусными мастерами в стрельбе из лука. Они начинают обучение в возрасте семи-восьми лет и продолжают его до восемнадцати или двадцати лет, постепенно увеличивая силу своего оружия, и достигают такого совершенства, что могут поразить даже мельчайшую цель своими стрелами. Их луки не намного мощнее, чем наши, но, несмотря на небольшой размер, они чрезвычайно упруги, что объясняется тем, что они изготовлены из дерева, склеенного с бычьим рогом и обмотаны проклеенными сухожилиями и льняной веревкой.

    Такие луки не отличаются большой мощностью и используются для охоты. Тренированные турки легко натягивают их, доставая концом стрелы до своего уха. Заметим, что так может натянуть лук только человек, обладающий соответствующей силой… Точно направив свою стрелу, турки способны попасть человеку в глаз или в любую другую часть его тела. Там, где они упражняются в стрельбе, вы можете увидеть, как они искусно это делают, пять из шести стрел попадают точно в яблочко (по размерам оно не больше доллара), причем, даже не пробивая и не повреждая его, а точно вонзаясь в цель.


     

    Одним из величайших достижений турок была стрельба по летящей или удаленной мишени. Соревнования по стрельбе проходили на площади, находившейся в окрестностях Константинополя, под названием ОК Мейдан («Площадь стрел»). Имена победителей увековечивались на надписях на каменных столбах. Дистанция для стрельбы обычно измерялась в гез, приблизительно равном длине турецкой стрелы, в среднем, составлявшем 25 дюймов (около 60 см). Именно здесь в 1798 году, используя специальные стрелы и с помощью siper султан Селим III (как говорится в записях) смог выпустить стрелу на 972 ярда. Свидетелем стал английский посол сэр Роберт Эйнсли.

    Традиционно лучники стреляли на 600-800 ярдов. Конечно, известная доля вымысла в подобных охотничьих рассказах существует. Очевидно одно, существует и некоторые достоверные источники, в 1794 году секретарь турецкого посольства в Лондоне, который заявлял, что сделал всего лишь хороший выстрел, достиг дистанции в 482 ярда. Очевидцами его выстрела оказались свидетели, которым можно было доверять. Руководивший серией опытов с турецкими луками сэр Ральф Пейн-Гэлуэй добился результата в 421 ярд.1

    Следя за такими «выступлениями» и имитируя действия профессионалов, многие добивались сходных результатов, неудивительно, что во многих восточных европейских странах, особенно тех, которые контактировали с турецкими воинами, таких как Австрия, Германия, Венгрия и


     


     

    image

    1 Сравним приведенные данные с современными. В 1967 году американский лучник Генри Дрейк выстрелил на 852 ярда из ручного лука. Год назад, используя ножной лук, из положения лежа на спине, он добился результата в 1, 071 ярд.

    Польша население восприняло турецкий стиль стрельбы из лука и использования стрел.

    На гравюре Леонарда Бека, изображен император Максимилиан I верхом на лошади, стреляющий из составного турецкого лука (рисунок 53). Альбрехт Дюрер изобразил различные составные лук на своих гравюрах на дереве «Мученичество святого Себастьяна», «Четыре всадника Апокалипсиса» и «Святой Михаил, сражающийся с драконом» (ок.1500 г.).

    На рисунке «Геракл и стимфалийские птицы», хранящемся в Немецком национальном музее в Нюрнберге, выполненном в то же время, изображен лучник, натягивающий мощный составной лук, представлен и его турецкий футляр для лука. Известен не только изобразительный, но и письменный источник. Олаф Магнус, автор «Истории готов, шведов и вандалов» (1555) изображает лучников (некоторые из них на лыжах), охотящихся на различных животных, скорее всего с составными луками.

    В Италию и Испанию составные луки вполне могли занести арабы, совершавшие свои захватнические набеги вдоль северных берегов Африки.2 На итальянской картине «Чудо быка» из церкви Сан-Анджело из Вико Д’Абате близ Флоренции изображен охотник с составным луком. Считалось, что лучшими в Европе стрелками из составных луков были венецианцы.

    Полное и достаточно детальное представление об их устройстве и снаряжении для стрельбы дает картина Витторе Карпаччо, выполненная в 1493 году и хранящаяся в Академии. В Музее Клюни в Париже находится охотничий лук, крылья которого выполнены из рога, вставленного в металлический захват и украшенного серебряными накладками. Скорее всего, он изготовлен западноевропейским мастером XVII века и является одной из последних попыток превзойти лучшие образцы азиатских луков.


     

    Китайский лук


     

    Азиатский лук достиг максимального и воистину гигантского размера, когда начал распространяться на Дальний Восток и появился в Монголии, Манчжурии и Китае. С глубокой древности и до наших дней лук считался в этом районе одним из основных орудий охоты. В китайских книгах, составленных на основе рукописей XI века, содержится огромный объем информации об истории создании и конструкции луков. Правда, многие из книг противоречат друг другу или сообщают заведомо неверные сведения.

    Все источники сходятся в том, что, например, деревянный лук изобрел император Хуан Ди примерно в 2698 году до н.э. или тот император, который сменил Хуан Ди на троне. С помощью археологических находок удалось подтвердить, что лук использовался уже, по крайней мере, во времена Бронзового века династии Шан (1550-1025 гг. до н.э.), скорее всего, он был составным.

    В описях китайских гарнизонов от 264-330 годов н.э. «роговой лук» упоминается как семейное оружие. На настенных росписях гробниц периода Хань V-VIII веков н.э. содержатся многочисленные изображения конных всадников, охотящихся на птиц и животных. Типичный китайский лук средних Веков и современного времени с длинными жесткими «ушами» и выступающими упорами для тетивы появляется на памятниках VIII - X веков н.э.


     


     

    image

    2 Описи Арсенала семьи ГонзагаЮ находившегося в Мантуе 1542 и 1543 годов включают несколько турецких луков и колчанов.

    Китайский составной лук считался одним из самых больших в своей группе. Обычно он состоял из бамбукового основания, внутренняя часть усиливалась кусочками рога, задняя покрывалась сухожилиями, отделывалась лаковым покрытием и серебряной нитью. Длинные «уши» лука обычно изготавливались из тутового дерева. Существовала и своя методика подготовки деревянных частей. Бамбук обычно срубали зимой, поскольку весной и летом он подвергался риску гниения или повреждения насекомыми, рог смягчался и готовился к использованию весной, тетива приводилась в нужное состояние летом, все материалы обрабатывались и собирались вместе летом.


     

    года:

    Вот как об этом пишет Сун Инь Син в книге «Тянь Гун гай-ву» 1637


     

    Изготовление лука начинается с заготовки ровной бамбуковой

    планки. … Приготовленная бамбуковая планка должна быть узкой в середине с относительно широкими концами примерно в два локтя длиной. На одну сторону приклеивали роговую пластинку, другую просто покрывали слоем клея, затем все изделие усиливали, оборачивая вокруг него жилы. Роговая пластина состояла из соединенных вместе зубчатых концов двух кусков бычьего рога.

    Заметим, что северные варвары не имели таких длинных рогов животного, поэтому им приходилось использовать четыре, а не два куска рога барана, соединенных вместе и образующих роговую пластинку. Изготовители луков из провинции Гуандунь используют как рога водяного буйвола, так и желтого скота.

    Роговая пластинка лука укреплялась с помощью плотно обмотанных и проклеенных бычьих жил, а затем обклеивалась корой березы, ценимой за свою гибкость и мягкость, создавая особое ощущение теплоты при прикосновении к луку. Березовое дерево (betula japonica) известное в Китае как хуа, растет в огромном количестве в северных и западных провинциях. Кора обычно использовалась не только для покрытия захватов лука, древкового оружия и рукояток ножей. Их тонких и прочных стволов делались внутренние части ножен сабель и ножей.

    Для изготовления лука берут прямоугольные жилы из бычьего хребта, весом примерно тридцать унций. После забивания быка жилы сначала высушивали на солнце, затем размягчали в воде, и, наконец, разделяли на ровные волокна. Северные варвары обычно сплетали тетиву лука из сухожилий, поскольку испытывали явный недостаток в шелковых нитях. Известно, что в Китае шелковые нити использовались для защиты и усиления основания луков. Из шелковых нитей плели и тетивы для луков.

    Обычно клей изготавливали из рыбьих пузырей и кишок. Лучшие мастера по варке встречались в округе Нинго (современная провинция Аньгуй). В Шэньяне, где из Восточного моря вылавливали рыбу Seiaena schlegeli, из ее пузырей готовили клей, не уступавший по прочности металлу.

    Северные варвары также производили клей, вываривая пузыри морских рыб. Такой клей не уступал китайскому, хотя и имел свои отличительные особенности. Перед началом работы надо собрать все необходимые компоненты, ибо нехватка хотя бы одного из них помешает изготовить хороший лук.

    Только что изготовленный лук представлял собой практически заготовку, поэтому он помещался на стропила или на полку, находившуюся в комнате, где он постепенно высушивался с помощью постоянного огня, разводившегося на полу. Период сушки продолжался от десяти дней до двух

    месяцев. Окончательно просушенный лук выносился из комнаты, сначала полировался, затем усиливался с помощью воловьих сухожилий, клея и китайского лака для дерева. Так постепенно получали изделия наилучшего качества.

    Для изготовления тетивы лучше брать шелковые нити, получавшиеся от гусениц, питавшихся листьями терновника, поскольку они считаются более прочными и жесткими по сравнению с теми, что получались от гусениц, питавшихся листьями тутового дерева. Чтобы изготовить тетиву, основу, состоявшую не менее чем из тридцати шелковых нитей, плотно обматывали несколькими слоями шелковой нити. Тетиву бережно складывали, если она не натягивалась на лук.

    Когда-то северные варвары для изготовления разной тетивы для луков, использовали воловьи сухожилия, которые легко повреждались от влаги и тумана. Именно поэтому они предпочитали не сражаться с Китаем во время сезона дождей. Сегодня и северные варвары широко используют шелковые тетивы для луков. Иногда тетиву покрывали желтым воском, хотя особой необходимости в том не было.

    Находившаяся с каждого конца выемка для закрепления тетивы покрывалась куском толстой воловьей кожи или мягким деревом. Такое покрытие называлось подушкой, и оно служило тем же целям, что и колышки на лютне. Когда тетиву отпускали при выстреле, и она резко возвращалась на исходную позицию, места ее крепления подвергались огромной нагрузке. Если бы на луке не было мягкой подушки, он мог бы просто сломаться, не выдержав удара.

    В некоторых книгах содержатся и более подробные инструкции по изготовлению луков. Так Чжоу Ли устанавливает пять типов лука, упоминая о семи разновидностях дерева, применявшихся для их изготовления. Он также рекомендует, как следовало выбирать рог, по цвету устанавливая его свойства, описывает лучшие сухожилия. Кроме того, он приводит описания луков, предназначавшихся для различных целей. Так, луки цзя гун и соу гун предназначались для стрельбы по мишеням, птицам и зверям.

    Охотничьи луки следовало украшать зелеными лентами. Излюбленным цветом для лаковых покрытий оставался красный, хотя иногда его использование считали отличительным признаком императорских луков. Не считая разнообразия типов и качества изготовления луков, их различие определялось и индивидуальными особенностями. В частности, сила натяжения тетивы ориентировалась на физические возможности конкретного лучника (рисунок 56). В каталогах луки распределялись по силе натяжения в

    «катти». Луки в 60, 100 120 единиц соответственно (считались мощными), а в

    160 (предназначались для охоты на тигров), боевые луки также распределялись по силе в 70, 80, 90 и 100 фунтов, а самый мощный китайский имел силу натяжения в 200 фунтов.

    По старым книгам трудно точно определить, как на самом деле выглядели китайские луки. Поэтому выскажем следующее предположение: отличительными особенностями китайских луков были огромные, остроугольные деревянные концы или «уши» конечностей с выступающими костяными наконечниками. Некоторые «уши» покрывались шагреневой кожей. Большинство китайских луков имели длину от 12 см до 2 м.

    С.Поуп так описывает китайский лук, полученный из провинции

    Шаньси:


     

    Внутренняя часть изготовлена из китового уса или рога водяного

    буйвола, по краям имелись накладки из какого-то желтого металла. Рукоятка

    отделана шагренью, кожей акулы. «Уши» или концы сделаны из дерева, скорее всего березы. На концах вставки из рога буйвола. Тетива шелковая, заканчивается с каждого конца длинной петлей. Узел петли был тщательно выделан и защищал тетиву от соскакивания с зарубки в то время, когда тетиву натягивали, и гасил ее вибрацию после выстрела. Описанный нами лук был в 74 дюйма (187 см) длиной, весил около 2 кг, обладая силой натяжения в 30 фунтов (15 кг), когда его натягивали на 28 дюймов (70 см). Стрела летела на расстояние около 100 метров.

    Как и в других восточных культурах, в древнем Китае для успешной существовали детально разработанные правила для стрельбы из лука:

    Правило для глаз: никогда не смотри на кольцо для большого

    пальца.


     

    Правила для рук: вытяните левую руку вперед, как будто вы

    отталкиваетесь от препятствия, а заднюю так, как будто пытаетесь удержать тигра за хвост.

    Правила для тела: не напрягайте лицо, не наклоняйте голову, не выпячивайте вперед грудь, не горбите спину.

    Китайцы использовали монгольский способ спуска тетивы, но их кольца для большого пальца отличались своим устройством от тех, что использовались в Персии, Турции и Индии. Они назывались цюэ ши или бань цзи, то есть регуляторы для пальцев) и изготавливались из слоновой кости, нефрита, халцедона и рога. Нет свидетельств, подтверждающих использование металла.

    Большинство сохранившихся экземпляров цилиндрической формы с одним концом с выступом на одном конце и выемкой да другом. Некоторые в форме D и похожи на ассирийскую разновидность, более раннее образцы напоминает те, что бытовали на Среднем Востоке. В Британском музее находится кольцо для большого пальца из зеленого нефрита, восходящее к образцам IV-III веков. Оно сходно с турецкими образцами и отличается от них тем, что покрыто архаичным узором, кроме того, в узкой части имеется узкий выступ.

    Большинство изделий кажутся слишком маленькими и, скорее всего, не предназначались для практического использования, а носились в качестве декоративных элементов или амулетов (прежде всего речь идет об украшенных резьбой экземплярах резных образцах). Выскажем также предположение, что некоторые входили в состав церемониальных предметов. Среди них и набор императорских колец, хранящийся в Британском музее, куда входит и кольцо для пальца большой руки.

    Очевидно, что кольца особенно ценились во времена ханьской династии, они вырезались из зеленоватого нефрита, украшенного красными прожилками и зелеными полосками. Красновато-коричневые кольца, которые находили в гробницах воинов, являлись амулетами для защиты от злых духов.

    В некоторых древних рукописях, посвященных оружию, также упоминаются кольца из красного шнура (шэ или та), надевавшиеся на три средних пальца левой руки. Использовались также и кожаные напальчники. Китайские футляры для луков аналогичны традиционным восточным образцам: лук входил в них до половины, как и колчаны, они украшались узорами.


     

    Японские луки

    Японская культура издревле развивалась под сильным китайским влиянием. Интенсивные культурные и торговые связи между двумя странами начали развиваться уже с периода танской династии (618-906 годы н.э.), принесшей в страну мир и процветание и не могли не затронуть конструкцию различных видов вооружения. Так, у древних японских мечей обнаруживается явное сходство с изделиями из северного Китая и Кореи. В стихотворении японской императрицы Суико (593-629 гг. н.э.) восхвалялись «украшения из провинции Хэга, что касается сабель, то лучшими были добрые лезвия из Куре [Китая]!». В японском фольклоре сохранились многочисленные сюжеты о подвигах китайских лучников. Они сбивали гусей, летевших выше облаков, прицеливаясь только на крик птицы.

    Большая часть древних японских составных луков по конструкции аналогичны китайским образцам. В Императорской сокровищнице в Токио находится пара огромных серебряных литавр, датированных 8 марта 767 года и покрытых гравированными изображениями конных лучников, охотящихся на кабана и оленя. Они используют составные луки с длинными «ушами» явно азиатского типа.

    В некоторых собраниях примерно от того же времени сохранилось несколько цельных длинных прямых луков, изготовленных из дерева катальпа или цуки. На некоторых луках сохранились следы обвязки. В 764 году в хранилище находилось порядка сотни луков, изготовленных из бересклета и других пород дерева.

    По мере ослабления влияния династии Тан японцы стали стремиться к проявлению собственной самобытности в изготовлении практически всех собственных продуктов, пока, наконец, не сосредоточились на развитии длинных тонких луков, изготавливавшихся из бамбука. Монгольское вторжение 1274-1281 годов привело к появлению более мощных и более коротких составных луков, бытовавших на континенте, и в последующее время японцы продолжили изготовлять луки указанного типа.

    Обучение стрельбе из лука считалось обязательной частью образования представителя знати, прежде всего, тренировали навыки стрельбы с движущейся лошади. Даже после распространения ручного огнестрельного оружия лук продолжал рассматриваться как главное оружие охоты и воспринимался в качестве такого вплоть до второй половины XIX века.

    Японские луки мало различались по длине, но по конструкции их можно разделить на пять основных групп:

    Маруки - плоские деревянные луки. Сигэтоюми - луки, обмотанные ротангом. Банкиу - луки караульных.

    Ханкиу - укороченные луки.

    Хокоюми – луки для стрельбы дротиками.

    Первые две разновидности считаются типично японскими, по форме они длинные и изящные, от 7 до 9 футов (от 2 до 2,7 м) в длину (рисунок 58). Обычно их ширина доходила до одного дюйма, имели круглое сечение по всей длине и почти не украшались. Сигэтоюми или составные луки изготовлялись из планок каких-либо лиственных деревьев, (тутового дерева, сумаха или вишни), укрепленных полосками бамбука, причем кора образовывала внешнюю сторону. Такой трехслойный лук укреплялся обмоткой из колец ротанга. Как и меч лук имел собственное имя и являлся предметом специального культа.

    При натяжении тетивы лук приобретал небольшую кривизну. К отличительным особенностям именно японского лука можно также отнести

    положение захвата, который размещался не посередине, а примерно на трети длины лука снизу, приспосабливаясь таким образом к низкорослому японскому лучнику, который стрелял со спины лошади или с коленей. Над захватом располагалось одно из ратанговых колец (нигири), использовавшееся как прицельное приспособление.

    Лук банкуи был примерно вдвое меньшего размера и использовался прежде всего, для стрельбы со спины лошади. К этой же группе относились ханкуи или церемониальные луки для караула, в основном имевшие декоративное, а не практическое применение.

    Самым сложным по устройству был хокоюми, представлявший собой усовершенствованный вариант древнего китайского составного лука. Нередко он усиливался металлическими пластинами. Из него стреляли небольшими дротиками (юмияри) длиной примерно 3-4 дюйма. Чтобы при выстреле тетива не соскакивала, на концах делались специальные выемки с роговыми накладками.

    Поскольку длинные луки легко натягивались до уха, что соответствовало японской традиции, японские стрелы были гораздо длиннее европейских, и имели крупные наконечники, внешне мало отличавшиеся от наконечников дротиков.

    Наверное, известная толика истины содержится в историях о великане- лучнике Тамитомо (1139-1170), который использовал лук длиной в 8 футов и 9 дюймов (более 2,5 м). Рассказывают, что в частности, что он затонул, когда погрузился в маленькую лодку всего лишь с одной тяжелой стрелой. Изготавливавшиеся из металла японские наконечники для стрел (янонэ) отличались невероятным разнообразием форм и размеров (рисунок 59), и все же их можно объединить в четыре основные класса:

    Тогари-я - в данном классе головок для стрел отмечается широкое разнообразие форм от длинных заостренных пикообразных головок до широких, плоских в виде сердечек. Большинство из них покрывались резьбой.

    Янаги-ха - самая распространенная форма головок для стрел, грубая копия листа ивы, формы и пропорции существенно различались, длина варьировалась от 3\4 дюйма до 2, 5 дюймов.

    Каримата - головка, похожая на европейский тип с вилообразными остро заточенными зубцами. Ширина колебалась от 1 до 6 дюймов.

    Ватакуси - ланцетовидная головка с обратными зубцами. Дословный перевод названия «разрывающая плоть», ибо данная головка могла нанести тяжелую рану.

    Внутри перечисленных четырех типов имелось множество вариантов, имевших свои собственные названия. Так среди тогари отмечается головка для стрелы, называвшаяся ринзецу (драконий язык). Отметим также омодаке (водяной подорожник), наносивший сильные увечья. Большие головки для стрел покрывались изысканными узорами и стихотворными строками. Очевидно, что они предназначались в качестве подношений.

    Мы не описываем кабура-я - деревянные стрелы с утолщенной головкой с отверстиями, издававшими в полете свист, поскольку они не использовались для охоты. Вместе с тем обратим внимание на кибоко - расплющенную деревянную головку, применявшуюся в охоте на собак (инуои)

    – отвратительном развлечении, введенном в XII веке императором Тоба. Во время охоты собаку выпускали внутрь огороженной площадки, где она становилась мишенью для конных охотников, перемещавшихся по периметру.

    Чтобы разместить столь разнообразные виды стрел, разработали огромное количество разновидностей колчанов, многие из них отличались

    изящной отделкой и предназначались для чиновников, стражей и парадов. Колчанов для охоты (кари-йебира) представлял собой сплетенный из тонкого бамбука короб, набитый стрелами. Для большей прочности бамбуковую основу обшивали деревянными планками. Еще один тип охотничьего колчана, представленный на многочисленных портретах охотников, - уцобу - цилиндрической формы короб, покрытый снаружи мехом или кожей с отверстием спереди в нижней части. Одна из самых коротких разновидностей японского лука изготавливалась из кости кита оказывалась всего лишь в 2-3 фута длиной, часто его переносили в открытом покрытом лаком футляре риманку и вместе со стрелами.

    Отметим, что японские приемы стрельбы из лука сильно отличались от китайских. Лук надо было держать легко, «как будто боясь разбить воображаемое яйцо», так что после выстрела раскачивался, и тетива могла достаточно сильно ударить левую руку с задней стороны.

    Стремясь обеспечить деликатное управление луком, поиски идеальной стрельбы японским лучником отражались и в указаниях, где говорилось следующее: «Лук никогда не должен знать, когда будет выпущена стрела, … сам же лучник не должен знать, когда вылетит стрела… такой выстрел, как считают, вызывает только долгий звук за собой… стрела перемещается так же легко, как дыхание, и действительно кажется живой».

    Японцы использовали и монгольскую методику выпуска стрелы, когда кольцо для большого пальца замещалось разновидностью рукавицы для стрельбы (югакэ) с подбитым и рифленым большим пальцем. Для более официальных случаев использовали специальные нарукавники (юготэ) и доспехи для груди (томо). Несмотря на свою большую величину, длинные японские луки не могут сравниться по мощности с более короткими составными луками, ибо из них не удавалось выстрелить более чем на 200 ярдов.


     

    Луки в Британии


     

    Одной из причин, возможно, самой значимой, повлиявшей на развитие сложных луков среди кочевых племен Азии оказалось недостаточно количество дерева, которое можно было бы использовать для изготовления цельнодеревянных луков. Той же причиной можно объяснить предпочтение имевшихся в изобилии рога и сухожилий, применявшихся для производства составных конструкций.

    В Европе благодаря иным природным условиям предпочтение стали отдавать деревянному луку. Обычно размер лука составлял от 4 до 7 футов, меньшие по размеру изделия встречались редко. По всей западной Европе ситуация практически не менялась на протяжении сотен лет. Простой деревянный лук оставался самым распространенным оружием вплоть до конца Средних Веков, когда в Британии были изготовлены лучшие экземпляры.

    Назовем наиболее интересные находки. Обнаруженный в торфяном болоте близ Кембриджа в Англии тисовый лук около пяти футов длиной датируется примерно 1130 годом до н.э. Хотя задняя часть расплющена, остальная поверхность сохранилась, и на ней видны следы обвязки. Похороненный вместе со своим владельцем в Чейсле на острове Уайт саксонский лук имеет такую же длину и простую конструкцию.

    В 1188 году Геральд Кембрийский описывал луки уэлльских лучников: «они изготовлены не из рога, слоновой кости или тиса, а из дикого не

    обработанного, но прочного вяза. Из него можно выстрелить на значительное расстояние, а на близком расстоянии нанести серьезное увечье».

    В современный рисунок уэльского лучника была вставлена поздняя, относящаяся к концу XIII века, копия договора 1267 года между Генрихом III Английским и принцем Левлином. Он держит в руках относительно короткий лук, что вполне можно приписать воображению художника, задняя часть которого покрыта выпуклостями или узлами.

    Первое описание длинного английского лука встречаем в 1297 году. В описании убийства Симона Скеффингтонского говорится, что он был изготовлен из тиса, имел длину 10 футов, в самой широкой части составлял 6 дюймов в охвате и примерно один дюйм в узкой.

    В «Иллюстрированной Библии» Холкема примерно 1330 года и книге Уолтера де Мильмета «De nobilitatibus sapientiis et prudentiis regum» (1326-1327) представлено несколько изображений таких луков, все они отличаются отсутствием отделки и наличием узлов (рисунок 60).

    В издании XVII века «Академия Оружия» Рендл Холм называет такие узлы «гарантийными», «они изготавливались специально, чтобы укрепить лук». Отметим и конного королевского охотника, изображенного на миниатюре в рукописном «Апокалипсисе» XIII века, хранящемся в Бодлеанской библиотеке, он держит точно такой же грубый резной лук примерно четырех футов длиной с такими же узлами, как и те, что изображены на упоминавшихся выше иллюстрациях.

    Однако длинный лук оказался не единственной разновидностью, использовавшейся в саксонские и нормандские времена, более короткие луки также ценились, особенно охотниками. В саксонских рукописях часто встречаются изображения луков, если верить схематичным изображениям художников, то самым распространенным среди них был размер примерно в 4 фута в длину. Конечно, конным охотникам было неудобно использовать длинные луки во время скачки по неровной местности.

    Отметим, что, как правило, такие короткие луки были цельнодеревянными, известный нам сарацинский составной лук, видимо, входил в арсенал состоятельного человека. На изображении Христа в Кантерберийской псалтыри XII века он изображен с оружием, которое, с большей степенью вероятности, можно определить как составной лук. Такие луки нередко указываются в описях XIV века. Именно данную разновидность лука, изготовленную из китового уса, упоминает и Джон Мармадьюк, губернатор шотландского города Перта в 1311 году.

    Тем не менее в первых трактатах, посвященных охоте, например в уже упоминавшейся нами книге Г.Феба, приводятся иные сведения о длине лука, составлявшей, по его мнению, от 20 до 22 пядей. Переводя в современную систему мер длины, получим от 5 до 6 футов (1,2-2м), то есть размеры длинного лука. Давая советы охотникам, Феб прямо указывает, что между луком и тетивой существовал промежуток в целую ладонь и еще два пальца шириной. Такое расстояние именуется фистулой лука.

    Что же касается стрелы, то она должна была составлять в длину полную руку, то есть 2,5-3 фута с бороздками, шедшими параллельно к выемке на конце стрелы. Полагают, что ее следовало держать между указательным и средним пальцами, помогая третьим пальцем натягивать тетиву. Такая форма натяжения или освобождения классифицируется Морсом как средиземноморский выпуск.

    Большинство наставлений для стрельбы относились к охоте, которая предполагала преследование дичи с помощью собак и конных

    лесников, направлявших ее к тому месту, где стояли спрятавшиеся пешие охотники. Лучникам рекомендовалось использовались слабые луки, которые можно было большую часть времени держать полунатянутыми. Вооруженному всаднику также рекомендовали использовать слабый лук, в основном потому, что оказывалось сложно управлять одновременно луком и лошадью.

    Только пешему лучнику, собиравшемуся бить птицу влет, советовали применять сильный лук, «поскольку ему приходилось прицеливаться с большего расстояния, ибо он стрелял в летящую цель, следовательно, ему приходилось натягивать лук на всю длину своей руки, так что он не имел возможности удержать натянутый лук и должен был стрелять, едва успев прицелиться».

    Похожие указания находим и у Г. Феба, его описание стрелы оказывается более подробным и особенно интересным, поскольку он обрисовывает величину охотничьей стрелы, известной как «широкая головка»:

    «деревянная стрела длиной восемь ладоней, считая от выемки на конце стрелы до головки с шипами четырех пальцев в ширину и пяти пальцев в длину. Ее следовало хорошенько уравновесить и отточить зубцы». В заключение главы Гастон Феб советует своим читателям: «Я не слишком разбираюсь в луках. Тот, кто хочет побольше узнать о них, должен отправляться в Англию, где находятся настоящие мастера».

    Эти слова были написаны в конце XV века и отражают восхищение, французских солдат и охотников искусными английскими стрелками из лука. С начала XIV века в руках английских и уэльских солдат длинные луки превратились в самое неотразимое оружие. Хотя по устройству и конструкции он мало отличался от лука периода неолита, после суровых тренировок, через которые проходил любой англичанин с детских лет, он превращался в поистине неотразимое оружие.

    Полагают, что расцвет длинных луков в конце XII века обязан именно успехам уэльских лучников. Геральд Камбрийский пишет, что во время осады замка Абергавенни в 1181 году стрелы уэльсских лучников пробивали набедренник всадника, седло и убивали находившуюся под ним лошадь. Вначале английская армия попыталась противостоять столь мощному искусству стрельбы с помощью арбалетов, однако тот неожиданно потерял свои позиции в XIII веке и перестал быть таким популярным. К концу XIV века англичане отдали свои предпочтения длинному луку.

    Городские шерифы получили поручение создать «достаточный запас прочных луков», белых в 6 футов, раскрашенных в 9 футов. Стрелы оказывались «длиной в элль (37-45 дюймов), из добротного и высушенного дерева, оснащенных прекрасными стальными головками с широкими зарубками на концах». Их продавали в бобинах или связках по двадцать четыре штуки, по 14 пенсов стальные и по 12 пенсов не из стали.

    Успех английских лучников в битвах при Кресси (1346) и Пуатье (1356), явились прекрасными образцом для всего населения. В 1363 и 1365 годах согласно распоряжению Эдуарда III все шерифы по всей территории Британии должны были заставить мужчин в возрасте от 15 до 60 лет упражняться в стрельбе из лука во все праздничные дни и в часы досуга.

    Неудивительно, что лук стал и распространенным охотничьим оружием, хотя в процессе развития феодальные законы стали ограничивать распространенную забаву. В «Кентерберийских рассказах» Джефри Чосер так описывает лесничего:

    В кафтане с капюшоном,

    За кушаком, как и наряд, зеленым,

    Торчала связка длинных, острых стрел, Чьи перья иомен сохранять умел,

    И слушалась стрела проворных рук, С ним был его большой, могучий лук, Отполированный, как будто новый.

    Наручень пышный стягивал запястье, Был меч и щит и на боку кинжал,

    На шее еле серебром мерцал Истертый лик святого Христофора, Висел на перевязи турий рог –

    Был лесником, должно быть, тот стрелок.3

    Интересно отметить, что и Г.Феб также советовал лесничему или охотнику «летом и зимой носить одежду зеленого или красновато коричневого цвета, соответствующего убору леса».

    Гораздо сильнее различаются взгляды на оперение стрел. Чаще всего авторы наставлений пишут о петушиных перьях, но многие лучники предпочитали пользоваться перьями гуся. Среди описи личных вещей Томаса, архиепископа Кэнтерберийского, 1397 года находим «31 бобину стрел, оснащенных белыми, побитыми молью гусиными перьями». В 1391 году Уильям де Киркби завещал стрелы, отделанные «перьями домашних птиц». В 1457 году Адам Тилдесли оставил своим наследникам стрелы «с белыми перьями».

    В 1475 году Томас Эме описывает свою лучшую связку стрел «с черными перьями цапли». В Описи имущества сэра Джона Фенстольфа, сделанной в 1459 году, отмечены стрелы, отделанные перьями лебедя, без сомнения с той же целью использовались и другие разновидности. В книге Роджера Ашема «Toxophilus» (1545) содержится подробное описание стрел, в котором указано пятнадцать различных сортов дерева, которые можно было использовать для древка. Среди них бразильский орех, турецкое дерево, верхушка ели, рябина, граб, береза, ясень, дуб, терн, бук, бузина, тополь, осина.

    Что же касается перьев, то он приходит к следующему выводу:

    «павлинье перья использовали редко, ибо они были слишком большими и тяжелыми, так что те, кто их покупал, носили их на шляпах или как украшения, но не использовали для охоты, поскольку для этой цели лучшими считаются гусиные перья».

    Обычно для охоты использовались три основных типа стрел. Во- первых, стрелы с широкой головкой (так называемый «ласточкин хвост»), с двумя длинными ребрами, направленными к древку и массивным утолщением на конце (рисунок 62). Несколько стрел необычной формы можно увидеть на иллюстрациях в «Библии Холкема» (около1330 года). В рукописи Г.Феба XV века изображены стрелы с широкой головкой, которые использовали как лучники, так и арбалетчики.

    У головок второго типа ребра направлены вперед и соединены вогнутым заточенным лезвием, наподобие широкой вилки. Такие лезвия наносили сильную травму, поэтому их обычно использовались во время охоты на крупную дичь, но иногда использовали и для других целей. Так Либо в

    «Сельском доме» (1620) советовал: «Для охоты на гусей или других больших птиц они [стрелы] должны быть с двойными вилками, настолько острыми, чтобы ими можно было снести крыло или шею. От удара древком редко


     


     

    image

    3 Дж.Чосер. Кентерберийские рассказы. Пер.И.Кашкина. - М.,1988. – С.31-32.

    образовывалась серьезная рана, которая бы тотчас сбила дичь, даже если ее ранили, она улетала и умирала в другом месте».

    Во время охоты на птиц и мелкую дичь типа зайца традиционно использовалась третья разновидность головок. Она представляла собой тупую или закругленную головку, изготовленную из дерева, которая не могла повредить мех или пробить шкуру. На мозаике с библейскими сюжетами, размещенной в большой церкви XII века Монреале, находящейся в Палермо в Сицилии, встречается изображение Исава, стреляющего в птиц тупыми стрелами.

    Образцы стрел можно увидеть и в большинстве исследований, посвященных охоте, о которых уже шла речь, а также во французском переводе книги П.Кресценция «Сельская жизнь» (1471), он хранящейся в Британском музее. В последней работе стрелы характеризуются как «стрела арбалета с железным наконечником или большой ворчун с надежной передней частью». Далее автор объясняет, как лучше стрелять в птиц, сидящих на дереве:

    Тот, кто забавляется убиванием голубей и других птиц, гнездящихся на деревьях, должен использовать стрелы равного веса, когда он собирается выпустить стрелу, то должен отметить точное место, где будет стоять, а также место расположения птицы. Если он сможет сбить ее, то его желание исполнится, и он вернет себе стрелу. Но если промахнется, то точно отметит то место, где стоял и где находилась дичь во время стрельбы, то пусть вернется и снова выпустит стрелу, тогда безо всякого сомнения он сможет и поразить цель, и вернуть себе стрелу.

    Полагали, что стрельбой из лука могли заниматься и дамы. В частности автор «Парижской хозяйки» дает следующий совет охотницам:

    «В конце сентября или позже, когда закончится охота с ястребами на перепелов и куропаток и даже зимой вы можете выпускать ястребов на сорок, галок, чирков… черных дроздов и вальдшнепов. Когда черный дрозд укроется в кусте и не станет покидать его, поскольку ястреб кружится над ним и стережет его, дама или девица, владеющая навыками стрельбы из лука, может убить его первой же стрелой».

    Ж.Реньяр (1656—1709)совершивший путешествие по Лапландии в конце XVII века, отмечает использование охотничьих стрел с деревянными головками:

    Некоторые [стрелы] сделаны целиком из дерева, они предназначены убивать или скорее оглушать горностаев, песцов или куниц, тех животных, шкурку которых хотят получить. Встречаются и другие стрелы, покрытые пластинками из кости северного оленя, сделанные в виде гарпуна, имеющие острый конец. Такая стрела всегда оказывалась толстой и тяжелой, если ее использовали во время охоты на птиц, то она всегда оставалась в ее туловище. Случалось и так, что тяжелая стрела мешала птице улететь и тем самым разрушить мечты охотника. Третья разновидность покрывалась железом и делалась в виде ланцета, использовалась против больших животных, таких как медведи и дикий северный олень.

    Несколько слов следует сказать о защите руки стрелка, том

    «наручне», о котором писал Чосер. Обычно он представлял собой широкий кожаный ремешок или кусок дерева или слоновой кости, привязанный к левому запястью лучника. При этом поверхность оставалась гладкой. Роджер Ашем так откровенно писал о своем приспособлении: Браслет служит двум целям: он защищает его руку от повреждений тетивой и мешает ее преждевременному

    снашиванию. С другой стороны, по гладкому щитку стрела движется быстрее, что приводит к более точному попаданию».

    В качестве примера можно привести богато украшенный наручень, закрывавший половину руки, находящийся в Британском музее, полагают, что он когда-то принадлежат Генриху VIII. В XVI и XVII веков наручни часто изготавливались из слоновой кости, на которой гравировались соответствующие сценки или девизы.

    Что же касается лука Ашема, то ситуация сложилась совершенно иначе. Хотя он упоминает луки из бразильского ореха, вяза, лещины и ясеня, он все же убежден в преимуществах тиса. Ашем так рассказывает своему ученику о правилах выбора лука: «если ты придешь в лавку и обнаружишь, что он не очень большой, тяжелый и прочный, хорошо щелкает, не извилист, не имеет узлов, сучков, изгибов, выемок или трещин, то смело покупай этот лук, полагаясь на мой опыт».

    Без сомнения, Чосер подписался бы под каждым этим словом. Лук из тиса оказывался не таким мощным, как лучшие составные луки, но достаточно сильным в большинстве случаев. В анонимном французском трактате XV века «Об искусстве стрельбы из лука» утверждается, что обычно из тисового лука можно послать стрелу на 300 шагов и что самые искусные лучники попадали в предмет или дичь на расстоянии в 400 шагов. На более близком расстоянии стрела обладала огромной разрушающей силой. Так Феб предупреждал своих читателей, чтобы они никогда не стреляли прямо в бок оленя, потому что стрела может пройти насквозь и ранить другого охотника, стоящего с противоположной стороны. При необходимости лучник мог выпустить пять или шесть стрел, в то время как арбалетчику приходилось перезаряжать свое оружие. Лук оказывался относительно дешевым изделием, нетрудным в изготовлении. Если удавалось достичь определенных навыков, то он оказывался идеальным оружием для охоты и войны.

    В течение XV и XVI веков возникли разнообразные гильдии мастеров, которые выработали требования к производству луков и стрел и установили контроль качества продаваемых изделий. В Лондоне за качество оружия отвечали уважаемые компании Боуэров и Флетчеров, удалось обнаружить множеств свидетельств, достоверно подтверждающих, что им удавалось превосходно справляться со своими обязанностями.

    Правда, заметим, что мало было произвести хорошие луки, нужны были и превосходные стрелки. К началу XVI века стало очевидно, что благодаря отступлению от стандартов уровень изделий снизился, уменьшилось и количество лучников. Частично причину следовало искать в высокой стоимости дерева, из которого изготавливались лучшие образцы, ибо обычно для луков использовали испанский тис, который приходилось ввозить.

    В Акте парламента, принятом в 1472 году, высказывалось сожаление, что стрельбой из лука «не занимаются и ее практические навыки утрачены», поскольку наблюдается недостаток планок. Поэтому издавалось предписание, чтобы некоторое их количество закупили по той цене, которую за него запрашивали. Спустя десять лет максимальная стоимость лука из тиса доходила до 3 шиллингов и 4 пенсов.

    Выделим и другую причину, приведшую к закату лука. Если в Британии лучникам удалось противостоять арбалетчикам, они все же встретились с достаточно серьезным соперником. Примерно в 1505 году изобрели колесцовый и фитильный замки, что привело к созданию легкого ручного ружья, аркебузы. Легкое и простое в обращении огнестрельное оружие быстро приобрело популярность среди охотников и начало вытеснять луки.

    Резкому сокращению числа лучников способствовал и переход армии на мушкеты и пистолеты.

    Однако в начале процесс перехода от лука к личному огнестрельному оружию происходил медленно. Английский длинный лук по- прежнему оставался самым уважаемым оружием на континенте. На многих иллюстрациях в «Weisskunig» изображено, как император Максимилиан и его люди упражнялись в стрельбе из «типично английского двойного лука». Когда Генрих VIII оказался на троне в 1509 году он подал пример своему народу, назначив лучших лучников в свою личную гвардию. Одновременно король специальным указом назначил Генри Саутворта и Генри Пайкмана смотрителями за изготовителями луков и хранителями луков в Лондонской оружейной башне.

    Хотя сам Генрих VIII не скрывал своей любви к личному огнестрельному оружию и собрал прекрасный личный арсенал, он сделал все от него зависящее для популяризации стрельбы из длинного лука среди его подданных, обязав крестьян и йоменов пользоваться этим оружием. Владение ружьями и арбалетами разрешалась только для тех горожан, чьи земли имели особую ценность.

    В 1541 году Парламент издал закон, подтвердивший прежний Акт от 1512 года и усилил меры, которые должны были поощрить использование именно лука: «Каждый, кто является поданным короля, кроме тех, кто хром, стар или увечен, а также не имеющий законных оснований или обоснованных причин и не осужденный, находящийся в возрасте до шестидесяти лет, обязан постоянно упражняться с длинным луком. Кроме того, каждый родитель должен был обеспечить своих потомков мужского пола в возрасте от 7 до 17 лет луками и стрелами. В возрасте 17 лет каждый молодой человек обязан приобрести собственный лук».

    Заметим, что никого принуждать не пришлось. Так известный государственный деятель и поэт сэр Томас Уайетт (1503-1542), наслаждался счастьем в уединении своего поместья в сельской местности:

    Как дома чувствую себя я в поле с любимой гончей В ненастье с книгой у камина укрываюсь,

    Погожим зимним днем по первопутку Охочусь с луком я в руках

    В уединении никем не нарушимом

    В классической книге Роджера Ашема «Toxophilus» (1545),

    содержится множество метких наблюдений о стрельбе из лука. Отметив, что

    «традиционно все английские мужчины искусны в стрельбе из лука», он заметил, что только некоторые из них обучались и потому умеют стрелять правильно. Поэтому в его описании отмечены разные методики:

    Одни стреляют, выставив голову вперед, как будто собираются броситься на мишень, другие «стреляют» глазами, кажется, что они вот-вот вылетят из глаз. Третьи прикрывают один глаз и смотрят другим. Некоторые корчат такие рожи, что рот перекручивался, и нельзя было разобрать выражение лица, казалось, что они хотят сказать вам что-то и не могут. Еще одни высовывают язык. И наконец, последние наклоняются над стрелой.

    Когда натягивают лук, то выделывают такие кренделя, как будто собираются стрелять во все стороны сразу. Другие держат лук слишком высоко или слишком низко, как будто боясь повредить ее во время стрельбы. Одни упираются луком о землю, другие держат его на весу. Стоят долго, прицелясь, а потом начинают выпускать стрелу за стрелой, промахиваясь и начиная вновь по сигналу. Некоторые так натягивают свой лук, что кажется, что он выстрелит

    далеко-далеко, чего на самом деле не происходит. Прочие же способны действовать деликатно, и когда выпускают стрелу, то вам кажется, что еще ничего не произошло.

    Некоторые натягивают лук, затем опускают его долу, а потом медленно поднимают, чтобы прицелиться в кружок мишени. Другие садятся задницей на землю, чтобы обрести твердую опору, третьи отставляют ее, как будто ища опору или отталкиваясь от чего-то.

    Вместе с тем английские лучники были выше любой критики, как заявляет сам Ашхэм: «любой английский лучник заткнет за пояс шотландца».

    Иностранные обозреватели часто фиксируют, с каким уважением относились лучники к своему оружию. «Англичане, - писал де Комин, - лучшие среди лучников всего мира».

    В 1557 году Джованни Микеле, венецианский посол, сообщал следующее своему сенату в связи с оружием, применявшимся англичанами:

    «Из всего оружия, англичане предпочитают обыкновенный деревянный лук и стрелы, последние встречаются в огромном количестве, поскольку их используют огромное число людей разного возраста и профессий, этим и объясняется их … вера в лук и уважительное отношение к нему. Так что взаимные отношения, надежность и уважение, и объясняют, почему лук предпочитают всем другим видам оружия, даже аркебузе, которой доверяют гораздо меньше, продолжая считать более надежными луки и стрелы. Это и отличает англичан от командного и рядового состава других стран.

    Отметим, что они могут растянуть лук одновременно с такой силой и сноровкой, что даже пробивают, как рассказывают корсеты и телесные доспехи. Тот же, кто хочет выстрелить на доступную дистанцию может пробить мишень на дюйм с половиной. Впрочем, некоторые развлекаются тем, что просто выпускают стрелы.

    В том же самом году сэр Томас Элиот в «Губернаторе» восхвалял

    «выгоду, которую можно было извлечь из длинного лука, который использовался для охоты на оленей, полевую птицу и другую дичь, не говоря о тех выгодах и удовольствиях, которые приносит именно стрельба из лука».

    Заметим, что знать ревностно относилась к упражнениям из лука, которыми занимались как сами лорды, так и их жены, не жалевшие сил, чтобы достичь определенных успехов. Об этом свидетельствует опись арсенала, хранившегося в Баркли-хаус (Стэнфорд) в 1557 году, в которой указаны следующие предметы:

    Длинные луки – один для меня и другой для моей жены, Кожаный короб для стрел в связках

    Колчан со стрелами

    Продемонстрированная однажды особая сила лука была описана в письме, написанном Шоном О’Нилом и отправленном из Ирландии в 1565 году кардиналу Лотарингии и Гизу: «Когда я находился в Англии, то заметил, как Ваш доблестный брат маркиз д'Эльбеф пронзил двух оленей одной стрелой».

    Перед нами один из последних случаев процветания длинного лука, за которым (так было суждено случиться) последовал быстрый и удивительный упадок. В 1572 году Компания Флетчера решила сократить число подмастерьев, поскольку стрельба из лука «перестала практиковаться, как было в прошлые времена». Боуерсы жаловались на высокую цену деревянных планок, которая за последние сорок лет поднялась с 40 шиллингов до 14 фунтов за сотню.

    Конечно, в связи с нараставшей конкуренцией с огнестрельным оружием делались попытки усилить эффективность луков. В частности в Париже в 1575 году в 21 статье Правил изготовителей ружей и байонетов предписывалось его членам изготовить луки, состоявшие из нескольких частей, которые затем надлежало тщательно соединить вместе и пропитать хорошим лаком, образовав таким образом составной лук. Но все эти меры не привели практически ни к каким результатам. В 1583 году Комиссариат мастеров в графстве Хантингтон был вынужден обратиться в Совет за разрешением оснастить воинов в латах вместо лучников, «поскольку возникла потребность в сильных мужчинах, а способных стрелков не имеется».

    В опубликованных в 1577 году незадолго до его смерти «Хрониках» Холиншед сетует на состояние дел, которое привело к тому, что французы и немцы «стали задирать хвосты и насмехаться над англичанами, ибо наконец смогли превзойти их, и все потому, что у нас искусство стрельбы из луков предано забвению и отложено». Далее он вполне добродушно продолжает, что

    «если бы некоторые из ныне живущих англичан, которые служили еще королю Эдуарду III, не стали бы мириться с позором на свою задницу, а, взяв в руки луки, смогли бы послать хорошо оперенную стрелу прямо в цель».

    Время от времени Тайный совет пытались реанимировать торговлю, выпустив, например, Акт 1541 года, но течение событие оказалось совсем не в пользу стрельбы из луков, о чем и свидетельствует число луков, хранившихся в оружейной Башне:

    Год

    1599 длинные луки 8,185 палки для луков 6,019/86


     

    1617

    « »

    3,500

    «

    «

    400/87

    1636

    « »

    33

    «

    «

    2/88


     

    К сожалению, уже в 1664 году Джон Эвелин писал в своей «Сильве»

    «поскольку луком больше никто не пользуется, никто не заботится о сохранении производства луков из тиса».

    Так постепенно в Англии лук практически перестал использоваться как боевое оружие. Но придворные и знать продолжали применять его на охоте. Особенно стрельбой из лука увлекались Стюарты. В 1606 году Яков I учредил комиссию, стремясь усилить действие уже принятых законов, в которых поощрялась стрельба из лука. В 1616 году он с удовлетворением отмечал, что «после субботнего богослужения люди предаются таким занятиям как танцы и стрельба из лука для мужчин, отдыхая и упражняясь». В 1621 году Яков I даровал долгожданные привилегии Компании Бауэра.

    Сожалея, что для охоты используют огнестрельное оружие, он писал, что самое большое удовольствие ему доставляла погоня со специально обученной сворой гончих, которые могли выгнать оленя и загнать его.

    Одно из описаний охоты короля оставил герцог Иоганн Эрнест Саксен-Веймарский, гостивший у Иакова в 1613 году пишет: «… Король неутомимо следует за собаками, пока им не удается напасть на след дичи. Правда, не вижу, почему следует наслаждаться таким видом охоты… Его Величество и тогда, и сейчас использует длинные луки и стрелы, и когда выходит на позицию, то стреляет в оленя».

    В охоте также принимала участие королева Анна Датская, в том же году было сделано следующее описание: «Выстрелив в оленя, королева ошиблась в расстоянии и убила Джела, любимую гончую Его величества. Сначала король страшно рассердился, но когда узнал, кто это сделал, то вскоре сменил гнев на милость и стал сильно жалеть королеву, умоляя ее не

    беспокоиться о случившемся, поскольку его любовь к ней превыше всего. На следующий день король послал жене алмаз стоимостью 2000 фунтов как своеобразное наследство от его умершей собаки».

    Карл I подтвердил полномочия комиссии Большой печатью, чтобы обеспечить принудительное использование длинных луков, он также даровал новую хартию Артиллерийской компании, учрежденной еще по конституции 1537 года, включавшей развитие стрельбы из лука. Косвенным подтверждением того внимания, которое король уделял этой проблеме, может служить посвящение Чарльзу I книги Ж. Маркхема «Искусство стрельбы из лука» (1634), на фронтисписе которой король изображен в виде лучника.

    Оба монарха установили должность Королевского лучника и Хранителя луков. Однако, несмотря на все затраченные усилия, лук продолжали считать охотничьим снаряжением, но не серьезным охотничьим оружием. В 1627 году Карл I издал указ, по которому «Уильяму Магуну и Джеймсу Мельбурну, нашим двум поставщикам луков жаловать по десять фунтов в год за службу нам и обеспечение наших упражнений с помощью длинных луков».

    После Реставрации Карл II снова ввел разнообразные придворные должности, назначив Джерваса Прайса «Хранителем королевских луков». Пьер Генон де Буабюссон оказался одним из последних, кто занимал этот пост, соединяя его с должностью лорда - хранителя личного арсенала. Именно он в 1691 году сопровождал Уильяма III в Ирландию.

    Искусство стрельбы из лука продолжало сохранять свои позиции вплоть до конца XVII – начала XVIII веков благодаря поддержке деятельности специальных обществ, таких как Стрелки Финсбюри и Общество Королевских Лесничих в Англии, а также Королевскому обществу лучников в Шотландии. В самом конце XVIII века вновь наблюдается большой интерес к искусству стрельбы. Правда, в Англии процветало всего лишь несколько обществ, среди них Королевское общество охотников, Королевское общество кентских лучников, Охотников из Ардена, лесничих из Хейно, Верных лучников. Но именно их деятельность позволила обратить внимание на спортивную стрельбу по мишеням.

    В 1798 году Ричард Мейсон опубликовал свой «Соображения о причинах, которые существуют для возрождения использования длинных луков наряду с пиками, чтобы помочь осуществить те меры, которые намечены министрами его величества для защиты страны». Однако в связи с повсеместным распространением ружей и их очевидной эффективностью его попытка возрождения лука как боевого оружия была заведомо обречена на провал. Похожие усилия, связанные с продвижением лука в качестве охотничьего оружия также потерпели неудачу.


     

    Луки жителей разных стран


     

    Ни одно из великого множества луков, используемых по всему миру, не может сравниться по мощи с тисовым луком из Европы и составным азиатским луком. В большинстве районов местные луки оказывались слишком маломощными и не могли служить в качестве боевого оружия. Безусловно, их активно применяли как охотничье оружие, отметим также, что методики изготовления и использования оказывались необычайно разнообразными и весьма примечательными. Поэтому мы коротко перечислим самые интересные образцы.

    Во всем мире был широко распространен цельнодеревянный лук, и только недостаточное количество нужной древесины в местных лесах или неумение ее обрабатывать помешали достичь уровня западной Европы. Составные луки, появившиеся в северных районах Центральной Азии, сумели быстро достичь самых отдаленных районов этого региона.

    Примитивная разновидность составного лука из деревянных планок с обмоткой из сухожилий, вероятно, распространилась из Азии через Берингов пролив в Северную Америку. Возможно, на каждом континенте они появились независимо в тех местах, где встречалось подходящее дерево для их изготовления. Так эскимосам в большинстве районов приходилось полагаться только на лесоматериал, прибивавшийся к берегу, поэтому им часто приходилось конструировать свои луки из оленьих рогов.

    В большинстве случаев, проявляя особую смекалку, им удавалось производить перекладину лука из деревянных планок, скрепленных вместе и укрепленного с помощью сложного переплетения ремней из сухожилий (рисунок 65). В западных районах, находившихся поблизости от Берингова пролива, подобное переплетение встречается чаще всего, отметим, что внешние очертания лука похожи на татарские или китайские изделия. Там, где эскимосам удавалось найти прибитый к берегу лес или в лесистых районах Аляски, они изготавливали более мощные луки, используя толстые сучья дугласовой сосны или тсуги тиссолистной, усиленные полосками китовой кости и скрепленные прочной обмоткой из сухожилий.

    Жившие дальше на юге американские индейцы имели в своем распоряжении множество разновидности древесины, в определенном смысле они копировали азиатский лук, обмотав деревянную основу сухожилиями и покрывая конструкцию древесной корой или змеиной кожей. Лук был достаточно мощным, но не отличался особым изяществом, ему не хватало отточенности и выразительности азиатского прототипа. С. Поуп сделал следующий анализ индийский луков, которые были испытаны в действии.

    Племя Длина в Дерево обмотка дюймах

    image

    мохавы 67 ива

    лусены 55,5 ива --------------------

    image

    навахо 44 мескитовое дерево сухожилие юрок 54 тис сухожилие якуи 59,5 маклюра

    image

    яна 55 тис сыромятная кожа черноногие а 47,5 ясень

    б 40 гикори сухожилие апачи 41 белый гикори сухожилие

    гупа

    47

    тис

    осаги

    47

    ива

    крики

    44

    ясень

     

    шайены 45 ясень сухожилие сухожилие


     


     

    image


     

    Сила натяжения Расстояние в фунтах в ярдах

    40 110

    48 120

    45 150

    30 140

    70 210

    48 205

    45 145

    40 155

    28 120

    65 165

    40 150

    40 95

    40 150


     

    Конечно, приведенные им цифры достаточно субъективны, поскольку подсчет сделан одним человеком на основе наблюдений за единичными спортсменами и потому не может быть принят как полностью достоверный. Вместе с тем очевидно, что конструкция индейских составных луков отличается от турецких или персидских луков. Отметим, что лучшими качествами обладали цельнодеревянные луки. Лучшие роговые луки изготавливали мастера из племен кроу и шайенов, они делали их в основном из рогов лося или горных баранов, правда, они стреляли на короткое расстояние.

    Однако у индейского охотника всегда оставалась возможность подкрасться к добыче как можно ближе. На рисунках Т. де Бри для

    «Путешествия по Флориде» (1591) Ле Мойена изображены местные индейцы, подкрадывающиеся к оленю с луками в руках. Они покрыты шкурами, на головах шапки с оленьими рогами.

    В 1634 году Уильям Вуд так писал об индейцах, проживавших в Новой Англии:

    В стрельбе из лука они искуснее любых самых метких стрелков, и, кажется, могут прострелить глаз вороны, так что могут поразить и быстро бегущую лань, и проворного голубя, даже не промешкав ни на минуту и не успев открыть глаз, закрытый для прицела. Во время стрельбы они зажимают стрелу между указательным и большим пальцем, их луки быстры, но не отличаются большой мощью, поэтому они не могут убить далекую добычу.

    Хотя индийские луки не отличались дальнобойностью, они оказывались вполне эффективными для стрельбы с ближнего расстояния. Известны случай, когда стрелы, выпущенные из луков пауни или шайеннов пробивали туловище бизона. Вождь племени сиу по имени Ванатах рассказывал, что, однажды выстрелив в самку бизона, убил и теленка, стоявшего за ней. Такая охота требовала тщательной подготовки, описание которой приводим ниже:

    Когда он [индейский охотник] приближается к животным, то выбирает одного, обычно толстую и упитанную самку, к которой приближается верхом, держа наготове лук и стрелу. Хорошо обученной лошади не нужно отдавать приказания дважды, она приближается к бизону справа сзади и держится немного поодаль, чтобы не попасть под рога животного, если оно неожиданно остановится и повернет голову.

    Такое положение позволяет всаднику занять удобное для стрельбы положение, чтобы направить стрелу под правое плечо животного. От стрелы, выпущенной опытной рукой, бизон падает, смертельно раненый, упорно цепляясь за жизнь, но вскоре его дыхание гаснет. Оставив стрелу в ране, чтобы обозначить владельца мертвого животного, счастливый стрелок устремляется на поиски другого животного и не прекращает его преследовать, пока не израсходует весь свой запас стрел.

    Рассказывают, что команчи способы разместить лезвия своих охотничьих стрел точно в плоскости тетивы, благодаря чему они легко проходят между ребрами животного, которые располагаются по вертикали. Похожего эффекта удавалось добиться, если держать стрелу наклонно или почти горизонтально. Чтобы совсем близко подобраться к бизону, индейские охотники надевали шкуры волков и медленно подкрадывались к ничего не подозревавшему стаду. Специалист по индейцам Георг Катлин (1796-1872) оставил нам рисунки обоих способов охоты на бизонов (рисунок 66).

    Луки из Южной Америки были сделаны грубее и имели небольшой радиус действия. Но эти недостатки всегда скрадывались быстротой и ловкостью охотника. Широко использовались отравленные стрелы, встречалось и множество в искусных стрелков. На севере континента для отработки навыков стрельбы использовались движущиеся наземные мишени.

    Ханзард рассказывает историю о матросе по имени Александр Кокберн, оказавшемся после кораблекрушения на берегу Дариенского залива в Карибском море. Его поразило искусство двух индейских мальчиков, которые могли сбить в воздухе совсем крошечных птиц. Поразительным Кокбурну показалось умение выстрелить в птицу, кормившуюся на земле на расстоянии примерно в 100 ярдов.

    При попадании стрела пригвоздила птицу к земле. Мальчики могли проделать тот же прием с помощью древка стрелы, выпущенной в землю перпендикулярно, расщепив ее надвое. Похожим образом охотились и гвианские стрелки из луков. Выстрелив в животное, как и в рыбу, стрела падала вертикально на панцирь и оставалась там благодаря приделанной съемной головке с шипом (рисунок 67). Когда черепаха ныряла, головка соскакивала и позволяла определять, где именно находилось животное. Поскольку к головке прикреплялась веревка, с черепахой «играли» как с рыбой, вымучивая ее и добиваясь, чтобы она устала, тогда ее извлекали с помощью копья.

    За исключением острова Явы деревянный лук использовался повсеместно на всем Тихоокеанском побережье, к югу от Тропика Рака и опять же, за немногочисленными исключениями вдоль всего африканского континента. Некоторые луки оказывались весьма любопытной формы. На Андаманских островах лук делался в виде двухлопастного весла, суживаясь к каждому концу (рисунок 68). Луки имели от 4 до 6 футов в длину и использовались как для охоты на рыб, так и для убийства небольшой дичи, заселявшей остров. Луки, изготовлявшиеся жителями северного острова, по некоторым соображениям делались таким образом, что верхняя часть сгибалась больше нижней. Такой характерной особенностью отличались луки, обнаруженные на островах Новые Гебриды. Другую разновидность лука в виде лопасти весла, но меньших размеров обнаружили на юго-востоке Африки (рисунок 68).

    Иначе обстояло дело на Яве, где не изготавливали традиционных на островах деревянных луков, а делали их из рогов карибу или водяного буйвола. Хотя эти животные распространены по всей юго-восточной Азии, техника изготовления луков на Яве отличается рядом особенностей. Рога индийского буйвола (иногда достигавшие 6 футов) оказывались достаточно длинными, чтобы из них можно было изготовить пластины для луков. С одной стороны они прикреплялись к цилиндрической рукоятке, а с другой увенчивались негнущимися «ушами», закрепленными в определенном положении (рисунок 68).

    Самый маленький лук из рога изготовили африканские бушмены из пустыни Калахари. Он представлял собой нехитрое по устройству изделие, изготовленное из куска рога антилопы длиной от 12 до 20 дюймов. Стрелы делались в половину длины лука и не отличались особыми полетными свойствами, хотя обильно покрывались ядом.

    В Индии также отмечены отдельные луки из рога. На Цейлоне такой лук считался самым почитаемым оружием. В сингальском историческом труде

    «Махавансо» (ок.160 г. до н.э.) встречается описание одного из вождей армии Дутугаймуну, считавшегося непревзойденным стрелком. Там говорится, что он мог попасть в цель «по слуху», то есть, не видя, а только слыша ее, что он был

    «стрелком-молнией», чьи стрелы летели быстрее, чем удары молнии,

    «песочным лучником», способным послать свою стрелу сквозь повозку, наполненную песком.

    Описания его подвигов сопровождались рисунками мощных луков, которые следовало натягивать ногами. Представление об этом способе стрельбы дают рисунки цейлонских лучников из книги Дж.Теннента (рисунок 69). Подобной системой увлекались и в античности. Страбон рассказывает «о любопытном средстве, использовавшемся эфиопами для охоты на слона, когда использовались особые подставки. Во время стрельбы, когда использовались мощные луки, привлекали трех человек, двое из них поддерживали лук, уперев в него ноги, третий же был занят тем, что натягивал тетиву и направлял полет стрелы».

    Ксенофонт пишет о стрелках из племени кардучи (курдах): «У них были луки трех локтей в длину и стрелы длиной в два локтя. Чтобы выстрелить они клали левую ногу на основание лука и таким образом с огромной силой их растягивали, выпуская стрелы с огромной силой. Они пронзали щиты и доспехи воинов, поскольку стрелы были необычайно крупными, их использовали и как метательные копья».


     

    Каменные луки


     

    Сконструированы таким образом, чтобы из них можно было стрелять камнями или галькой, ручные луки представляли собой обыкновенные палки для луков с двумя тетивами, удерживаемые отдельно распорками или растяжками из дерева, кости или металла, они располагались по краям. В середине двух струн прикреплялись кожаная или плетеная пластина, позволявшая удерживать шарики.

    Каменные луки были известные в Европе, по крайней мере, в XIV веке. В 1327 году добропорядочным жителям Лондона стали досаждать хулиганы, вооруженные арбалетами и луками, стрелявшими камнями. Как сообщалось, с помощью луков они смогли стрелять в переулках и боковых улочках города камнями и глиняными катышками.

    В поэме «Книга об Александре», шотландском переводе с французского оригинала, предположительно написанном в XIV веке, содержится описание охоты с помощью лука для метания камней:

    Рядом с ним шел ребенок

    С луком для метания камней в руке Чтобы охотиться на птиц и голубей Подняв лук, он натягивал его сам

    И сбивал их камнями и дробинами

    Во французской версии поэмы каменный лук назван луком из дерева и указано, что из него стреляют крупной дробью. В финансовых отчетах

    1479 года Людовика XI Французского указана оплата за стальные арбалеты и луки для метания камней, а также за отливку дроби. В 1338 году Джеймс V Шотландский во время путешествия по Франции купил «Лук для метания дробин и форму для их отливки»

    Даже такой великий сторонник ружей как Генрих VIII не принебрегал убогими каменными луками. В 1532 году среди его личных покупок числились и

    8 шиллингов, уплаченных французскому лучнику Гильому за «катышки для каменного лука», возможно, подаренного ему годом ранее на Новый год. Когда Генрих VIII умер в 1547 году, то в описи его арсенала, переданного на склад в Гринвич, указаны «два каменных лука из тиса» с кожаной сумкой, в которой были формы, предназначенные для изготовления катышков из свинца или глины. В Вестминстере также хранились «два длинных лука, из которых можно было стрелять камнями с кожаными мешками при них».

    Каменные луки имели ограниченные возможности и предназначались в основном для преследования мелкой дичи. В XVI-XVII вв. венецианские лагуны стали излюбленными местами охотников, вооруженных именно данной разновидностью луков. На рисунке примерно 1500 года Витторе Карпаччо изображены утки или большие бакланы, в которых стреляют из данной разновидности оружия.

    Прекрасной иллюстрацией стрельбы из каменных луков может служить картина «Охота на уток» Пьетро Лонгьи, хранящаяся в Пинакотеке Гверини Стампалиа в Венеции. Необычайно интересна и гравюра Дж.Франко

    «Деяния человеческие», на которой изображены каменные луки, что хотя к этому времени охотникам уже было известно искусство стрельбы из ружей. Причем, судя по стоящей на заднем плане лодке, загруженной дичью, она иногда оказывалась достаточно успешной.

    Европейский путешественник, проезжавший по западному побережью Африки в начале XVII века, сообщал, каким огромным успехом пользовалась здесь стрельба из луков: «Своим каменным или катышковым луком за два часа я убил двадцать голубей, причем даже неподалеку от жилых построек. Сами же [местные жители] стреляют совершенно восхитительно».

    Остается только удивляться, почему столь неповоротливое оружие, мало чем отличавшееся от катапульты, оставалось популярным в то время, когда было доступно гораздо более эффективное оружие. Возможно, причина заключалась в том, что с помощью оглушающего удара камня удавалось сбить на землю птицу, не повредив ее, как обычно происходило при воздействии стрелы или пули, выпущенной из ружья. Выпускавший камни арбалет производил тот же эффект, но стоил гораздо дороже. Однако, по мере того, как короткое оружие совершенствовалось, а искусство стрельбы из лука постепенно забывалось, простые каменные луки исчезли отовсюду и встречались только в самых глухих местах Европы.

    Однако, заканчивая наш разговор о европейском каменном луке, обязательно нужно отметить интересные эксперименты с переделкой обычного лука в каменный или капканный лук, которые проводились в Англии в конце XIX века.

    В 1792 году В.М.Мозли описывает их в «Очерке стрельбы» из лука следующим образом:

    Небольшие пули или шары выпускаются из Лука, с помощью специального приспособления, напоминающего стрелу (если можно обозначить это таким образом), с отверстием сквозь которое пропущена тетива. В головке этого стержня находится металлический ободок, на котором

    располагается заряд. Тетива для данного вида стрелы плотно обматывается в середине шелком, при отсутствии надобности стрелу просто снимают с лука.

    Зарядив это приспособление, производят выстрел. Стрела передает заряду всю силу лука, но из-за некоторой массы стрелы скорость полета заряда уменьшается, по сравнению с обычной стрелой, выпущенной из того же самого Лука. Для стрельбы используют любые шары, а также мелкие оловянные пули, для удержания которых в головке стрелы устроена специальная мягкая пружина.