ИСТОРИЯ КИТАЯ, 2-е издание - часть 3

 

  Главная      Учебники - Разные     ИСТОРИЯ КИТАЯ, 2-е издание

 

поиск по сайту            правообладателям  

 

 

 

 

 

 

 



 

 

содержание   ..  1  2  3  4   ..

 

 

ИСТОРИЯ КИТАЯ, 2-е издание - часть 3

 

 


Пусть дождь сначала оросит поле гун, А затем уж и наши поля сы.

Как видим, поле гун, т.е. большое общее поле, поле правите-ля, — на первом месте. Вся же фраза перекликается с теорией конфуцианца Мэн-цзы, жившего в III в. до н.э. Согласно этой теории, в древности в Китае существовала система цзин-тянь,

40

которой сводилась к тому, что в квадрате из девяти равных полей (три по вертикали и три по горизонтали) центральное поле было общим (гун) и обрабатывалось совместно восемью крестья-нами, владевшими остальными полями квадрата. Теория Мэн-цзы символически отобразила формы землепользования и меха-низм редистрибуции урожая в далеком прошлом. И как таковая она едва ли мржет быть оспорена, ибо примерно так и выглядели землепользование и редистрибуция в Шан и на чжоуских землях в Западном Чжоу: за право обрабатывать свой земли и кормиться с них семейные группы общин платили обязанностью обрабаты-вать большие поля правителя, урожай с которых предназначался и для ритуальных нужд, и для повседневных потребностей аппа-рата администрации со всеми его вспомогательными службами.

Можно предположить, что постепенное разрастание террито-рии Чжоу создавало ситуацию, когда количество самих чжоус-цев, их новых поселений и обрабатываемых земель категории сы росло быстрее, чем могло создаваться новых больших полей, не говоря уже о том, что для содержания больших полей нужны были немалые дополнительные средства, а это в эпоху упадка власти вана и его администрации становилось обузой для казны. Видимо, именно этим и были вызваны реформы Сюань-вана: отказавшись от участия в обработке ритуального большого поля (т.е. показав свое отношение к системе больших полей как к пе-режитку прошлого), взамен он ввел налог в виде десятины-чэ, для чего им и была проведена перепись податного населения. Неясно, чем завершились эти реформы, — вскоре после них За-падное Чжоу как государство исчезло, а его территория стала основой нового полуварварского царства Цинь, развивавшегося по своим нормам. Однако факт остается фактом: и при Сюань-ване и после него, как о том свидельствуют песни Шицзина, продолжали существовать большие поля, урожай с которых шел в казну в качестве ренты-налога. Так продолжалось по меньшей мере до перемещения столицы чжоуского вана на восток, в район Лои, в 771 г. до н.э.

Что касается района второй чжоуской столицы, Лои, то он с самого начала Чжоу во многом отличался от древних чжоуских земель со столицей в Цзунчжоу. Эти отличия сводились прежде всего к тому, что в Лои основную массу жителей составляли, как о том можно судить по данным источников, покоренные и пере-мещенные шанцы и их потомки. Этнически пестрое население района второй столицы не было сковано жесткими традициями глубокой древности. Поэтому именно здесь, скорей всего, идея о необходимости взимания поземельного налога с крестьянских общин уже в Западном Чжоу (во всяком случае после реформ

41

Сюань-вана) должна была получить достаточно благоприятные возможности для реализации. Можно предположить, что городс-кое население Лои, его строители, ремесленники, торговцы и воины, по меньшей мере частично содержались за счет налога с крестьянских общин, хотя значительная доля средств для их со-держания поступала, видимо, из внутренних резервов (обработ-ка приусадебных участков горожанами и воинами).

Если говорить о системе налогообложения в уделах, то дан-ных на этот счет практически нет или почти нет, как, впрочем, и сведений о существовании в уделах больших полей. Упомина-ние в «Шицзине» о том, что именно на полях удела Шэнь, со-зданного Сюань-ваном, была введена практика взимания деся-тины-чэ, позволяет предположить, что земельный налог являлся нормой в уделах и что с нововведением Сюань-вана в уделе Шэнь в западночжоуском Китае на последнем этапе его существования складывалась единая общая система взимания налогов. Это важ-но особо подчеркнуть, ибо процесс шел таким образом, что все чжоуские и нечжоуские районы, включая уделы, в то время уже вполне очевидно обрели сходство и, более того, постепенно сли-вались в единую цивилизационную общность, имевшую свои специфические характеристики.

Для всего западночжоуского общества бассейна Хуанхэ, или, точнее, той его части, которая позже стала именоваться терми-ном «Чжунго» (срединные государства) и куда не включались полуварварские окраинные царства вроде Западного Цинь или южного Чу, эта цивилизационная общность к концу Западного Чжоу стала нормой, как единым и нормативным был язык, на котором говорили жители Чжунго — в отличие, например, от южного Чу. Всюду уже прочно господствовали мощные и развет-вленные клановые структуры (цзун-цзу, цзя), нередко включав-шие в себя и крестьянские общины. Мощные и сплоченные кла-новые или удельно-клановые корпорации членились на мелкие нуклеарные семьи и в среде знати, и у общинных крестьян.

Переход к повсеместному применению налога-чэ еще больше способствовал индивидуализации семьи как низовой автоном-ной хозяйственной ячейки в рамках крестьянской общины. Ско-рей всего, нечто похожее было и в городах с их торгово-ремес-ленным и военным населением, обилием чиновников и обслу-живающего персонала. Семейные ячейки в городах, видимо, имели определенную хозяйственную автономию, но не слишком боль-шую: труд и продукт городских жителей шел не на рынок, кото-рого еще не было, а в казну, откуда специалистам, как следует полагать, выдавали продукты питания и различные необходи-мые вещи. Процесс приватизации и связанный с ним процесс

42

возникновения рынка и товарно-денежных связей еще были — если они вообще были — в зачаточном состоянии, как то вы-текает из материалов источников.

Подобного рода система редистрибуции была характерной для всех ранних государственных образований, какими являлись и западно-чжоуские. Однако в Китае эта система работала не так, как на Ближнем Востоке, где в древности преобладали храмовые хозяйства, выполнявшие функции государственной казны, скла-да и аппарата администрации одновременно. В чжоуском, да и в шанском Китае таких храмовых хозяйств не было, как не суще-ствовало и олицетворявших могущество божеств храмов. Избы-точный продукт общинной деревни вне зависимости от форм его получения проходил, видимо, через ведомство сы-ту (свои сы-ту были не только в столице вана, но и в уделах), а неземледель-ческий в городах — через ведомства сы-куна, сы-ма и других выс-ших сановников. Что же касается божеств и вообще религии в Чжоу, то об этом стоит еще раз сказать особо.

Как и шанцы, чжоусцы поклонялись своим предкам, точнее, предкам своих правителей. В конце Западного Чжоу они уже не именовались термином «дм», на смену которому пришло слово Шанди (у шанцев — совокупность их высших предков, шан-ди, в начале Чжоу — Божественная сила, имевшая отношение к пред-кам и ассоциировавшаяся с Небом), фактически обозначавшее все то же Небо, единственное высшее божество, которое при-знавалось чжоусцами. Небу от имени правителя-вана, сына Неба (тянь-цзы), торжественно приносились жертвы, но не челове-ческие. Аналогичные жертвы приносились на алтаре Земли, шэ, который был как у каждого владетельного аристократа, в каж-дом княжестве, так и в любой деревне. А всеобщее поклонение умершим правителям постепенно замещалось поклонением пред-кам в рамках каждого клана.

Согласно более поздним данным конфуцианского канона Ли-Цзи, уже в те времена, о которых идет речь, правитель-ван имел в своем храме предков семь алтарей мяо для приношения жертв умершим предшественникам. Простолюдинам же вообще не по-лагалось иметь храмов в честь предков — на их алтарях, как пра-вило, cтояли дощечки с именами близких им по времени покой-ников. Степень родства и близость к верхам имели отношение и к срокам траура по умершим.

В целом же чжоуские религиозные верования и представления в тличие от шанских как бы разделились: высшее государствен-ное значение приобрел культ Неба, отправлявшийся лично ва-номитолькоимвполномегообъеме;определеннуюрольстали

играть культы земли-территории (шэ) на различных уровнях,

43

вплоть до деревенского; что же касается центрального у шанцев культа правящих предков, то он трансформировался в Чжоу в слож-ную иерархическую систему культов предков социальных групп различных категорий. Никаких иных божеств и храмов в их честь чжоуская религиозная система не знала, хотя на низшем своем уровне бьша знакома (что характерно для всех народов на сходной ступени развития) с анимистическим поклонением явлениям при-роды, с пережитками тотемизма, магией, знахарствоми и т.п.

Легко заметить, что рационализм ритуалов, заметный уже в шанское время, в чжоуском Китае продолжал развиваться. Духам предков и духам природы приносили жертвы, дабы они не вре-дили. Примерно так же строились и взаимоотношения чжоусцев с духами земли-территории шэ: не принесешь жертву — не будет урожая; не отстоишь город с алтарем шэ от разрушения врагом — потеряешь свою землю. Даже взаимоотношения знати с уходя-щими на Небо духами их умерших предков и с самим великим Небом имели, как было и в Шан, явно прагматический смысл: небесные силы призваны были заботиться о благе живущих, а живущие напоминали им о себе в положенные сроки специаль-ными жертвоприношениями.

Следует обратить внимание на то, что с начала Чжоу практи-ка шанских гаданий на костях и панцирях черепах (на очищен-ной поверхности писался текст, выдалбливались и затем прижи-гались лунки, а по трещинам после прижигания гадатели судили о реакций ди, к которым обращался правитель) сошла на нет, а на смену ей пришло гадание на стеблях тысячелистника. Впос-ледствии, уже в Восточном Чжоу, эта практика гадания была хорошо разработана, обрела облик сочетанийдвух черт (цельной и прерванной) и в форме триграмм (три такие черты должны присутствовать в любом сочетании — всего восемь сочетаний) и гексаграмм (шесть черт — шестьдесят четыре сочетания) легла в основу гаданий по формулам книги Ицзин. Со временем эта книга обросла различными по характеру и все отчетливей обретавши-ми философский смысл комментариями. Как известно, впослед-ствии Ицзин был включен в конфуцианское Пятикнижие (Уц-зин), и это превращение книги гаданий в часть конфуцианского канона убедительно свидетельствовало о том, что текст Ицзина был не столько мистическим справочником, сколько весьма ра-циональным осмыслением различных, легко изменяющихся жиз-ненных ситуаций.

Этическая идея, заложенная в начале Чжоу в концепцию не-бесного мандата, и отчетливо фиксируемый рационализм в сфе-ре верований и культов способствовали оттеснению мифологи-ческого мышления и суеверий, включая мистику, на периферию

44

чжоуской культуры и вьщвижению на передний план ритуала и церемониала. Это в свою очередь вполне коррелировалось с осо-бенностями эволюции чжоуской политической структуры и, в частности, с формированием в верхних правящих слоях обще-ства мощной и влиятельной аристократии. Чжоуская удельная знать, незнакомая с религиозными догмами, могущественными богами и связанной с ними мифологией, считала едва ли не глав-ным в сфере верований и культов строгий ритуал и торжествен-ный церемониал, а во взаимоотношениях между людьми — де-тально разработанный этикет. Собственно, именно хорошее зна-ние ритуала и церемониального этикета прежде всего отличало знатные верхи от неграмотных и необразованных низов. И хотя формально мудрые и способные из низов всегда приветствова-лись и включались в правящую элиту (выявление таковых входи-ло даже в должностные обязанности администраторов разных рангов), на деле это значило лишь одно: неважно, откуда ты ро-дом, важно, чтобы ты выглядел своим среди аристократических верхов, т.е. был образованным и грамотным, знал ритуалы и це-ремониал. Тот, кто принадлежал к верхам, должен был быть — или стать — аристократом, т.е. обладателем должности, причаст-ным к влиятельному клану и, главное, строго соблюдающим нор-мы этикета, центральным пунктом которого уже в конце Запад-ного Чжоу стали ритуал и церемониал. А в начале Восточного Чжоу и особенно в период Чуньцю (722—464 гг. до н.э.) все эти черты и признаки приобрели еще большую важность.

Глава II

ВОСТОЧНОЕ ЧЖОУ: ПЕРИОД ЧУНЬЦЮ


  1. ПЕРИОД ЧУНЬЦЮ (VIII-V вв. до н.э.)


    Принципиально новый этап в истории чжоуского Китая на-чался с гибели Ю-вана и переноса его сыном Пин-ваном своей столицы на восток, в Лои (771—770 гг. до н.э.). Хотя считается, что этот шаг был сделан, как о том сказано у Сыма Цяня, самим ваном «с целью укрыться от нападений жунов», т.е. тех самых племен, которые, действительно, положили конец Западному Чжоу, на деле решение о перемещении правителя чжоусцев при-няли влиятельные чжухоу, окружавшие юного Пин-вана. И при-чиной тому было вовсе не желание обезопасить западную столи-цу и самого вана от варваров, хотя они и беспокоили чжоусцев своими набегами. Ведь территория, освобожденная Пин-ваном и его подданными (древние чжоуские земли Цзунчжоу), оказалась под властью назначенного тем же Пин-ваном правителя нового удела Цинь, со временем ставшего наиболее могущественным в чжоуском Китае. Главное было в том, что переезд на восток при-водил статус вана в соответствие со всеми иными реалиями того Времени.

    Ван давно уже перестал быть полновластным властителем Поднебесной, а ее делами распоряжались правители фактически независимых государств. Получив свой домен в Лои, Пин-ван превратился в своего рода первого среди равных, причем его пер-венство основывалось не на мощи стоявшего за ним государства или аппарата центральной власти — то и другое осталось в про-шлом, — но только на сакральной значимости его как сына Неба, владельца небесного мандата.

    Пин-ван процарствовал около полувека, и за это время он и его домен окончательно перестали быть центром политической жизни страны. Такого рода центрами попеременно становились наиболее могущественные из царств, вчерашних наследственных уделов, — сначала царство Ци на крайнем востоке Китая, в рай-оне устья Хуанхэ, затем очень большое и крепкое царство Цзинь на западе, на границе с новым и быстро усиливавшимся цар-ством Цинь. Но правильней было бы сказать, что в рамках Чжун-го в период Восточного Чжоу сложилось нечто вроде политичес-кого полицентризма — явление, характерное именно для децен-трализованных структур. И хотя более слабые царства — Вэй, Сун,


    46

    Чжэн, Лу и некоторые другие — редко выступали в качестве са-мостоятельной силы, в составе коалиций каждое из них вносило свой вклад в политическую борьбу, что и создавало эффект по-лицентризмас его изменяющимися центрами сильной власти и влиятельного соперничества. Иначе говоря, перенос столицы чжоуского вана на восток означал отказ сына Неба от полити-ческого контроля за его вассалами, обретавшими тем самым ре-альную независимость. Более того, это ставило вана порой в уни-зительную зависимость от тех, кто обладал в стране реальной силой. И все же, несмотря на это, чжоуский ван оставался сыном Неба, всеобщим сюзереном (по крайней мере, в пределах Чжун-го), ибо только его власть в Поднебесной по-прежнему считалась легитимной. Это с особой силой проявилось и стало заметным после полувекового царствования Пин-вана, когда в Китае на-ступил период Чуньцю.

    Начало периода Чуньцю датируется точно — 722 г. до н.э. Это первый год знаменитой луской хроники «Чуньцю» (весны-осе-ни), отредактированной, по преданию, самим Конфуцием. Ко-нец периода чаще всего связывается с годом смерти философа (479), иногда — с последними записями в комментариях к хро-нике (464). Обращает на себя внимание то, что провинциальная хроника царства Лу стала основой летосчисления целого периода китайской истории. Правда, Лу не обычный удел. В свое время он был пожалован самому Чжоу-гуну, и здесь свято хранились все записи, воспевающие деяния великого отца-основателя Чжоу. В Лу активно разрабатывались приписывавшиеся Чжоу-гуну пред-ложения и идеи, и в немалой мере именно поэтому там достигли высокого уровня совершенства и культура, и грамотность, и прак-тика историописания. Не случаен и тот факт, что Конфуций был лусцем, т.е. родился и вырос в царстве, где грамотность, образо-вание, культура и традиции старины, не говоря уже об историо-писании, были в большом почете. Но при всем том сам факт знаменателен: начиная с 722 г. до н.э. исторические события из-вестны главным образом по хронике «Чуньцю» и — что очень важно — по нескольким комментариям к ней, важнейшим из которых следует считать «Цзо-чжуань».

    Здесь необходимо заметить, что «Цзо-чжуань» и беллетризо-ванный сборник эпизодов из чжоуской истории Го юй (который с некоторой натяжкой тоже можно считать комментарием к «Чунь-цю») не только написаны значительно позже, в IV—III вв. до н.э., но и несут на себе явственный заряд конфуцианской интер-претации ранней чжоуской истории, включая и период Чуньцю. А поскольку это практически основные источники, подробно повествующие о событиях того времени, важно критически

    47

    относиться к сообщаемым ими сведениям, особенно если эти сведения по тем или иным причинам вызывают сомнения. И все же именно Цзо-чжуань и Го юй насыщают лапидарную хронику

    «Чуньцю» живым историческим материалом, о котором и пой-дет речь ниже.

    Этот материал свидетельствует о том, что в VIII—VI вв. до н.э. территория бассейна Хуанхэ к востоку от излучины реки, отде-лявшей срединные государства от Западного Цинь, была поделе-на между несколькими крупными царствами и десятком-другим средних и малых княжеств, число которых постоянно убывало. На северо-востоке было расположено быстро развивавшееся цар-ство Ци, рядом с ним к северу — начавшее играть сколько-ни-будь значительную роль в политических отношениях лишь к кон-цу Чуньцю царство Янь, на северо-западе и западе располага-лось самое крупное царство Цзинь, чуть к востоку от него — Вэй, а южнее Вэй, за Хуанхэ, — домен вана и находившиеся неподалеку от него царства Чжэн и Сун. К востоку от Сун, не-сколько южнее Ци, было Лу. Между перечисленными (в основ-ном в южной части бассейна, южнее реки) располагались ос-тальные царства и княжества, часть которых граничила со счи-тавшимся, как и Цинь, полуварварским южным Чу, правители которого постоянно наращивали свою мощь и часто вмешива-лись в дела срединных государств. К юго-востоку от Чу, в ни-зовьях рек Хуай и Янцзы, размещалось государство У, начавшее играть значительную роль в конце Чуньцю, как и соседнее с ним на востоке государство Юэ. Такова в самых общих чертах была геополитическая карта периода Чуньцю. Важно заметить, что Для всех царств и княжеств, даже для таких явных аутсайдеров, как У и Юэ, не говоря уже о более тесно связанных с Чжунго царствах Цинь и Чу, чжоуский ван считался сакральным главой и сюзере-ном. Чуский правитель мог позволить себе присвоить титул «ван», что было неслыханной дерзостью с его стороны, но даже при этом он не становился равным чжоускому вану, ибо не бьл сы-ном Неба и не имел оснований претендовать на этот статус.

    Рассматривая геополитическую ситуацию на расположенной рядом с Чжунго территории, важно учесть, что здесь было не-мало кочевых и полукочевых племенных образований варваров

    {жунов, и, ди). Эти варварские группы под влиянием Чжоу давно уже трибализовались, обрели своих вождей, многое переняли из шанско-чжоуской культуры. И хотя чжоусцы подчеркнуто отли-чали себя от них, правители чжоуских царств и княжеств, вклю-чая и самого сына Неба, в дипломатических и иных целях неред-ко брали себе в жены женщин из варварских племен (одной из них была Бао Сы, из-за которой, как считается, чжоуский Ю-ван


    48

    лишился трона и жизни). Эти женщины часто становились за-конными женами правителя того или иного царства. Сыном од-ной из них, женщины из племени ди например, был знамени-тый цзиньский правитель Вэнь-гун (Чжун Эр).

    Домен Пин-вана с центром в Лои оказался одним из сравни-тельно слабых владений в Чжунго. Он был не в состоянии содер-жать и двор вана, и его администрацию, и еще значительные в недавнем прошлом (вспомним о 8 иньских армиях в Лои) воин-ские подразделения. Соответственно резко сократились возмож-ности вана не только вмешиваться в чужие дела, в дела его вас-салов, но и защищать собственные интересы. Неудивительно, что после смерти Пин-вана, явно смирившегося с потерей реальной власти в Чжунго, первое полустолетие периода Чуньцю оказа-лось временем прогрессирующего ослабления чжоуского Китая. Крупные царства, прежде всего Ци и Цзинь, в эти годы раздира-лись ожесточенными внутренними усобицами. На фоне создав-шегося таким образом политического вакуума проявляли свои агрессивные устремления царства второго разряда, такие, как Чжэн и Сун, враждовавшие друг с другом, пытавшиеся созда-вать коалиции и время от времени даже выяснявшие свои то и дело осложнявшиеся отношения с доменом вана.

    Разумеется, такого рода безвластием или вакуумом власти на уровне центра в Чжунго энергично пользовались все царства и княжества, включая и те, которые считались варварскими (т.е. были населены не чжоусцами, а жунами, ди и иными народами). С каждым десятилетием прогрессирующее ослабление власти цен-тра, чжоуского вана, грозило все большими неприятностями для Чжоу. Постоянно растущие распри и междоусобицы вели к окон-чательному распаду той хрупкой чжоуской цельности, которая еще оставалась со времен У-вана и Чжоу-гуна. Создавалась реаль-ная угроза варваризации чжоуского Китая. Ситуация резко изме-нилась лишь после того, как усилилось и стало диктовать свою волю в Чжунго царство Ци.

    Царство Ци в начале Чжоу было пожаловано в качестве удела одному из трех гунов — знаменитому Тай-гуну из рода Цзян, сыгравшему весьма важную роль в победе над шанцами. Это был едва ли не самый отдаленный от столицы Цзунчжоу удел на да-леком востоке, в районе полуострова Шаньдун, близ устья Ху-анхэ и морского побережья. Тай-гун получил широкие полномо-чия по управлению восточными окраинами чжоуского государ-ства; его богатые рыбой и солью новые владения стали быстро развиваться, так что уже в IX в. до н.э. удел Ци был одним из самых сильных в стране. По-видимому, его побаивались ослабев-шие чжоуские ваны и завистливые соседи из числа влиятельных

    49

    князей, чем, в частности, можно объяснить жестокую казнь цис-кого Ай-гуна по навету его соседа. Ни деталей события, ни при-чин казни источники не раскрывают, но сам факт наводит на предположение, что в основе конфронтации чжухоу с правите-лем Ци лежали главным образом зависть и страх. После этой каз-ни царство Ци почти столетие как бы приходило в себя, а в 731 г. до н.э. даже подверглось нападению жунов, от которых удалось спастись лишь с помощью соседних княжеств, в частности Чжэн. Затем в Ци начались междоусобицы, продлившиеся несколько десятилетий. Когда в 685 г. до н.э. циский трон опустел, двое пре-тендентов, братья Цюй и Сяо Бо, сошлись в решающей схватке. Цюй жил в эмиграции в соседнем и сравнительно крупном цар-стве Лу, Сяо Бо — в более отдаленном и слабом Цзюй. Влиятель-ные циские сановники Го и Гао активно поддерживали Сяо Бо, но многие цисцы были за Цюя. Ближайший сподвижник Цюя Гуань Чжун с отрядом воинов выступил наперерез продвигавше-муся в Ци Сяо Бо. Была устроена засада, и во время короткой битвы Гуань Чжун меткой стрелой в живот сразил Сяо Бо. В Лу было послано донесение, что дело сделано и патрон ГуаньЧжу-на Цюй может ехать в Ци, где его ждет трон.

    image

    Однако все оказалось не так. Как выяснилось позже, стрела попала в металлическую пряжку Сяо Бо, и это спасло ему жизнь. Придя в себя, он поспешил в Ци, где с помощью Го и Гао занял трон под именем Хуань-гуна. В Лу было направлено послание с требованием казнить Цюя и Гуань Чжуна. Цюй был казнен, но за Гуань Чжуна вступился его приятель Бао Шу-я, с которым они вместе в юности занимались торговыми операциями и который высоко ценил его ум и способности. Бао уговорил Хуань-гуна не только простить Гуань Чжуна, но и любыми способами привлечь его на свою сторону во имя процветания Ци. Хуань-гун потребо-вал от Лу выдать ему Гуань Чжуна живым и после беседы с ним сделал его своим советником, дав большие полномочия. Гуань Чжун в свою очередь покаялся перед Сяо Бо и поклялся в верно-сти ему. После этого он приступил к реформам, смысл которых сводился к укреплению порядка в царстве и превращению его В сильнейшее в Поднебесной.

    В описании реформ не все ясно. Некоторые из них — как о том рассказано в более поздних источниках — явно не могли быть осуществлены в те далекие времена. Но если абстрагироваться от сомнительных деталей, то можно сказать, что суть реформ Гуань Чжуна сводилась к следующему. В столичной зоне был создан 21 район — сян, по три для ремесленников и торговцев и 15 для служилого населения, т. е. для воинов. Каждые пять из этих пят-надцати возглавлялись соответственно самим гуном и двумя его

    50

    влиятельнейшими сановниками и сторонниками, Го и Гао. Живя вместе, ремесленники, торговцы и воины должны были, по мысли Гуань Чжуна, учиться друг у друга ремеслу и проникаться корпо-ративными интересами — это призвано было способствовать по-вышению их квалификации. Что касается сельского населения, периферии царства, то там создавались поселения и — по 30 се-мейств, десяток таких и должен был составлять волость — цзу и т д. вплоть до округа — шу, во главе которого должен был стоять сановник в ранге дафу. Каждый руководитель шу обязан был ре-гулярно отчитываться о делах своего шу. Кроме того, существова-ли также инспектора, в обязанность которых входило знакомство с делами на местах.

    Выполнение предписаний всей этой тщательно расписанной административной схемы было для той далекой эпохи нереаль-ным; в лучшем случае ее можно принять за образец, не более того. Не исключено, что она была создана много позже и задним числом приписана Гуань Чжуну. Но стремление упорядочить ад-министрацию, лежавшее в основе этой идеальной схемы, было вполне реальным и по многим пунктам осуществимым. А так как Гуань Чжун находился во главе циской администрации около сорока лет, то нет сомнений, что кое-чего в этом направлении он добился. Во всяком случае Ци за короткое время превратилось в сильное и крепкое государство с мощной армией и обрело ог-ромное политическое влияние в Чжунго, что позволило Хуань-гуну играть решающую роль на политической сцене Поднебес-ной. Ци присоединило к себе ряд слабых соседних княжеств и подчинило своему влиянию практически все остальные. Хуань-гун покарал и потеснил многие варварские владения, преиму-щественно жунов, обнес новой стеной столицу чжоуского вана, страдавшую от варваров. Эти успехи способствовали росту его престижа, и в 680 г. до н.э. на совещании князей — чжухоу в знак уважения к его заслугам чжоуский ван официально присвоил Хуань-гуну высокочтимый титул ба.

    Позднейшая древнекитайская историография выделяет три основные формы правления: ди-дао, правление легендарных древ-них мудрецов, обладавших наивысшими добродетелями; ван-дао, правление легитимных правителей, обладавших небесным ман-датом; и ба-дао, правление нелегитимных, но могущественных правителей, отвечавших за порядок в Поднебесной тогда, когда ван не был в состоянии его обеспечить. Ба считались гегемона-ми, причём в их функции официально входило «поддерживать Дом Чжоу» и защищать Чжунго от набегов кочевников-варваров. И, надо сказать, с обеими этими функциями Хуань-гун и осо-бенно Гуань Чжун хорошо справлялись. Как было замечено в свое

    51

    время Конфуцием, который в общем-то не слишком симпатизи-ровал Гуань Чжуну, если бы не Гуань Чжун, «мы все ходила бы с растрепанными волосами и запахивали халаты на левую сторо-ну», т.е. уподобились бы варварам. Иными словами, Гуань Чжун и его царственный патрон гегемон-ба Хуань-гун в годы слабости и политического вакуума спасли Чжоу от активности жунов, рри-дав Чжунго силу и порядок.

    Совершенно естественно, что гегемон-ба сознавал свою силу, ощущал слабость и даже ничтожество чжоуских ванов, в чьем домене к тому же часто бывали междоусобицы, в которые Ху-ань-гун по своему статусу вынужден был вмешиваться, наводя порядок. По строгим меркам сформулированной Чжоу-гуном тео-рии небесного мандата это означало, что чжоуские ваны либо лишились дэ, либо их дэ ослабло настолько, что Небу впору было задуматься, не передать ли мандат более достойному. В первой половине VII в. до н.э. более достойным в Чжунго был именно циский Хуань-гун: он навел порядок, усмирил варваров, сохра-нил в нормальном состоянии столицу чжоуского вана с ее рби-тателями, помогал всем нуждающимся в его помощи. И ХуДнь-гун не раз намекал на то, что он мало вознагражден за свои Дея-ния, и даже намеревался было торжественно принести жертву Небу на священной горе Тайшань (это считалось прерогативой чжо-уского вана, который, впрочем, не был в состоянии ее реализо-вать), но Гуань Чжун отговорил его от столь рискованного поступка.

    Вся сложность и деликатность ситуации заключалась в том, что Великий Мандат Неба на деле был лишь сладостной идеей, ибо механизма реализации воли Неба не существовало. Добиться мандата силой было нельзя. А как доказать, что ты добродетелен настолько, что Небо должно предпочесть тебя пусть слабому, но отнюдь не погрязшему в пороках и пока еще легитимному чжо-ускому вану?

    Стремясь к цели, Хуань-гун задумал и осуществил гранди-озный поход на юг, в Чу, с целью унизить это могущественное царство и заставить его ответить за гибель чжоуского Чжао-вана. Но чуский правитель сумел ловко избежать ответственности, заметив, что в гибели Чжао-вана чусцы не виновны, ибо их в том районе вообще не было в ту пору, а чжоуского вана они чтут и готовы присылать ему положенную дань, о которой дис-цы им напомнили. Поход завершился миром, а спустя несколь-ко лет, в 651 г. до н.э., на съезде князей в Куйцю, приурочен-ном к 70-летию Хуань-гуна, уже раздавались голоса, что Хуань-гун слишком заносится.

    Гуань Чжун тонко чувствовал ситуацию, и далеко не случайно отговаривал своего патрона от рискованных шагов: чжухоу явно

    52

    не намерены были соглашаться с тем, что именно правитель Ци должен стать четвертым обладателем мандата. Чжоуский ван учел эту позицию Гуань Чжуна и встретил его в 649 г. до н.э. в своей столице с величайшими почестями, от которых смущенный гость решительно отказался. Но, как бы то ни было, гегемония Хуань-гуна подходила к концу: в 645 г. до н.э. умер Гуань Чжун, а в 643-м — сам Хуань-гун. После его смерти в Ци разгорелась ожесточенная' борьба за власть, результатом которой было ослабление Ци. Место ба оказалось вакантным, и его попытался занять правитель Сун, заручившийся поддержкой ряда небольших княжеств. Однако цар-ство Сун, несмотря на решительные и жесткие меры его пра-вителя, было слишком маленьким, чтобы стать гегемоном. А так и оставшуюся вакансию через несколько лет занял цзиньский Вэнь-гун (Чжун Эр).

    Цзинь было крупнейшим из царств Чжунго, но еще в 745 г. до н.э. его правитель имел неосторожность выделить своему дядюш-ке богатый удел в Цюйво, после чего правители Цюйво стали соперничать с легитимными правителями Цзинь. Борьба за власть, в которую вмешивался и ван, пытаясь положить ей конец, дол-гие десятилетия шла с переменным успехом, пока мятежники в конце концов не добились своего. Однако к этому времени Чжунго уже имело гегемона-ба, причем его формальный приоритет при-знавали все, включая ставшее вновь единым царство Цзинь.

    В 677 г. до н.э. власть в Цзинь попала в руки Сянь-гуна, имевше-го несколько сыновей, но решившего сделать наследником млад-шего из них, сына любимой наложницы из жунов Ли Цзи. Ли Цзи была властной интриганкой, и жертвой ее хитрых интриг стали старшие сыновья Сянь-гуна, вынужденные бежать в другие стра-ны. Бежал и Чжун Эр, второй по старшинству. Источники красоч-но описывают одиссею Чжун Эра, около 19 лет странствовавшего по различным царствам, испытавшего и горечь унижения, и ра-дость обретения поддержки. На его родине, в Цзинь, после смерти Сянь-гуна власть была передана следующему по старшинству (после Чжун Эра) сыну умершего, а затем его наследнику. Советники правителя, взявшие власть в свои руки, покончившие с Ли Цзи и ее сыном, не очень-то хотели возвращения Чжун Эра (правда, вначале они предложили было ему трон, от которого тот отказал-ся). Но после длительных странствий Чжун Эр с помощью царства Цинь возвратился на родину, сверг с трона племянника и в 636 г. до н.э. взял власть в свои руки, став Вэнь-гуном.

    Вэнь-гун, которому к этому времени было уже 62 года, с юно-шеской энергией принялся за реформы в собственном царстве, Упорядочив администрацию и наказав виновных. Затем, исполь-зуя военную мощь Цзинь, он покарал тех правителей, которые

    53

    плохо отнеслись к нему в дни его странствий, и помог тем, кто содействовал ему. Проблема возникла, когда царство Цзинь стол-кнулось с Чу, правитель которого некогда хорошо принял Чжун Эра, за что тот обещал в случае военного столкновения в буду-щем трижды отступить и таким образом расплатиться за госте-приимство. Именно так он и поступил, но в конечном счете чус-цы все же потерпели сокрушительное поражение. Вэнь-гун часть своих богатых трофеев преподнес чжоускому вану, получив от него почетный титул ба.

    Стоит заметить, что еще чуть раньше этого, в 635 г. до н.э., Вэнь-гун цзиньский оказал важную услугу вану, избавив его от очередного мятежного претендента на трон. Тогда ван предло-жил Вэнь-гуну в качестве награды некоторые земли, однако цзиньский правитель попросил другой милости: права после смер-ти быть внесенным в могилу по подземному переходу, что было прерогативой вана. Ван решительно отказал в просьбе, поучи-тельно заметив, что ни одного из своих священных прав никому не уступит — разве что Небо само вручит Вэнь-гуну свой мандат. В этом случае он, ван, скромно удалится в дальние края.

    Ситуация очень знакомая: как и циский Хуань-гун, цзиньский Вэнь-гун ощущал свою мощь, помогал вану выжить и вполне искренне считал, что именно он, а не слабый и беспомощный чжоуский ван должен быть как-то выделенным, пусть вначале хотя бы в форме обладания одной из прерогатив, положенных сыну Неба. Но, как и в случае с циским Хуань-гуном, чжоуский ван держался твердо, ссылаясь на небесный мандат, который фор-мально оставался у него, ибо Небо не подавало знака об измене-нии своей воли. И Вэнь-гун был вынужден с этим согласиться, не получив в качестве утешения даже должности ба. Лишь в 632 г. до н.э., после разгрома Чу и преподнесенных вану трофеев, он стал ба. Но был им только четыре года, после чего скончался.

    Следует сказать, что за те немногие годы, что Вэнь-гун про-вел на своем троне в качестве ба, он сделал немало, в частности добился, как и в свое время циские Хуань-гун и Гуань Чжун, успехов в упорядочении Чжунго и даже способствовал укрепле-нию позиций вана. Достижения его оказались столь значительны-ми, что после его смерти Цзинь еще на протяжении века—полу-тора оставалось сильнейшим из царств, так что его правители, фактически сохраняя за собой функции гегемона-ба, заботились о наведении порядка в Чжунго, помогая отверженным или из-гнанным законным правителям царств и княжеств и т.п. Но офи-циально титулом ба эти правители обычно не обладали.

    Китайская историографическая традиция исходит из того, что всего в чжоуском Китае было пять ба, назьгеая при этом различные

    54

    имена в разных версиях. И действительно, в отдельных источни-ках подчас упоминается имя какого-либо из правителей, будто бы получившего от вана должность ба. Но это было уже позже, когда такая должность практически не имела значения. Главных же ба в чжоуской истории было только два, о которых было рас-сказано выше. Оба они сделали весьма важное общее дело: не дали распасться чжоускому государству в наиболее критическое для него время, в VII в. до н.э. Позже феномен политического вакуума исчез и был заменен борьбой сильнейших за преоблада-ние -борьбой, в которой чаще всего на передний план выходи-ло все то же могущественное царство Цзинь, длительное время выполнявшее функции государства-ба, хотя временами демонст-рировали свою мощь и другие — Ци, Цинь, Чу и даже далекие южные У и Юэ.


  2. СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА КИТАЯ В VII-VI вв. до н.э.


    Социально-политическая реальность раздробленного и погло-щенного междоусобной борьбой Китая в период Чуньцю может быть истолкована в понятиях феодального общества и феодаль-ной государственности. Речь не идет о феодализме как формации в рамках известной схемы, которая длительное время господство-вала в отечественном обществоведении и все еще находится на вооружении в исторической науке КНР. Феодализм, в полном соответствии с принятым мировой историографией толковани-ем этого феномена, есть общественно-политическая система, ха-рактерная для децентрализованных государственных образований и отличающаяся определенным комплексом взаимосвязанных и взаимообусловленных институтов и идей, принципов и норм поведения, преобладающих типов социальных связей и ценност-ных ориентаций. В частности, имеются в виду существование ари-стократического родства и могущественных всесильных знатных кланов (феодальные дома или роды), опирающихся на наслед-ственные крупные земельные владения (уделы, феоды, вотчи-ны), а также связанные с этим междоусобная борьба и местни-чество титулованной знати. Для структуры, о которой идет речь, характерно наличие таких институтов, как иерархия к вассалитет со строгим соблюдением кодекса чести и принципов аристокра-тической этики, нормы рыцарской доблести, включая культ пре-данности господину, сюзерену, а также культ аристократизма.

    Все эти важнейшие черты и признаки феодализма были ха-рактерны для чжоуского Китая периода Чуньцю, особенно в


    55

    VII—VI вв. до н.э. Ван не имел реальной власти за пределами сво-его домена, но сохранял сакрализованную харизму, считался сыном Неба и имел право на ряд важных привилегий, преиму-щественно ритуально-церемониального характера. Только он имел безусловное право на титул «ван» и был безусловным господи-ном, сюзереном для всех своих вассалов, включая и могуществен-ных гегемонов-ба: И если некоторые из потенциальных вассалов, как, например, правители Чу, самовольно начинали именовать себя ванами, это не признавалось в центре, в Чжунго, где само-званца по-прежнему именовали его старым титулом.

    Как верховный сюзерен ван имел исключительное право ин-веституры, и хотя это право во многом превратилось в формаль-ность, оно тщательно сохранялось: специальные посланцы вана ездили в царства и княжества, дабы в, торжественной обстановке в храме предков правящего рода вручить новому правителю жезл и другие аксессуары его власти. Сохранилось, хотя и в сильно урезанном виде, и право вана в некоторых случаях вмешиваться в дела царств, в частности назначать (или утверждать) крупней-ших сановников в них.

    Таким образом, связующим единством чжоуского Китая про-должал быть ван, сын Неба. Но подлинным властителем и в силу этого безусловным сюзереном для вассалов вана был ба, всевла-стный, но нелегитимный хозяин Чжунго. Эта малохарактерная для любой другой страны ситуация была привычной для Китая именно потому, что Китай со времен Чжоу-гуна был ориентиро-ван на примат этического детерминанта и что поэтому в нем формально царил культ высшей этики, рядом с которой грубая сила занимала скромное второе место. Правда, здесь нужны не-которые оговорки. Данные источников свидетельствуют о том, сколь мало считались чжоуские аристократы с этическими прин-ципами как таковыми: в жесткой борьбе за власть, ради желан-ного трона они обычно шли на любые интриги и поступки, вплоть до коварных убийств правителей, истребления целых кланов, в том числе родственных. Таким образом, в этом плане Китай ни-чем не отличался от других стран с их жестокими междоусобица-ми и взаимным истреблением знатных родов.

    Можно добавить к сказанному, что не только высшие этичес-кие соображения и боязнь нарушить легитимность власти сдер-живали гегемонов-ба от того, чтобы заменить собой фигуры чжо-уских ванов, — этому мешало явственное нежелание князей-чжу-хоу менять слабого, но легитимного правителя-вана на сильного и всевластного, затб пока что нелегитимного гегемона-ба. Неже-лание подобного рода легко понять: давление нового сына Неба в таких обстоятельствах сказалось бы на каждом из них много


    56

    ощутимее, чем то, которое было при безвластном чжоуском ване. Однако, принимая все эти вполне практические соображения во внимание, нельзя не коснуться и этической, точнее, ритуально-этической стороны проблемы.

    Конечно, высшая чжоуская владетельная знать пренебрегала элементарными этическими нормами в борьбе за власть, а князья не хотели давать слишком большую волю гегемону-ба, предпо-читая иметь в качестве сына Неба слабого вана. Но весь этот оче-видный эгоистический расчет как бы останавливался при выходе событий на высший уровень ритуала, нормы которого были про-диктованы незыблемой этикой Великого Мандата Неба. Эти нормы были не только нерушимы — они были священны. Это была высшая сакральная ценность чжоуского Китая. И потому вполне естественно, что все эгоистические расчеты отходили на задний план, а на передний выступало самое главное: на чьей же стороне сегодня Небо? И видны ли какие-либо признаки изме-нения его воли?

    Видимых признаков не было. А чжоуские ваны и их умные советники делали все, что было в их силах, дабы убедить всех, что Небо еще на их стороне, причем именно потому, что они хорошо знают высший этический стандарт, старательно его со-блюдают, да еще и, кроме того, пользуясь признанным своим старшинством, назидательно поучают всех тех, кто вольно или невольно от него отступал. В итоге в чжоуском Китае периода Чуньцю создавалась ситуация сосуществования двух высших сю-зеренов: один царствовал и пользовался покровительством Неба, а другой реально управлял Поднебесной, но Небом как бы не был замечен. И все преимущества такого положения оказались На стороне того, за кем стояло Небо. В этом — в отличие от дру-гих аналогичных структур, например Японии времен сёгуната (XII—XVI вв.), — была специфика чжоуского Китая, определив-шая многие важные параметры развития китайской цивилиза-ции и всего китайского общества в последующие века.

    Все чжухоу считались наследственными властителями своих Царств и княжеств, причем принцип наследования был аналоги-чен тому, который существовал в доме Чжоу, откуда он, види-мо, и был заимствован: правитель мог назначить своим наслед-ником любого из сыновей. Правда, после смерти правителя пре-стол наследовал не обязательно тот из сыновей, кому хотел Передать трон отец, а чаще тот, кто сумел преуспеть в борьбе за Наследование и кому больше везло. Ван вручал победителю инве-ституру. Такой порядок, естественно, многим не нравился, ибо способствовал нестабильности. Но, хотя на совещаниях князья подчас пытались изменить столь способствующую смуте ситуацию

    57

    и сделать нормой наследование старшими сыновьями законных жен, этот принцип примогенитуры, характерный для европей-ских феодальных монархий, в Китае так и не прижился. Зато укрепилась другая очень важная для чжухоу норма. Самой боль-шой привилегией, делавшей их действительно хозяевами в соб-ственном доме и превращавшей в суверенов в рамках своего царства или княжества, стало безусловное право создавать но-вые уделы, которым до 745 г. до н.э. пользовался один лишь чжо-уский ван. Впрочем, нельзя сказать, чтобы князья этим правом злоупотребляли.

    Дело в том, что создание удела, которым нередко станови-лось аннексированное соседнее княжество, влекло за собой рож-дение влиятельного клана цзун-цзу, глава которого становился наследственным владельцем удела-клана. Чаще всего, хотя и не обязательно, владельцы таких уделов (в крупном царстве за ред-ким исключением их насчитывалось не больше шести, в средних и мелких — обычно не более трех—пяти) были цинами. Это и явилось причиной устойчивого представления, что цины — сле-дующая после чжухоу ступень иерархической лестницы. На деле это не совсем так. Специальный анализ заставляет предположить, что должность цина (шан-цин, просто цин, ся-цин) предоставля-лась либо высшим государственным деятелям в царстве, вроде Го и Гао в Ци, статус которых в свое время подтверждался волей самого вана, либо руководителям армий, а иногда, как в Цэинь, и их заместителям. Однако это не значит, что каждый из цинов имел свой удел. В том же Цзинь одно время цинами были сразу трое из клана Ци, занимавшие высшие воинские позиции в ше-сти цзиньских армиях. Но тем не менее можно считать нормой, что наследственной знатью, владевшей уделами-вотчинами и возглавлявшей правящие кланы в этих уделах, были прежде всего те из восточночжоуских аристократов, кто имел долж-ность цина.

    Должность цина была очень влиятельной, что хорошо почув-ствовали правители Лу, когда в VI в. до н.э. они практически вов-се лишились власти, которая была поделена между тремя цина-ми, их отдаленными родственниками. Словом, чжухоу достаточ-но быстро поняли, насколько невыгодно для них создание новых уделов, ведущее к ослаблению их власти. Таким образом, ццн — это министерского или генеральского ранга должность, связан-ная с высоким статусом и наследственным владением уделом, с ролью главы клана или ближайших (как в цзиньском клане Ци) его родственников. Но при этом каждый цин оставался просто аристократом, т.е. личностью, имевшей право на звание дафу (большой человек).

    58

    Термином «дафу» в текстах именовали тех же цинов, равно как и аристократов более низкого ранга, владевших служебными кормлениями или получавших содержание (лу) из казны. Други-ми словами, понятие дафу перекрывало собой узкоспециальную и много реже встречавшуюся должность цин. Нередко в текстах, когда речь идет об' аристократии высшего ранга, употребляется бином цин-дафу. Но при всем сходстве и порой взаимозаменяе-мости терминов «цин» и «дафу» между ними существовала и раз-ница: цин обязательно был главой удела-клана, наследственным аристократом или его ближайшим влиятельным родственником, имевшим важную должность и владевшим частью этого удела-клана как наследственным и передаваемым по наследству име-нием, своего рода вотчиной.

    Дафу мог занимать такое же положение, но редко, лишь в виде исключения. Как правило, дафу отличался от цина именно тем, что не имел вотчины, не был наследственным аристокра-том, а лишь пользовался, владел определенной частью террито-рии удела-клана, часто городом с прилегающей округой, дохо-дами с которой кормился. Иными словами, аристократы-дафу любого происхождения, включая и сыновей вана и чжухоу, были лишь должностными лицами, служившими своему сюзерену и получавшими от него содержание (кормление). Как правило, слу-жили дафу прежде всего и главным образом в качестве воинов на боевых колесницах. Они либо имели свою колесницу, либо были помощниками сюзерена на его колеснице, что считалось очень почетным назначением. Впрочем, дафу, как и цины, в свободное от военных забот время имели и иные функции, занимая различ-ные должности или выполняя отдельные поручения администра-тивного, дипломатического, ритуально-церемониального и иного характера.

    Цины и дафу в период Чуньцю, прежде всего в VII—VI вв. до н.э., представляли собой если и не самый высший, то в любом случае очень высокий и весомый слой, элитную часть аристокра-тии. Феодальная структура немыслима без оформления социаль-ного слоя аристократии, причем феномен аристократии имеет свои очевидные признаки, среди которых важную роль обычно играли элементы аристократической этики, благородства и кур-туазности, которые в восточночжоуском Китае наиболее полно отражал термин «ли» (этика и ритуальный церемониал).

    Цины и дафу были элитной частью чжоуской знати. Однако су-ществовал и гораздо более многочисленный слой низшей аристок-ратии. В источниках встречаются упоминания о том, как того или иного из этого слоя сделали дафу. Отсюда следует вывод, что поми-мо дафу (включая и цинов) были и, так сказать, нетитулованные

    59

    аристократы. По рождению они обычно принадлежали к тем же влиятельным и богатым удельным клановым группам и, получая соответствующее образование, воспитание и право принадлежать к знатным верхам, находились в числе нетитулованных вассалов и вначале не имели сводного обозначения. Лишь позже, в основ-ном с VI в. до н.э., низшую часть чжоуской знати стали имено-вать емким термином «ши» (чиновник, воин, мужчина) и вос-принимать как тот естественный фундамент титулованных пра-вящих верхов, из которого чжоуская знать черпала своих верных помощников, ревностных исполнителей, преданных чиновников и слуг (слуг типа оруженосцев, но не прислуги!).

    Стоит особо заметить, что восточночжоуская знать в отличие от средневековой европейской с ее строгой сословной замкнуто-стью не была закрытым сословием. Напротив, в ее число сравни-тельно легко попадали смелые воины, хорошо проявившие себя безродные приближенные того или иного правителя, порой даже из числа пленных инородцев. Правда, это не представляло собой массового явления, но и не имело характера исключения. Напро-тив, это было нечто вроде нормы: умные и способные должны всегда выдвигаться — таков закон китайского государства, ки-тайской администрации. Впрочем, выходцы из иных слоев вслед за выдвижением обычно обретали уделы или кормления (горо-да), формировали собственные кланы и быстро становились не-отличимыми от остальных аристократов, ибо воспитывались в единых стандартах.

    Междоусобные войны вели, как правило, к усилению круп-ных царств и аннексии малых и слабых. За годы Чуньцю, соглас-но подсчетам американского синолога Суй Чжоюня, можно на-считать многие сотни войн. Из 259 лет этого периода лишь 38 обошлись без них. Войны шли то в одном месте, то в другом, а порой и в нескольких сразу. Количество вовлеченных в них вла-дений, если взять сводный индекс, равняется 1200, уничтожено и аннексировано — ПО владений (включая и мелкие варварс-кие), так что к концу Чуньцю их осталось весьма немного. В сле-дующий за ним период Чжаньго было всего семь крупных владе-ний и еще очень незначительное количество небольших, вклю-чая такие, как домен вана или Лу.

    Воевали главным образом аристократы, ибо основной силой в бою была колесница с тремя воинами — колесничим в центре (в момент сражения он мог остановить лошадь, закрепить удила и стрелять), копьеносцем справа (широкий простор для правой руки) и хозяином колесницы слева, имевшим достаточный ма-невр для использования различного оружия, прежде всего лука. За колесницей следовала вспомогательная группа, состоявшая

    60

    бычно из 10 воинов пехоты. Основной бой шел между колесни-

    ° и пеХ ота самостоятельных функций не имела и лишь под-гаживала знатных воинов, бравших на себя всю тяжесть сраже-ния — ситуация, весьма характерная и для рыцарских сражений в феодальной Европе. Интересно заметить, что в источниках не-редко описываются казусы, свидетельствующие о том, что даже в бою не исчезала присущая знати рыцарская куртуазность. Так, порой аристократ приветствовал своего противника, особенно если это был высокопоставленный военачальник или сам правитель, со знатными пленными также обращались по-рыцарски и т.п.

    Политика ведения войн была очень непоследовательной: се-годня войны велись с одним царством, завтра — с другим, иног-да даже в коалиции со вчерашним противником. Пленников воз-вращали или меняли. Частые внутренние усобицы, заговоры и перевороты вели к тому, что обычным делом стало бегство арис-тократа из своего государства в чужое, а то и скитания по чужим странам. Не всегда скитальца встречали тепло, но всегда прини-мали, снабжали необходимым, иногда давали богатое кормле-ние, порой и должность. Известен, по крайней мере, один слу-чай, когда беглый аристократ из Чэнь получил в Ци заметную должность, а спустя несколько веков именно его потомки оказа-лись правителями этого царства. Если прибавить к сказанному, что аристократов различных царств и княжеств порой связывали родственные и семейные узы (правда, это было более характер-ным для князей-чжухоу, нежели для цинов-дафу и тем более тех, кто стоял ниже их), что в промежутках между войнами велась активная дипломатическая деятельность и знатные представите-ли царств и княжеств часто посещали друг друга, а также если принять во внимание, что все аристократы духовно, по статусу и воспитанию, стереотипам поведения и речи, традициям и куль-туре, ритуалам и церемониалу были весьма близки друг другу, то рыцарские формы общения с противником в бою не покажутся чем-то странным.

    Аристократы были в центре внимания тех, кто писал летопи-си, а затем сводные исторические сочинения. Это и понятно: знать была властью, представители власти — основа любой государ-ственности, летописи же и сводные труды посвящались в чжоус-ком Китае прежде всего описанию политических событий. Пото-му столь ярко обрисованы в них те, кто действовал на полити-ческой арене и находился в составе правящей элиты — ваны и

    °°. чжухоу и цины-дафу. О тех, кто был ниже дафу, примени-тельно к VII—VI вв. в текстах говорится очень немного, хотя имен-но из них, среднего и низшего слоя знати, постепенно склады-вался мощный и со временем ставший фундаментом империи

    61

    социальный слой ши. Спецификой этого слоя было то, что он пополнялся не только за счет представителей боковых линий зна-ти, которые в четвертом-пятом поколениях постепенно утрачи-вали свои генеалогические права на родство с высшими предста-вителями аристократии, но и за счет честолюбивых и энергич-ных выходцев снизу — одно из важных значений термина ши — мужчина-воин — подтверждает именно это (вспомним о вспомо-гательных отрядах пехоты при колесницах в бою).

    В распоряжении специалистов есть несколько типов социальных лестниц. Их схемы представлены в текстах, имеющих отношение к Чуньцю. Если свести их воедино, то складывается достаточно интересная и динамическая картина. Верхи, т.е. знать, правящий аппарат государств, — это тянь-цзы (сын Неба), чжухоу, цины и дафу. Ба как специально вычлененная категория в схемах отсут-ствует — это те же чжухоу. В схемах, относящихся к концу перио-да, все чаще дафу делятся на шан-дафу и ся-дафу — старших и младших. И отдельно упоминаются ши как самый низший слой управленческой аристократии. Далее в схемах отведено место прос-тому народу — это крестьяне (шужэнь), ремесленники и торгов-цы (гун-шан). И наконец — слуги и рабы. Если сопоставить дан-ные схемы с иными текстами, в частности с изложением проек-тов реформ Гуань Чжуна в Ци, то можно заметить, что слово ши вначале использовалось для обозначения воинов, позже стало употребляться также и для обозначения знати вообще (это хоро-шо видно, например, из текста трактата Или) и лишь в конце периода Чуньцю — для обозначения сформировавшегося слоя чиновничества, превратившегося в фундамент всей системы уп-равления. Важно заметить, что в структуре Чуньцю торговцы и ремесленники, как и в предшествующие века, тоже были пре-имущественно, если не исключительно, на положении мел-ких служащих, живших в городах, работавших на заказ и полу-чавших обеспечение в основном за счет казны. Если верить Сыма Цяню, и сам Гуань Чжун в молодости был такого рода торговцем, близким к своему господину и выполнявшим его поручения. '

    Таким образом, все варианты социальных лестниц в Чуньцю сводятся к тому, что существовали две основные социальные груп-пы: с одной стороны, это были правящие феодальные верхи с обслуживавшими их воинами, торговцами и ремесленниками (т.е. специалистами по снабжению знати и воинов всем необходи-мым), а также слугами и рабами различных категорий, удовлет-ворявшими весьма многочисленные и все возраставшие потреб-ности как аристократии, так и аппарата управления в государ-ствах (все они были горожанами); с другой — крестьяне-шужэнь, жители деревень-общин. Обращает на себя внимание, что во всех


    62

    перечислениях — это сохранялось и впоследствии — слой земле-дельцев занимал место сразу же после правящих верхов и счи-ался социально более высоким, чем все остальные (т.е. обслу-живающий персонал, начиная с ремесленников и торговцев). Собственно, это и был народ, тот самый простой, производя-щий и обеспечивающий основные жизненные потребности госу-дарства народ, во имя которого и для блага которого — как это начало утверждаться еще до времен Конфуция и превратилось в нормативную формулу после оформления его доктрины и пре-вращения конфуцианства в официальную государственную иде-ологию — только и существуют государства и аппараты управле-ния ими во главе с правителями.

    Здесь очень важно обратить внимание на то, насколько гар-монично феодальная структура децентрализованного военно-по-литического образования вписывается в привычные для всего Востока принципы охарактеризованного некогда К. Марксом «ази-атского» (государственного) способа производства. Если исполь-зовать этот марксистский аналитический термин для обозначе-ния тех явлений, которые реально имели место в древнем мире, и, в частности, на традиционном Востоке, то становится оче-видным, что до эпохи приватизации (т.е. в обществах, не знако-мых с античного типа рыночно-частнособственнической систе-мой отношений и обслуживающими эту систему институтами — развитым правом, охраняющим статус свободного гражданина и собственника; аппаратом власти, поставленным на службу об-щества и строго контролируемым правовыми нормами и соот-ветствующими им процедурами; выборностью администрации и полной "подотчетностью ее электорату, т.е. гражданам, имеющим избирательные права, и т.п.) господство «азиатских» (государ-ственных) форм власти было абсолютным. Чаще всего это гос-подство выражалось в виде существования централизованных го-сударств и больших империй, созданием которой завершилась и эволюция древнекитайского общества. Но даже в тех не слишком частых и длительных случаях, когда на передний план выходила явственно выраженная политическая децентрализация (незави-симо от той конкретной формы, которую она принимала, вклю-чая и феодализм), ситуация в целом не изменялась: «азиатская» форма власти-собственности оставалась «азиатской» (государствен-ной). Отсутствие частной собственности оставалось «ключом к восточному Небу», а феодализм — никакой не формацией в при-вычном восприятии, но только и именно структурой, свойствен-ной децентрализованному обществу (правда, не всякому децент-рализованному обществу и не обязательно — но это уже совсем Другой вопрос).


    63

    В текстах, касающихся политической истории Чуньцю, в том| числе в летописях и комментариях к ним, о простом народе гово-рится мало и, как правило, вскользь. Это и понятно: крестьяне практически никакой роли в политической жизни той эпохи не играли, а основными действующими лицами выступали те, кто был связан со слоем управителей, будь то представители знати, воины, профессионалы-ремесленники, слуги или даже рабы, ев-нухи и т.п. Но в распоряжении синологов есть памятник народной литературы — сборник стихов, песен и официальных гимнов «Ши-цзин», где собрано немало данных о жизни простых людей, об их стремлениях и страданиях. Считается, что «Шицзин» был в свое время отредактирован Конфуцием, который из первоначальных примерно трех тысяч известных ему фольклорных и ритуальных произведений отобрал лишь 305, вошедших в сборник, позже ка-нонизированный конфуцианцами и тщательно изучавшийся, как и остальные конфуцианские каноны, каждым новым поколением и особенно той его частью, которая стремилась сделать карьеру.

    В народных песнях наибольшего по объему раздела книги —

    «гофын» (нравы государств) — собраны, по мнению специалис-тов, преимущественно произведения периода Чуньцю. Здеср пре-обладают обычные жизненные мотивы и темы — любовные, мат-римониальные, жалобные, скорбные. Люди радуются скорой свадьбе, жалуются на разлуку с любимым или союз с нелюби-мым, сетуют на жизненные сложности и невзгоды, тревожатся за ушедших на войну, скорбят о гибели близких и т.д. В песнях нередки бытовые мотивы — желание сшить любимому платье, готовность трудиться во имя блага близких, особенно престаре-лых родителей и малых детей. Есть жалобы на непосильный труд, упреки в адрес тех, кто сам не работает, а ест много и живет припеваючи (явные намеки на социальное неравенство), и утро-зы бросить родные места и уехать далеко, где будет жить легче. Обращает на себя внимание тот факт, что практически нет песен о заботах и деятельности ремесленников и торговцев, рабов и слуг — людей, живущих интересами группы социальных слоев, прямо не связанных с земледелием.

    Социальные мотивы в сборнике звучат весьма мягко:


    В барашковой шубе с каймой из пантеры

    Ты с нами суров, господин наш, без меры...

    Зато ярко выражена лояльность и преданность, хотя и не без упрека:

    На службе царю я усерден, солдат. Я просо не сеял, забросил свой сад. Мои старики без опоры...


    64

    В разделе од, где немало сказано о сильных мира сего, есть дидактические мотивы и поучения в адрес верхов и даже самого правителя:

    Если пойдешь, государь, сам ты стезею добра, Люди с тобой пойдут, сгинут и злоба, и гнев.

    Стихи, песни и оды VIII—VI вв. до н.э., составляющие боль-шую часть канона, — не документальный источник. Но тем не менее эти рифмованные строки весьма информативны, причем само отсутствие упоминаний о чем-либо уже говорит читателю о многом. Так, например, можно сделать вывод о том, что соци-ально-экономическая структура Чуньцю еще почти не знала товар-но-денежных-отношений и рынка, хотя бы и контролируемого властями, — в лучшем случае в песнях можно встретить редкие упоминания о меновой торговле, известной человечеству с глу-бин первобытности. Нет упоминаний о деньгах, а в представле-нии людей богатство оказывается принадлежностью знати, т.е. долж-ности, власти.

    Отсутствуют и батальные мотивы. Конечно, «Шицзин» не эпос. Эпоса — особенно такого, как индийская Махабхарата или гре-ческая Одиссея, — чжоуский Китай, где не принято было воспе-вать войны и героизм ратного подвига, вообще не знал, хотя они были чуть ли не ежедневной реалией жизни. В песнях много жа-лоб на тяжелый ратный труд, но нет описаний сражений и вос-певания победителей. Можно было бы подумать, что это резуль-тат редактуры Конфуция, не уважавшего силу, в том числе и военную, и выше всего ставившего воспитание добрых чувств, этические нормы, гуманное отношение к людям и т.п. Но Кон-фуций со всеми его идеями — плоть от плоти китайской тради-ции, чем он и гордился. Дело, видимо, в том, что демифологи-зированная шанско-чжоуская традиция просто не была подходя-щей почвой для героического эпоса, тесно связанного с развитой и чуть ли не все собой вытесняющей мифологией.

    Деление восточночжоуского общества на два основных вида социальных групп (земледельцы и все остальные) не следует вос-принимать буквально, оно весьма условное. Тексты позволяют заключить, что четкой грани между земледельцами и городским населением, включая знать, не было. Анализ многих случаев ис-пользования в текстах термина «гожэнь» показывает, что заклю-ченное в нем понятие охватывало представителей разных катего-рии горожан, включая и тех, кто имел поля неподалеку от сто-лицы, где подчас апелляцией к гожэнь решались весьма серьезные роблемы. Что касается этих апелляций, то они отнюдь не были игрой в демократию. Гожэнь представляли собой реальную силу со своими интересами. Все они так или иначе служили правящим

     

     

     

     

     

     

     

    содержание   ..  1  2  3  4   ..