ИСТОРИЯ КИТАЯ, 2-е издание - часть 2

 

  Главная      Учебники - Разные     ИСТОРИЯ КИТАЯ, 2-е издание

 

поиск по сайту            правообладателям  

 

 

 

 

 

 

 



 

 

содержание   ..   1  2  3   ..

 

 

ИСТОРИЯ КИТАЯ, 2-е издание - часть 2

 

 


16

Второй нормативный институт, о котором необходимо упо-мянуть, приступая к характеристике Шан, — это процесс триба-лизации (от лат. triba — «племя»). Современная наука использует понятие «племя» только для обозначения структурированной эт-нополитической общности, т.е. этнической группы, имеющей вождя. Неструктурированную стоит именовать просто этнической общностью. Этническая общность рождает племя или группу род-ственных племен в процессе трибализации. Что касается сущнос-ти этого процесса, то следует заметить, что он не возникает сам собой, но является результатом контакта данной этнической общ-ности с уже существующим в зоне той либо иной урбанистичес-кой цивилизации государственным образованием, по образу ко-торого как раз и структурируется племя, причем для этого не обязательно наличие элементов урбанизма. Существование в фор-мирующемся племени вождя и некоторых его помощников уже является достаточной основой для последующей его эволюции в направлении к более развитым институтам государственности.

Теперь, обратив внимание на проблемы власти-собственнос-ти и трибализации, попытаемся проанализировать государствен-ность Шан и взаимоотношения шанцев с их соседями, а также выяснить, кем были шанцы, откуда они появились в бассейне Хуанхэ. Начнем с характеристики их расового типа. Хотя среди многочисленных изображений человека (в основном на бронзе) встречаются различные расовые типы, включая европеоидов, шанцы в массе своей были монголоидами, что относится и к хозяевам царских гробниц, т.е. к правителям. Загадка индоевро-пейских по типу боевых колесниц с одомашненными на Ближ-нем Востоке лошадьми, имеющая самое непосредственное отно-шение к шанской аристократии (как-никак, а колесницы с ло-шадьми обнаружены в основном в царских гробницах), остается неразгаданной.

Напомним, однако, что к западу от бассейна Хуанхэ в эпоху Шан жило индоевропейское племя тохаров. Известный исследо-ватель тохаров Э. Паллиблэнк еще в 1966 г. предположил, что это племя могло сыграть посредническую роль в проникновении в Китай элементов урбанистической цивилизации. Кроме того, не-которые лингвисты находят очевидные параллели между ранне-чжоуским языком и индоевропейским (сравнить с шанским язы-ком невозможно — от Шан сохранились лишь надписи на кос-тях; только чжоуский текст канонической книги песен «Шицзин» с его рифмами помог шведскому синологу Б. Карлгрену совер-шить великое открытие — расшифровать звучание раннечжоус-ких иероглифов), а специалисты широкого плана, включая вид-нейшего историка китайской культуры Д. Нидэма, обнаруживают

17

впечатляющие параллели в календарно-астрономических и аст-рологических традициях шанско-чжоуского Китая и Ближнего Востока. Тем не менее факт остается фактом: в шанском протого-сударстве жили преимущественно (если даже не исключитель-но) монголоиды, к тому же многими корнями связанные с нео-литом бассейна Хуанхэ. Можно напомнить, что в процессе мети-сации монголоидный тип оказывается, как правило, сильнее европеоидного, что хорошо видно и в наши дни. Если учесть, что гипотетическая внешняя примесь европеоидов в Шан была в любом случае крайне небольшой и никак не может в этом плане быть сопоставлена, скажем, с ариями, которые прибывали в бас-сейн Ганга многочисленными волнами и к тому же хорошо за-щищали свой расовый тип варно-кастовыми брачными запретами, то есть основания предположить, что многочисленные мигранты сравнительно быстро и безболезненно были ассимилированы без остатка, причем об этом не сохранилось даже воспоминаний (это было связано с феноменом исторической амнезии шанцев, о котором будет идти речь чуть ниже).

Если не считать дворцов, то в основном шанцы жили в таких же хижинах-полуземлянках, что и их предшественники, насель-ники культур китайского неолита. Что касается шанских — это относится и к эрлитоу-эрлиганским — дворцов и городских стен, то они отличались от ближневосточных, изготовлявшихся из кам-ня и кирпича. Делали их методом хан-ту: уплотнявшиеся камен-ными пестами слои земли или глины, ограниченные в ширину дощатыми переборками, ряд за рядом — по высыхании — клали друг на друга. Создавалась толстая глиняно-земляная стена, сна-ружи напоминающая кирпичную кладку. Стену, видимо, чем-то крепили — она была достаточно прочной и кое-где сохранилась до наших дней, что и позволило археологам обнаружить остатки фундаментов строений и стен. Сходство с кирпичом, пусть внеш-нее, наводит на аналогии с ближневосточной древностью, где кирпичная кладка господствовала. Но кирпича шанцы, однако, не знали. Хан-ту — его функциональная замена.

Ближневосточные по происхождению злаки — пшеница, яч-мень (знакомые, видимо, уже и луншаньцам), а также бобы, фасоль, конопля, различные овощи и фрукты, не говоря уже о чумизе, были хорошо известны шанцам. Но они знали и то, что в те времена не знал еще никто в мире, — имеется в виду шелко-водство, уникальное китайское изобретение. Из домашних жи-вотных, насколько можно судить по надписям, преобладали сви-нья и собака, но встречались также коровы и лошади, овцы и козы, куры, утки и гуси. Возможно, водились и прирученные слоны. Среди диких животных, объектов охоты, были кабаны,

18

олени, тигры. Много ловили рыбы и дичи. В пищу употребляли грибы, ягоды, коренья и травы. В земледелии господствовал руч-ной труд с использованием преимущественно деревянных ору-дий (мотыги, серпы и т.п.) с каменными вкладышами или рабо-чими частями. Особое внимание уделялось охоте, имевшей по-мимо прочего ритуальное и прикладное значение (тренировка для воинов). Именно здесь, как, впрочем, и в военных походах, применялись боевое оружие из бронзы и колесницы.

Достаточно развитым было ремесло, включая строительство. Сохранились остатки специализированных мастерских — кера-мических, камнерезных, бронзолитейньгх и иных. Мастера-ремес-ленники имели очень высокую квалификацию, о чем свидетель-ствуют орнаменты на изделиях из бронзы или камня, и иные, тонкие изделия, украшения, символические изображения. Бронза, колесницы, шелковые одежды — вот конкретные свидетельства высочайшего уровня шанского ремесла. Этот уровень, естествен-но, был достигнут лишь в дворцовых мастерских. Быт простых земледельцев мало чем отличался от того, что было достигнуто земледельцами неолита несколькими тысячелетиями ранее, будь то строения, орудия труда, хозяйственные поделки, одежда, укра-шения и т.п.

Вообще принципиальное различие между правящими верхами с их окружением (аппарат администрации, ремесленники, воины, слуги) и производящими крестьянскими массами представлено в реалиях общества Шан выпукло и зримо. Но эта разница была лишена расового или этнокультурного оттенка, который преоб-ладал во взаимоотношениях между пришлыми индоариями и або-ригенным населением в бассейне Ганга приблизительно в то же время. Напротив, она была преимущественно социальной и ад-министративно-политической, зачатки которой формировались по меньшей мере с эрлитоу-эрлиганской фазы с ее дворцами самых ранних на территории Китая правителей протогосударственных образований, пусть еще и очень небольших и неразвитых. Аньянская фаза Шан демонстрирует эту разницу уже очень четко и последовательно, что свидетельствует как об уровне развития общества, так и о стандарте цивилизации, намного превосходя-щем тот, что был свойствен эрлитоу-эрлиганской фазе. Перед нами, судя по надписям и археологическим раскопкам, — слож-ное составное протогосударство, административно подразделяв-шееся на структурно неодинаковые части.

Первая и главная из них — зона с центром в столице, которая находилась под непосредственным управлением правителя-вана и центральной администрации Шан. Трудно утверждать, что имен-но аньянское городище и было столицей, здесь есть определенные

19

сомнения. Но в любом случае аньянское городище было частью столичной зоны, радиус которой измерялся, видимо, несколь-кими десятками километров. В центре зоны жили ван и его при-ближенные, воины и чиновники, ремесленники и слуги. Здесь располагались дворцы и мастерские, амбары и склады, казармы и поля, прежде всего «большие поля», о которых не раз упоми-налось в гадательных надписях. В работе на больших полях неред-ко принимали участие ван и его приближенные, а урожай пред-назначался как для ритуально-культовых нужд, так и для попол-нения казенных амбаров. Насколько можно судить по данным надписей (гадали, не приказать ли чиновникам сяожэнь призвать крестьян чжун на поля), обрабатывали эти поля приходившие специально для этого крестьяне окрестных поселений. Археологи при раскопках в районе Аньяна обнаружили склад из 3,5 тыс. сер-пов, что подтверждает существование больших полей (крестьяне получали казенные серпы для сбора урожая). Можно думать, что зона больших полей и мелких крестьянских хозяйств, вокруг сто-лицы вана обрамлялась зоной охотничьих угодий, т.е. нетрону-той природы, территориально как бы отделявшей эту зону от следующей.

Вторая зона — обширная территория региональных владений, управлявшихся уполномоченными шанского вана, его родствен-никами и приближенными. Это была зона вассалов вана, о чем в надписях немало упоминаний. Владений насчитывалось несколько десятков, может быть сотня-две. Если судить по количеству титу-лованной знати, упомянутой в надписях, — 35 хоу, 40 бо, 64 фу,

53 цзы и еще некоторое количество тянь и нань, то всего было около 200 владений, каждое со своим клановым именем и посе-лениями, о создании которых, часто по специальному указу вана, говорится в надписях. В крупных владениях количество поселе-ний могло, видимо, исчисляться десятками, так что они практи-чески представляли собой небольшие протогосударства, входив-шие в состав Шан. Их территория, скорее всего, была нестабиль-ной как за счет естественных для полуавтономных образований такого рода междоусобиц, так и вследствие постоянной тенден-ции к расширению их за счет захвата новых земель.

О второй зоне по сравнению со столичной известно сравни-тельно мало, надписи чаще всего говорят о военных походах че-рез то или иное владение и о набегах варварских соседних пле-мен на их территории. Видимо, вторая зона в целом была пери-ферией Шан, более или менее надежно прикрывавшей столицу вана от набегов извне. Обе зоны, населенные шанцами, ограничи-вались сравнительно небольшим пространством (круг или эллипс с диаметром примерно в 150 км) в северной и центральной части

20

совр. пров. Хэнань, а число шанцев равнялось вначале примерно 150—200 тыс. За обеими зонами, которые, если следовать поздней китайской традиции, можно бы именовать внутренним поясом нэй-фу, располагалась аморфная третья зона, населенная чужды-ми Шан племенами (внешний пояс вай-фу).

Судя по надписям, войны с племенами третьей зоны практи-чески не прекращались. Служба вану, выполнение «дела вана», — главная обязанность всех его вассалов из второй зоны региональ-ных владений. Причем кроме собственно военных действий и от-ражения нападений выполнение «дела вана» включало в себя и поднесение подарков, трофеев, прежде всего пленных, которых чаще всего приносили в жертву предкам вана при очередной ка-лендарной дате жертвоприношений. Такого рода жертвы обыч-но исчислялись сотнями, о чем опять-таки часто упоминают над-писи. Однако соседние племена не только воевали с шанцами, но и перенимали у них немало ценных цивилизационных ново-введений. Регулярные контакты с Шан резко ускоряли шедший в них процесс трибализации, что вело к структурированию и соот-ветственно к укреплению этих племен, по крайней мере наибо-лее энергичных из них, каким было, например, племя чжоусцев. Стоит заметить также, что взаимоотношения региональных пра-вителей из числа шанцев с окружавшими их нешанскими племе-нами отнюдь не всегда бывали враждебными. Они могли быть и союзническими, особенно когда речь шла о междоусобных вой-нах между самими враждующими друг с другом правителями. Но, несмотря на это, служба вану, этноцентрический импульс и ко-ординирующая роль центра всегда преобладали над сиюминут-ными интересами ведших междоусобицы властителей. Высший суверенитет и сакральная святость шанского правителя-вана были для всех шанцев превыше всего.

Правитель-ван, возглавлявший шанцев (заметим, что только этим именем они именовали себя, свой город и свое государство — термин инь стал прилагаться к обозначению шанцев и Шан поз-же, лишь чжоусцами), был, как можно судить по данным надпи-сей, одновременно и первосвященником. Именно он исполнял торжественные ритуалы в честь покойных предков ди или шан-ди (ди, шан-ди — это живущие наверху, т.е. на небе). Своей персо-ной он символизировал, как то обычно бывало на сходной сту-пени развития едва ли не во всех протогосударствах, сакральное единство всей шанской общности. Более того, именно он и только он один («Я, Единственный» — обозначал себя ван в надписях) выступал в качестве посредника между миром живых его сопле-менников и умершими обожествленными предками — ди. Об их высшей святости и неоспоримом могуществе можно судить прежде

21

всего из не раз уже упоминавшихся надписей, в которых шан-ди оповещаются обо всем, что происходит на земле с их потомка-ми, а те обращаются к ним за советом и содействием по любому поводу, будь то урожай, война или благополучное разрешение от бремени супруги вана.

Практика наследования должности правителя-вана находилась еще в процессе становления. Со времен У Дина (конец XIII в. до н.э. — надписи и вообще аньянская фаза начинается с его прав-ления) до У И (нач. XI в. до н.э.) должность вана передавалась не от отца к сыну, но от брата к брату либо от дяди к племяннику с учетом старшинства и поколения, возможно также, с элемента-ми уходящей в прошлое традиции выбора. Только с У И стала нормой передача власти от отца к сыну, что свидетельствовало о победе в доме вана принципа конического клана с его главной, основной и множеством боковых, коллатеральных линий. Зас-луживает внимания и то обстоятельство, что в поздних надписях появляются названия нескольких кланов, близких к дому вана, — Доцзы-цзу (клан сыновей ванов), а также Сань-цзу и У-цзу (кланы профессиональных воинских дружин). Можно предположить, что в конце эпохи Шан возникали и иные кланы, в том числе и профессионалов-ремесленников. Об аристократических кланах в шанских региональных владениях уже упоминалось.

Конический клан, клановая структура как таковая, оконча-тельное упрочение новой системы наследования в доме вана — все это свидетельствовало о завершении развития социальной структуры Шан на позднем этапе существования шанского об-щества. Усовершенствована бьша и административная структура. Обращая внимание на функции носителей должностей, степень их близости верхам и иные факторы, можно выделить три ее ос-новные категории: высшие администраторы (сановники и совет-ники, причастные к принятию важных и ответственных реше-ний); низшие чиновники-распорядители (посредники и ведавшие учетом канцеляристы); лица, отвечавшие за военную подготовку и охоту (к последней категории кроме собственно военных следует отнести оружейников, колесничих, конюших, псарей и т.п.).

Содержался весь этот немалый аппарат власти — речь идет только о столичной зоне, которая представлена в материалах над-писей, — за счет, как следует полагать, урожая с тех самых боль-ших полей, которые обрабатывались привлекавшимися для этого из пригородных районов земледельцами-чжун. Судя по всему, урожай с этих полей был рентой-налогом с обрабатывавших их земледельцев — не исключено, что для этого по жребию или по очереди выделялись общинники из пригородных поселений, на-ходившихся под властью вана и входивших в столичную зону. Этот

22

урожайбылтемсамымизбыточнымпродуктом,безналичияко-орого протогосударство как таковое не могло бы возникнуть и существовать. Редистрибуцией этого продукта, как и всего про-чего (прежде всего ремесленного), занималась администрация столичной зоны, во всяком случае представители двух первых ее категорий. Обе они, как и третья, не говоря уже о самом ване, его семье и челяди, существовали главным образом за счет этого продукта, все остальное лишь немногое добавляло к главному —

урожаю с больших полей столичной зоны.

Мало, практически вовсе нет сведений в гадательных надпи-сях о бытовой и хозяйственной культуре земледельцев, о кресть-янской общине. Можно почти с полной уверенностью считать, что шанская община как таковая существовала, что именно ее представители, — а не чужеземцы, наемники либо неполно-правные, как это нередко бывало с храмовыми землями на Ближ-нем Востоке, — обрабатывали поля, используя казенные орудия. Эта уверенность основана на следующем. Во-первых, в надписях нет ни слова о чужеземцах и неполноправных, не говоря уже о рабах или наемниках, которые могли иметь отношение к обра-ботке земли. На земле работали шанские крестьяне-чжун, пол-ноправные общинники. Чужеземцы же из числа пленников, о которых много говорится в надписях, в лучшем случае могли ис-пользоваться (пока не подошел день очередного торжественного принесения их в жертву в честь того или иного предка) на тяже-лых работах, например по расчистке земли для пашни. Во-вто-рых, поселения-и, исчислявшиеся в Шан, судя по надписям, сотнями, — это, скорей всего, и были общины. Во всяком случае специальный анализ термина «и» позволяет сделать такое пред-положение, не говоря уже о том, что с начала эпохи Чжоу об общине земледельцев есть много материалов и существование ее не может быть подвергнуто сомнению. Впрочем, тем же знаком

«и» (поселение) обозначались и столичный центр, и другие шан-ские города, в первую очередь центры региональных подразделе-ний, структура которых была более сложной, чем у обычной де-ревенской крестьянской общины.

Обращает на себя внимание специфика духовной культуры и мировоззрения шанцев. Традиционное первобытное мифологи-ческое мышление, столь ярко и явственно проявлявшее себя в расписной керамике Яншао, в период господства луншаньско-луншаноидной серии культур, видимо, стало приходить в упа-док, о чем можно судить по характеру археологических находок (отсутствуют свидетельства о существовании сколько-нибудь за-метной мифологии). На стадии раннего бронзового века (фаза Эрлитоу-Эрлиган) следов культовой практики и мифологического


23

мышления также обнаружено крайне немного — нет изображений божеств или героев, остатков культовых сооружений. Разумеется, нельзя утверждать, что ничего подобного в представлениях про-тошанцев не было вовсе. Речь идет о том, сколь незначительное место оно занимало, особенно если сравнить предшанский Ки-тай (Эрлитоу-Эрлиган) с самыми ранними протогосударствен-ными образованиями на Ближнем Востоке, в Индии или Амери-ке, где культу богов и героев, многочисленным мифическим ска-заниям и изображениям отводилось бесспорное центральное место в изделиях, обнаруживаемых археологами, как и во всей быто-вой и праздничной культуре народов.

Аньянский этап явился еще одним важным шагом, очередной ступенью в развитии теперь уже шанской духовной культуры в этом же направлении. Роль божеств, во всяком случае наиболее признанных и уважаемых, играли умершие предки правителей. О героях говорить не приходится — о них нет данных, как нет (или крайне мало) и мифологических сюжетов в многочисленных изоб-ражениях. Наконец, что весьма существенно, отсутствуют храмы и храмовые комплексы, вместо них — храмы-алтари в честь все тех же умерших предков-ди, шан-ди. В надписях вместо сведений о богах фиксируется существование «сверхъестественных» при-родных сил (дождь, ветер, гора, река). Причем шанцы поклоня-лись и приносили жертвы не столько обожествленным духам при-родных сил, сколько самим этим грозным силам как таковым, которые, как им казалось, следовало задобрить, дабы избежать неприятностей. И это в то время, когда аньянская фаза проде-монстрировала резкий качественный скачок во многих важных сферах не только материальной, но и духовной культуры. И хотя некоторые мифологические мотивы были запечатлены в круглой каменной шанской скульптуре, в резьбе и орнаменте на бронзо-вых сосудах, в целом мифология в аньянской культуре Шан за-нимала на удивление незначительное место. Ритуалы и религиоз-ные верования, культы и мировоззренческие представления были до предела демифологизированными. Явственно преобладал ра-ционализированный ритуал, ярче всего проявлявшийся во взаи-моотношениях с обожествленными предками-ди: мы — вам (ува-жение), вы — нам (заботу и поддержку). Очень важную роль иг-рал ритуальный церемониал. То и другое свидетельствовало об определенной специфике религиозных представлений, о прак-тицизме мировоззренческого комплекса в целом.

С этой особенностью духовной культуры и менталитета шан-цев связана еще одна особенность — своеобразная историческая амнезия. Китай, как известно, страна истории. Тем необъяснимей


24

тот странный факт, что в шанских надписях отсутствуют сведе-ния об историческом прошлом шанцев. Упоминаются лишь име-на предков, но даже намека нет на их деяния, на предания ста-рины или на заметные события в прошлом (хотя бы в недавнем — например, в связи с перемещениями коллектива шанцев либо какой-то его части). В том, что такие перемещения были (причем сравнительно недавно, перед правлением У Дина), сомнений нет — надписи датируются временем У Дина и позже, но не ранее, да и в раннечжоуских главах «Щуцзина» немало сказано о перемещении иньцев при Пань Гэне, предшественнике У Дина. Перемещения в данном случае упомянуты лишь как очень на-глядный пример исторической амнезии, ибо об этом-то шанцы должны были вспомнить и хотя бы раз, хоть в каком-либо кон-тексте что-то сказать. Но нет сомнений, что шанцы могли, также хотя бы кратко, рассказать о деяниях столь уважаемых ими пред-ков-ди, дабы прославить их в назидание потомкам. Ничего этого в надписях на шанских костях нет, а количество расшифрованных текстов не оставляет сомнений в том, что это не случайность.

Истории для шанцев как бы не существует. Быть может, именно потому, что нет развитой мифологии, а в те далекие времена и на том протоисторическом уровне мышления все исторические события, деятели и герои так или иначе обретали форму мифо-логических. Можно сказать более осторожно: где-то на бытовом уровне низших слоев общества, в традиционных повествованиях сказителей то и другое (история и мифология), возможно, все же существовали, играя определенную роль в формировании куль-турной памяти и традиций народа, но в официальной практике Шан, в сакральных текстах эпохи этого нет. Создается впечатле-ние, что шанские верхи нарочно хотели забыть, вычеркнуть из памяти предания старины и связанную с ними героическую ми-фологию в отличие, скажем, от индоариев в бассейне Ганга, где высшие варны свято хранили в памяти все, связанное с про-шлым. Только ради благополучия сегодняшнего дня они посто-янно общались с умершими и обожествленными ими предками-ди, шан-ди, считавшимися, как уже говорилось, всемогущими и потому заменившими собой всех богов и мифических героев.

Такого рода нарочитая историко-мифологическая амнезия, быть может, как-то связана с загадкой происхождения шанцев аньянской фазы: шанские правители-ваны быстро ассимилиро-вались в монголоидной среде аборигенов (если предположить, что они были потомками мигрантов, прибывших в бассейн Ху-анхэ на боевых колесницах с аксессуарами неизвестной китайс-кому неолиту и раннему бронзовому веку развитой урбанисти-ческой цивилизации), не желали вспоминать о прошлом и вели

25

себя в этом смысле наподобие древнерусских Рюриковичей. Раз-ница лишь в том, что в отличие от Рюриковичей они все же вспоминали о своих далеких полуреальных—полумифических предках-предшественниках, но безо всякой конкретики,, без ре-минисценций — только имя и место в генеалогическом ряду.


  • ЧЖОУСЦЫ И КРУШЕНИЕ ШАН. ИНСТИТУЦИОНАЛИЗАЦИЯ ЧЖОУ


    Шанцы с их боевыми колесницами и многими тысячами хо-рошо обученных воинов, включая лучников и копейщиков, были весьма опасными для более слабых соседей. Они не раз демонст-рировали свою грозную боевую силу, расширяя территорию Шан за их счет. Но, как уже упоминалось, соседние племена в резуль-тате контактов с Шан развивались ускоренными темпами, быст-ро проходя процесс трибализации и обретая протогосударствен-ную структуру. Во главе формировавшихся племен подчас оказы-вались амбициозные вожди, которые в свою очередь немало делали для усиления собственного племени и создания боеспособной коалиции антишанской направленности. Более всего преуспели в этом деле чжоусцы, вначале весьма небольшая общность, оби-тавшая — или, точнее, перемещавшаяся — на землях, располо-женных к западу от Шан.

    Этногенетические связи чжоусцев неясны. В «Шуцзине» и «Ис-торических записках» Сыма Цяня сохранились легендарные пре-дания о некоей Цзян, которая зачала и родила мальчика после того, как наступила на след великана. Когда мальчик вырос, в нем проявились определенные способности, особенно в сфере земле-делия. За это он был отмечен должностью-титулом хоу-цзи (князь-просо), получил земли в Тай и стал носителем пожалованного ему легендарным императором Шунем родового имени Цзи. Его потомки переселялись с места на место, то утрачивая свои земле-дельческие навыки, то обретая их вновь, пока при Гун Лю не переселились в бассейн притока Хуанхэ р.Вэй (район совр. г. Си-ань). Однако только через несколько поколении при Гугуне Дань Фу чжоусцы прочно осели на землю. Дань Фу женил своего млад-шего сьша Цзи Ли на шанской аристократке Тай Жэнь и сделал его своим преемником. Цзи Ли успешно управлял чжоусцами в тесном контакте с Шан, за что получил от шанского вана почет-ный титул си-бо (правитель Запада). Но особенно много для разви-тия чжоусцев сделал его сын Чан, будущий великий Вэнь-ван.

    Мудрость, добродетели и величие Вэнь-вана известны в Ки-тае каждому вот уже несколько тысячелетий. И это не случайно.


    26

    За полвека своего правления, лишь в конце которого Чан при-нял титул «ван» (до того это бьша исключительная прерогатива правителя Шан), он достиг многого. Под его руководством чжо-усцы активно впитывали шанскую культуру, заимствуя письмен-ность, боевые колесницы, бронзу и образ жизни высшей шанс-кой знати. Сам Вэнь-ван лидировал в этом процессе, делая яв-ственный акцент на сферу культуры, образования, гуманитарных знаний (иероглиф вэнь, посмертно вошедший в его имя, указы-вает именно на эти качества и заслуги). Вместе с тем Вэнь-ван лелеял и далеко идущие политические планы, сколачивая вок-руг Чжоу антишанскую коалицию, закладывая основы военной силы чжоусцев. Впрочем, довести дело до конца он не успел. Это сделал его старший: сын Фа, вошедший в историю Китая под именем У-вана (Победитель, Воинственный правитель). Продол-жая дело отца, У-ван в 1027 г. в битве при Муе одолел войско последнего шанского вана Чжоу Синя. Чжоу Синь покончил с со-бой, а У-ван, войдя в столицу Шан, отправился в храм предков, где совершил жертвоприношение в честь шанских шан-ди. Мало того, он вручил бразды правления побежденного им Шан в руки сына Чжоу Синя У Гэна, назначив присматривать за ним своих братьев Гуань-шу и Цай-шу. После этого, демобилизовав воинов и щедро наградив шанскими ценностями всех участников похода, включая и союзников по коалиции, У-ван возвратился домой.

    Древнекитайские источники, повествуя об этих событиях и о несколько странном на первый взгляд поведении победителя, дают основание предположить, что чжоусцы и их союзники стреми-лись не столько к свержению власти Шан, сколько к устранению недобродетельного правителя Чжоу Синя. Хотя У-ван после по-беды был по меньшей мере равным по статусу и титулу (не гово-ря уже о явном превосходстве позиций и силы) новому шанско-му правителю, власть над всем могущественным государствен-ным образованием Шан была сохранена за У Гэном. У-ван сообщил о победе не своим предкам, начиная с его отца Вэнь-вана (подобного рода практики у чжоусцев, как следует пола-гать, просто не существовало), но шанским предкам, шан-ди, которые жили на Небе и оттуда (в бассейне Хуанхэ это было всем хорошо известно) руководили своими потомками, в нема-лой мере обеспечивая их успехи.

    Создается впечатление, что, обратившись к шан-ди, У-ван тем самым как бы стремился сообщить им, что не покушается ни на их власть на Небе, ни на власть их потомков на земле. А поступил он так потому, что его победа не делала в глазах населения бас-сейна Хуанхэ власть победителя легитимной, ибо легитимность приобреталась покровительством шан-ди, живших на Небе, а не

    27

    преимуществом удачного случая и тем более просто силы. Прав-да, фактически чжоусцы верховодили после победы и даже нача-ли строить новый город-столицу Лои (совр. Лоян) значительно восточнее их прежнего местожительства с тем, чтобы управлять своими союзниками и побежденными шанцами, находясь в цен-тре бассейна Хуанхэ. Но, несмотря на всю бесспорность высшей власти победителей-чжоусцев, эта власть не считалась легитим-ной, что, как можно предполагать, смущало прежде всего само-го У-вана, воспринимавшего идеи мироустройства (включая Небо и шан-ди) сквозь призму шанской традиции, ибо альтернативы у него не было.

    Вскоре после победы над Шан У-ван умер, оставив правите-лем-регентом при малолетнем сыне Чэн-ване своего брата Чжоу-гуна, одного из самых известных и почитаемых деятелей эпохи Чжоу. С его смертью ситуация резко изменилась: с одной сторо-ны, шанцы увидели в этом знак Неба, волю шан-ди, карающую нелегитимного правителя; с другой — братья Чжоу-гуна Гуань и Цай, поставленные контролировать шанского У Гэна, заподоз-рили Чжоу-гуна в узурпации власти и вместе с У Гэном высту-пили против него. Мятеж длился три года и лишь неимоверными усилиями Чжоу-гуна был подавлен. И вот теперь второе за не-многие годы сокрушительное поражение шанцев уже всеми было воспринято как знак Неба, подтверждающий легитимность по-бедителей-чжоусцев. Сами шанцы после своего второго пораже-ния были поделены на несколько частей и переселены на новые места: в район Лои — строить новую столицу; в Сун, специально созданный удел, править которым, принося жертву шанским пред-кам, было поручено представителю одной из ветвей правящего дома Шан; в удел Чжоу-гуна Лу и еще понемногу в разные места. На старом месте осталась небольшая часть шанцев, отданная в качестве удела брату Чжоу-гуна Кан-шу (удел Вэй). Таким обра-зом, победа чжоусцев на этот раз была полной и окончательно Следовалолишьзакрепитьееформально,чтодлянаселения бас-сейнаХуанхэ,воспитанноговшанскихмировоззренческихтра-дициях, оказалось делом крайне важным и необходимым.

    Именно Чжоу-гун сумел успешно решить проблему закрепле-ния высшей власти чжоусцев, что и сделало его имя почитаемым в веках. Речь идет о теории Мандата Неба. В шанских текстах Небо в качестве высокочтимой сакральной силы не выделялось, оно было лишь местожительством умерших правителей, шан-ди. В на-чале эпохи Чжоу, как о том свидетельствуют ранние главы «Шу-цзина», было отчетливо вычленено и выдвинуто на передний план именно Небо как абстрактная Божественная сила, сперва при-равненная к шан-ди, которые — если судить по контексту сооб-

    28

    шений «Шуцзина» -теперь воспринимались не во множествен-ном, а в единственном числе. Шанди как божество, живущее на Небе, стал конкретным олицетворением все того же Неба, при-чем акцент со временем все явственнее переносился с Шанди на Небо. Делалось это не случайно: шан-ди (или Шанди) были шан-скими, Небо же не принадлежало никому. Оно поддерживало того, кто был легитимен. Мало того, именно Небо создавало легитим-ность. Делая шаг за шагом по этой непростой логико-политичес-кой линии рассуждений, Чжоу-гун и его помощники вплотную подошли к центральному звену всей цепи мировоззренческих переосмыслений: почему же и за какие деяния Небо делает леги-тимной власть того или иного правителя? И коль скоро этот клю-чевой вопрос был задан, его решение оказалось приемлемым для всего населения бассейна Хуанхэ: право (мандат) на власть Небо дает не тому, кто силен и удачлив (что считалось естественным и само собой разумеющимся во всем мире, но не в шанско-чжоус-ком Китае), а тому, кто мудр, справедлив и добродетелен. Но кто же это?

    Вот здесь-то чжоусцы и обратились к истории — той самой, которая была, на их счастье, в таком небрежении у их предше-ственников-шанцев. Учли они также и специфику шанского ми-ровоззрения, в котором явственно преобладала этика социаль-ного прагматизма (я — тебе, ты — мне), оттеснив на задний план религию и мифологию. То есть Чжоу-гун и его помощники сфор-мулировали принцип этического детерминанта дэ. В понятии дэ (сакральная добродетель, харизма, благодать) на передний план было выдвинуто его этическое содержание, хотя глубинной ос-новой оставались религиозно-ритуальные мистические взаимо-отношения, связывавшие людей с предками и Небом..

    Но новизна идеи этим не ограничивалась. Главное в ней сво-дилось к тому, что сакральное дэ можно накапливать и утрачи-вать, — этот аспект нового понятия сближает его с индийской кармой. Накопление происходит в результате добродетельного по-ведения, утрата — наказание за недобродетельность. Высшим су-дьей при этом и выступает Небо, которое вручает мандат на уп-равление всей Поднебесной (Тянься — этим термином в Китае всегда обозначали все то, что находится не просто под Небом, но под властью Неба) тому, кто накопил наибольшее количе-ство дэ, отбирая его у того, кто свое некогда неизбывное дэ утра-тил. Отсюда следовал логический вывод: когда-то легендарный родоначальник шанцев Чэн Тан должен был быть выдающимся обладателем дэ — иначе Небо не остановило бы на нем свой вы-бор и не вручило бы ему мандат. Но со временем преемники Чэн Тана растратили его дэ, а последний из них, Чжоу Синь, был.


    29

    абсолютно его лишен, а потому и вел себя соответственно («Шу-цзин» и другие древнекитайские источники не жалеют красок, чтобы опорочить Чжоу Синя как человека распутного и безнрав-ственного, отдалявшего от себя достойных и приближавшего не-достойных, издевавшегося над мудрыми и даже слушавшего со-веты женщин). В то же время великий чжоуский Вэнь-ван быстро и умело накапливал дэ, передав его сыну, который сохранил и увеличил его. Именно поэтому (о себе и своей роли Чжоу-гун скромно умолчал) Небо отвернулось от утративших дэ шанских правителей, отняло у них Божественный мандат и вручило его обладавшим дэ чжоуским" правителям. Отсюда — легитимность власти Чжоу. Но и это еще далеко не всё.

    Коль скоро для своих мировоззренческих построений чжоус-цы, и Чжоу-гун в частности, вынуждены были опереться на ис-торию и таким образом придать ей немалый авторитет, они не остановились на одном цикле — этого было недостаточно, и это могло нести на себе оттенок случайности, необязательности. Ну-жен был еще хотя бы один цикл такого рода. И он был создан из умело интерпретированных легенд, сохранившихся в традициях населения бассейна Хуанхэ. Имеется в виду так называемая про-блема Ся.

    Дело в том, что начиная с эпохи Чжоу в китайскую истори-ографическую традицию прочно вошло представление, согласно которому государству и династии Шан предшествовали столь же значительные по размерам и длительности существования госу-дарство и династия Ся. Между тем в шанских надписях нет ни слова о Ся, как нет и знака «Ся». Кроме того, все находки доань-янских городищ, которые некоторые исследователи предлагают считать свидетельством реального существования Ся, говорят лишь о наличии мелких и мельчайших протогосударственных образо-ваний, явно не объединенных в рамках какой-то системы, какого-то более крупного государственного образования, с которым могли бы вступить в конфликт шанцы. И, кроме всего прочего, нет оснований считать эти городища принадлежащимиименно Ся, а не, скажем, доаньянскому (до У Дина) периоду Шан.

    Все эти сложности и составляют проблему Ся, далеко еще не решенную в синологии. Впрочем, есть весомые основания пола-гать, что такой проблемы вообще не существует, что чжоусцы выдумали ее для того, чтобы за счет мифических государства и династии Ся создать еще один цикл, один виток обретения и утраты небесного мандата. В раннечжоуских главах «Шуцзина» о династии Ся говорится, что некогда была ее власть, а потом правители Ся утратили дэ, а с ним и небесный мандат, который после этого перешел к высокодобродетельному шанскому Чэн Тану.

    30

    Но почему именно Ся? Дело в том, что в начале Чжоу этим знаком (Хуа-ся) нередко обозначали весь известный и освоен-ный в то время Китай, все то, что затем чаще именовали Подне-бесной. Этот термин вполне подходил для обозначения того, что должно было предшествовать Шан. Стоит обратить внимание и на то что в самых ранних главах «Шуцзина», почти нет имен и история древних событий представлена намеченной лишь в об-щих контурах. Можно сказать, что в главах первого слоя «Шуцзи-на» был создан лишь некий фантом, голая конструкция о Ся, своего рода символ существовавшего государственного образо-вания, будто бы предшествовавшего Шан. Тем самым были на-мечены контуры второго цикла, второго витка, в результате чего вместе оба цикла уже достаточно убедительно отражали некую весомую закономерность, связанную с волей Неба: Небо дает мандат достойному и отбирает его у недостойного, вновь вручая достойнейшему. Так было и в случае с Ся, и в случае с Шан, и теперь так же обстоит дело с Чжоу. Иными словами, чжоусцы правят легитимно, само великое Небо вручило Вэнь-вану и его преемникам мандат на управление Поднебесной.

    Позже, в VIII—VI вв. до н.э., когда проблема легитимности чжоуских правителей опять стала на повестку дня, ибо реальная власть их в период Чуньцю резко ослабла, историографическая традиция на новом этапе вновь заработала на полную мощь. Именно в то время были написаны те главы (второй слой) «Шуцзина», в которых появились и имена, и сюжеты легендарной истории, будто бы предшествовавшей Шан. И снова стоит обратить внимание на то, что это делали чжоусцы, потому что именно чжоусцам и их правителям это было нужно. Создать и укрепить историческую традицию, историзовать легенды, из которых брались реалии, имена и разного рода псевдоисторические сюжеты, было для Чжоу и в начале его истории и позже, в Чуньцю, жизненно важным.

    Таким образом, история в Китае с начала Чжоу была настолько политизирована, что подчас активно создавалась заново, прак-тически из ничего, почти на пустом месте. Отголоски событий далекого прошлого, заимствованные у соседей предания и име-на, историзованные легенды — все это умело интерпретирова-лось, вписывалось в линейную хронологическую схему и обрета-ло облик древней истории — той самой, что совершенно отсут-ствовала в шанских текстах.

    Это не значит, что китайскому историческому источнику вовсе ельзя доверять. Но все сказанное означает, что история и исто-рические факты в Китае с древности ставились на службу офи-альной идее. И хотя это характерно не только для Китая и не


    31

    только для древних времен, именно в Китае на протяжении всей его истории это играло очень существенную роль: умело интер-претированный факт всегда был весомым аргументом в споре, в том числе на самом высоком уровне, в момент решения важней-ших государственных проблем.

    Создав более или менее убедительную для всех официальную государственную идею и умело подкрепив ее апелляцией к исто-рии, чжоусцы заложили фундамент своего 800-летнего господ-ства, во всяком случае легитимной власти. Но сложность ситуа-ции заключалась в том, что, укрепившись на своем троне, пер-вые чжоуские правители, однако, не располагали необходимой для управления большим государством административно-поли-тической структурой, которую можно было бы использовать для последовательной и результативной институционализации влас-ти Чжоу.

    Здесь важно обратить особое внимание на то, что процесс политогенеза, о котором уже шла речь, имеет ряд ступеней. Пер-вая из них — это простое протогосударство (антропологи имену-ют его английским термином chiefdom, чифдом — вождество), в котором над коллективом четко возвысился лишь вождь с не-большой группой его помощников. Трибализованные группы (пле-мена), в том числе чжоусцы в момент завоевания Шан, находи-лись именно на этой ступени. Вторая — протогосударство слож-ное или составное, каким было государственное образование Шан с его многочисленными региональными подразделениями, каж-дое из которых являло собой простое чифдом-вождество. Третья ступень — раннее государство, т.е. многоступенчатая иерархичес-ки организованная административно-политическая структура, основанная на клановых и внеклановых патронажно-клиентных связях, обеспечивающая управление обширной территорией с этнически гетерогенным населением и к тому же обычно уже хорошо знакомая, с престижным потреблением правящих при-вилегированных верхов за счет ренты-налога со своих произво-дителей и дани с зависимых соседей.

    В процессе развития общества одна ступень гармонично заме-щает другую (разумеется, если не случается серьезных катаклиз-мов), перескакивать же через ступени безнаказанно нельзя. Меж-ду тем именно нечто подобное и произошло с чжоусцами. Одо-лев Шан, они в силу исторических обстоятельств оказались вынужденными создать на большой территории бассейна Хуанхэ из множества разноуровневых структур раннее государство, быв-шее третьей ступенью процесса политогенеза. Раннее государство как структура отличается от сложного протогосударства тем, что оно на порядок крупнее его территориально и численно, имеет

    32

    более сложную социально-политическую организацию с адми-нистрацией на трех уровнях (местный, региональный и централь-ный), с большим количеством специальных служб, с развитой идеологической системой, санкционирующей и легитимизирую-щей власть, с ощутимыми привилегиями для верхов и многими иными особенностями. Кое-чего чжоусцы добились, прежде все-го в сфере легитимизации власти, что и упрочило их господство. Но перепрыгнуть через ступень (с первой на третью) им было очень трудно: требования исторических реалий, вызов эпохи ждали ответа, который малочисленное племя чжоусцев не в состоянии было дать, что не преминуло сказаться на результатах. Имеется в виду характер созданной ими политической структуры.

    Первые чжоуские правители старательно пытались создать цен-трализованное государство. Реальностью же оказалась децентра-лизация раннечжоуского Китая, причем иного результата в сло-жившихся условиях и не следовало ожидать. Разумеется, чжоусцы использовали шанский опыт, квалификацию шанских ремеслен-ников при строительстве новой столицы, куда, заметим, были переселены и шанские воины-профессионалы (восемь иньских армий, как они именуются в источниках). Использовалась также схема шанской администрации, лишь немного дополненная за счет чжоуской. Были взяты на службу и шанские чиновники. Все это сыграло определенную роль в укреплении чжоуской государ-ственности. Однако создать сколько-нибудь прочную и стабиль-ную централизованную структуру, тем более империю, чжоусцы не смогли. Более того, они переняли у шанцев их систему регио-нальных владений, которая в условиях растянутых коммуника-ций, непрочных связей, разноплеменного населения и слабости центра неизбежно вела к политической раздробленности-. Одной из важных причин, приведших к такому результату, была нераз-витость системы централизованной редистрибуции и как след-ствие — необходимость создания уделов-вотчин и служебных кормлений для администраторов высших рангов, приближенных и родственников чжоуских правителей.

    Система высшего звена централизованной администрации Западного Чжоу (период с 1027 по 771 г. до н.э. именуется так пото-му, что столица чжоусцев в те времена оставалась прежней и именовалась Цзунчжоу, фиксируя происхождение и родовые кор-ни чжоусцев) базировалась на троичной основе. Высшими санов-никами и ближайшими советниками вана считались трое гунов, из которых двое, Чжоу-гун и Шао-гун, были братьями У-вана, а третий, Тай-гун, представлял род Цзян, с которым у чжоуских правителей из рода Цзи существовали прочные дуально-брачные связи. Но «гун» — это, скорее, знатный титул, нежели должность.

    33

    Три высшие должности в Западном Чжоу занимали сановники категории тай — тай-цзай, тай-бао и тай-цзун (великий упра-витель, великий воспитатель и великий церемониймейстер), при-чем первые две занимали те же Чжоу-гун, практически управ-лявший страной, и Шао-гун, живший в столице при малолетнем Чэн-гуне и отвечавший за его воспитание. Чуть ниже были три должности категории сы сы-ту, сы-кун и сы-ма (управляющий сельским хозяйством; управляющий ремеслом и строительством; управляющий военными делами, прежде всего конями и колес-ницами, своего рода маршал).

    Однако такого рода троичная система была исходной, но не догматичной: росло и число гунов, и количество чиновников ка-тегории сы (вэйский Кан-шу после подавления мятежа и получе-ния удела стал сы-коу, кем-то вроде судьи-надзирателя за под-властными ему в Вэй шанцами). Кроме того, помимо гунов в число высшей чжоуской аристократии входили и иные титулованные особы — хоу, бо, цзы, нанъ. Обычно это были правители издревле существовавших шанских и иных полуавтономных владений, а также те чжоусцы, которые получили уделы от вана заново. В любом случае количество всех носителей титулов и одновременно обладателей высших должностей составляло не более сотни-двух, как то было и у шанцев. Пожалуй, наиболее достоверной может считаться цифра 71 — именно столько уделов было создано, по данным трактата «Сюнь-цзы», в начале Чжоу, причем 53 из них принадлежали выходцам из дома вана.

    Удельная система, частично заимствованная у шанцев, час-тично появившаяся в силу обстоятельств, сыграла роковую роль в судьбах Чжоу, перечеркнув все надежды на создание централи-зованного государства. Правда, на первых порах большинство за-ново создававшихся чжоуских уделов, особенно отдаленных от столиц, были не столько автономными административно-поли-тическими структурами (тем более изолированными вотчинами), сколько военно-территориальными образованиями для наведе-ния порядка на местах. Эти уделы и их немногочисленное корен-ное население в случае нужды достаточно легко перемещались с места на место, а их управители, получив из рук вана документ типа инвеституры на право владения (обычно это была соответ-ствующая надпись на ритуальном бронзовом сосуде с перечисле-нием объектов дарения и владения, от знамен и колесниц до людей разных племен, включая сопутствующих владельцу людей вана, т.е. самих чжоусцев), вначале ощущали себя, скорее, ко-мендантами гарнизона в далекой глуши, чем полновластными правителями. Связующие нити между такими уделами и чжоуским центром с его сакрально-легитимным ваном, вскоре начавшим


    34

    именоваться пышным титулом «сын Неба», были не слабее, чем v региональных властителей второй зоны Шан с шанским ва-ном-первосвященником. Однако со временем ситуация изменя-лась причем достаточно быстрыми темпами.

    Прежде всего, уделы оказались неравноценными. Уделы цент-ральной зоны (между старой и новой столицами) и столичных районов, располагавшиеся в сравнительно обжитых местах, были мелкими и, как правило, не имели заметной автономии. Именно здесь достаточно эффективно действовала администрация цент-ра, в основном находившаяся в Лои, но частично и в Цзунчжоу. Видимо, поэтому многие уделы-этой части страны быстро пре-вращались в нечто вроде условных служебных кормлений. Прав-да, по мере ослабления вдасти западночжоуских ванов по мень-шей мере часть межстоличного района вновь была занята и осво-ена некоторыми уделами, включая заново переместившихся сюда, как это было, в частности, с уделом Чжэн, южным соседом Лои. В любом случае, однако, мелкие уделы центральной зоны — за немногими исключениями вроде Сун — почти не оставили сле-дов своего существования. Иное дело — уделы периферийные, располагавшиеся вдали от центра, от обеих столиц.

    Эти периферийные уделы, вначале игравшие роль форпостов, граничных застав, с течением времени увеличивались в размерах за счет аннексий соседних территорий и междоусобных войн, росла и численность их населения. В то же время само число этих уделов всё время сокращалось. Одновременно менялась и их внут-ренняя структура. Скомпонованный по воле случая гетерогенный коллектив подвергался естественному процессу этнической кон-солидации. Как бы пройдя через плавильный котел, жители уде-ла пускали новые корни, устанавливали между собой родствен-ные связи и через несколько поколений уже логично и законо-мерно считали себя жителями данного удела, подданными своего господина, владельца удела.

    Что же касается правителей, то они воспринимали свой удел в качестве вотчины, со временем все меньше нуждаясь в под-креплении своего права на владение от вана, хотя формально эта процедура инвеституры еще продолжала существовать. Они ста-новились наследственными владельцами уделов, по размерам порой сравнимых с территорией центра, находившейся под не-посредственной юрисдикцией вана и его администрации. Таким образом вчерашние уделы превращались в полунезависимые го-сударственные образования, чей вассалитет от сюзерена-вана со временем становился все менее ощутимым. Именно этот процесс скоре после институционализации Западного Чжоу как госу-дарства стал едва ли не основным, определявшим и структуру

    35

    западночжоуского общества, и динамику его эволюции, да и во-обще всю специфику существования чжоуского Китая как конг-ломерата различных государственных образований.


  • ЗАПАДНОЕ ЧЖОУ: ГОСУДАРСТВО И ОБЩЕСТВО


    Период правления первых чжоуских правителей — Чжоу-гуна, Чэн-вана, его сына Кан-вана и внука Чжао-вана — сравнитель-но небольшой (1025—948 гг. до н.э.). Но то были самые славные для Западного Чжоу три четверти века. Именно на это время при-шелся процесс институционализации чжоуской власти, централь-ными моментами которой стали создание концепции небесного мандата, возведение второй столицы, использование опыта шан-цев в разных местах и прежде всего в новой столице, укрепление администрации центра, эффективно действовавшей в районе между столицами, в зоне центра и, наконец, возникновение си-стемы уделов. Это были годы укрепления власти центра и попыт-ки создания той самой империи, которая позже воспринималсь потомками как некогда существовавшая, — достаточно напом-нить о схемах позднечжоуского трактата Чжоули, где дано де-тальное описание администрации такого рода империи.

    Однако реально создать ее так и не удалось. В то время как на поверхности, отраженной во множестве надписей на бронзе и иных текстах раннего Чжоу, действительно, многое выглядело как доказательство реального существования крепкой власти цент-ра с его налаженными бюрократическими ведомствами, эффек-тивным аппаратом администрации, твердо фиксированными взаи-модействиями между столицами и периферией (именно это вошло в позднейшую традицию и дало основание для иллюзии о суще-ствовании раннечжоуской империи), на деле в стране преобладали процессы иного рода, т.е. дезинтеграционные импульсы, связан-ные с естественной динамикой эволюции удельной системы.

    Вначале эти процессы были малозаметны — в противовес уси-лиям, направлявшимся на создание прочной власти центра во главе с сакральной фигурой вана, сына Неба, усилиям, которые олицетворялись титанической личностью Чжоу-гуна и стремле-нием его преемников следовать взятому им курсу. «Цзо-чжуань», комментарий к летописи «Чуньцю», один из наиболее ценных для историка чжоуских текстов, характеризовал Кан-вана как правителя, «щедро одарявшего своих родственников уделами» и

    «давшего народу отдых» после бурных событий, пришедшихся на долю Чжоу-гуна и Чэн-вана, которые способствовали «успо-коению государства». Эта характеристика в деталях может быть


    36

    оспорена, ибо уделов больше раздавали У-ван и Чжоу-гун, чем Кан-ван, но динамика подмечена точно: первые бурные десяти-летия чжоуской истории после завоевания Шан сменились при Кан-ване (1004-967 гг. до н.э.) сравнительно спокойным тече-нием событий. Вместо бесплодных усилий по укреплению власти центра Кан-ван предпочел завершить процесс создания удель-ной системы, которая, как о том уже говорилось, объективно вела к децентрализации. И, спокойно восприняв новую реаль-ность чжоуского мира, он стал больше заботиться о том, чтобы на северной и южной периферии этого мира можно было давать активный отпор варварским племенам, способствуя тем самым расширению территории Чжоу.

    Естественно, что расширявшаяся за счет этого территория не усиливала позиции вана. Напротив, вновь завоеванная перифе-рия, да и уделы, располагавшиеся на давно освоенных чжоус-цами окраинах, фактически оказались под властью тех удельных правителей, которые доминировали в том или ином районе. Чжао-ван (966-948 гг. до н.э.) стал первым чжоуским правителем, ко-торый с огорчением начал пожинать плоды этой вынужденной политики. При нем, как о том упоминается у Сыма Цяня, «в управлении государством проявились слабости и изъяны». Види-мо, имелось в виду то, что, хотя Чжао-ван, как и его отец, со-вершил немало успешных походов, способствовавших расшире-нию владений Чжоу, из последнего такого похода на юг он не вернулся, погубив шесть чжоуских армий при не вполне выяс-ненных обстоятельствах. Разумеется, можно говорить просто о военном поражении, но факт остается фактом: могущество пер-вых чжоуских ванов при Чжоу-ване очевидно близилось к концу.

    Последним из ранних чжоуских ванов, чье имя осталось в па-мяти потомков, был Му-ван (947-928 гг. до н.э.). Он много вое-вал на северных и западных границах, любил лошадей и, соглас-но легендам, обладал страстью к дальним путешествиям (напри-мер, на Запад к знаменитой богине Сиванму).

    Во второй половине X и первой половине IX в. до н.э. в чжоус-ком Китае сложилась децентрализованная политическая струк-тура феодального типа, в рамках которой наряду с государством вана уже существовало несколько достаточно больших и немало более мелких полуавтономных государственных образований. Каж-дое из этих образований, выросши на базе некогда пожалован-ного и затем укрепившего свои позиции удела, претендовало на политическую самостоятельность. Сакральный сюзеренитет вана князья чжухоу еще признавали, легитимность его власти не ос-паривалась, но практически каждый из его вассалов действовал

    самостоятельно, исходя из собственных интересов.

    37

    Внутренняя структура вновь возникших царств и княжеств обычно копировала чжоуский центр. Из надписей на бронзе яв-ствует, что во многих уделах существовали высшие чиновники цин-ши и тай-ши, а также должностные лица категории сы (сы-ту, сы-ма, сы-кун). Как и в самом Чжоу, должности не обязательно, но очень часто были наследственными, причем тесная связь между должностью, титулом, родством и владением территорией прак-тически была нормой. Все меньше на арене политической жизни появлялось удачливых аутсайдеров и все большую роль играли родственные кланы внутри княжеств. Шла успешная институци-онализация власти, создавалось устойчивое административно-политическое равновесие теперь уже на уровне царств и княжеств, т.е. практически независимых в скором будущем государств.

    Чжоуский центр вынужден был считаться с этим. И хотя бо-лее поздние историографы достаточно потрудились над тем, что-бы пригладить неприглядную политическую ситуацию, на прак-тике ваны уже почти не имели реальной власти за пределами столичных зон. Из более поздних схем, хорошо известных в Ки-тае, может сложиться впечатление, что дело обстояло иначе, что существовала строгая иерархия титулов — гун, хоу, бо, цзы, нань (в европейской синологии их обычно отождествляют с герцогом, маркизом, графом, виконтом, бароном), что сын Неба дважды в год совершал поездки в уделы, а все вассалы с примерно той же регулярностью появлялись в его столице с соответствующими подношениями, создавая таким образом иллюзию порядка и стро-гой иерархической нормы. На деле все было не так. Поездки слу-чались от случая к случаю и чаще вызывались необходимостью, а не требованиями какой-то общепризнанной нормы. Подношения бывали, причем обоюдные. Что же касается титулов, то здесь ка-кая-либо стройная система отсутствовала, а сами титулы в тек-стах с легкостью взаимозаменялись (Шао-гун, например, мог именоваться Шао-бо). Нередко в документах они вовсе опуска-лись, как это было в случае с Юем, владельцем бронзового сосу-да с надписью «Да Юй дин», который унаследовал удел от Нань-гуна и явно имел право на высокий аристократический титул. Но это не говорит о том, что титулы ничего не значили, просто ти-тулатура не всегда бывала приведена в соответствие с иными, более важными в то время характеристиками чжоуской знати — родством, должностью, владением, реальной властью. К тому же титулы в чжоуском Китае никак не вписывались в нормы обыч-ной иерархической лестницы, по логике которой носителей низ-ших титулов должно было бы быть больше, чем обладателей выс-ших; в чжоуском же Китае, насколько можно судить по текстам, в среде титулованной аристократии явственно преобладали но-сители высших титулов.


    38

    Копируя чжоуский центр, удельная знать искала внутреннюю стабильность и административную эффективность в жесткой кла-овой структуре с ее строгой внутренней иерархией, тесно свя-занной с линией и старшинством родства внутри правящего кла-на Такого рода кланы, получившие наименование цзун-цзу или цзун-фа (иногда гун-цзу), служили одновременно и для счета род-ства, и для обозначения кланово-корпоративных воинских наи-менований, княжеских дружин, обычно комплектовавшихся из родственников правителя, как то стало нормой в Китае еще в конце Шан. Эта кланово-корпоративная структура удельной зна-ти в рамках разраставшегося удела накладьшалась на аморфно-сегментарную клановую структуру сельской общины подданных князя. При этом клановая структура верхов как бы подчиняла себе клановую структуру общинных низов, превращая ее в свой

    фундамент и давая ей свое клановое имя.

    Впрочем, по мере разрастания удела за счет междоусобиц и аннексий в нем появлялось обычно несколько кланов цзун-цзу, имевших различное происхождение и свою территорию. Влиятель-ные представители боковых линий в рамках разраставшегося уде-ла нередко создавали новые кланы, как правило, сочетавшиеся с заметной должностью их главы при дворе правителя. Естествен-но, что это рождало соперничество внутри разросшегося удель-ного государства, являлось причиной внутренних войн, загово-ров и т.п. Правда, во второй половине Западного Чжоу, о кото-рой идет речь, междоусобицы еще только намечались. Удельные княжества были пока внутренне цельными и сильными, порой настолько, что могли бросать вызов самому вану.

    Впервые подобного рода столкновение произошло в середине IX в. до н.э., в годы правления Ли-вана. Источники повествуют о Ли-ване как о правителе жестком и своенравном. Судя по всему, он хотел усилить власть Чжоу и действовал соответственно, ре-шительно подавляя тех, кто смел выступать против него. По сло-вам Сыма Цяня, Ли-ван стал присваивать себе чужие богатства (видимо, аннексировал владения, чьи правители давали для это-го повод). Удельные князья были обеспокоены этим, открыто роптали, вызывая гнев вана, наконец, вслух высказывали свое негодование. В конце концов усилиями удельных князей Ли-ван был свергнут, и 14 лет (842-828) до совершеннолетия его сына Сюань-вана страной управляли князья-регенты (этот период на-зван гунхэ «совместное правление» — термин, сохранившийся до наших дней).

    Сюань-ван (827—782 гг. до н.э.) унаследовал от отца крутой нрав и, будучи явно недоволен развитием событий, стремился противостоять им. Он попытался провести ряд реформ, включая

    39

    отказ от практики обработки больших полей и введение всеоб-щего земельного налога, десятины чэ. Видимо, именно с этим нововведением была связана и его попытка провести перепись населения. Сын и преемник Сюань-вана Ю-ван сумел процар-ствовать до своего бесславного конца и гибели государства всего десять лет. После этого старший сын и законный наследник Ю-вана Пин-ван — видимо, с большинством его подданных-чжоусцев — с помощью нескольких вассалов-чжухоу был пере-везен на восток, во вторую столицу Лои, и именно на этом за-канчивается Западное Чжоу (1027—771 гг. до н.э.).

    Как выглядело западночжоуское общество и что было харак-терным для процесса его трансформации, протекавшего на фоне уже описанных политических событий и сводившегося в основ-ном к децентрализации власти в Чжоу и укреплению разрастав-шихся уделов?

    Следует начать с того, что реформы, которые пытались про-вести Ли-ван и Сюань-ван, касались прежде всего чжоуских тер-риторий, расположенных близ Цзунчжоу и заселенных общин-ными поселениями чжоусцев. Именно здесь традиционно суще-ствовали крупные формы землевладения, о чем свидельствуют некоторые песни Шицзина и более поздние тексты, как, напри-мер, чжоуские главы древнекитайского источника Го юй. Из этих данных явствует, что в чжоуских землях существовали — как то было и в Шан — большие совместно обрабатывавшиеся поля, наиболее значительные из которых возделывались с участием са-мого вана и его приближенных. Из песни «Ци юэ» (седьмой ме-сяц), описывающей, скорей всего, чжоуское общество до завое-вания Шан или вскоре после этого, вытекает, что вся производ-ственная деятельность крестьян находилась под строгим контролем чиновников правителя, прежде всего надсмотрщиков тянь-цзю-ней, которые были, возможно, и старейшинами своих общин, и ответственными за работу крестьян на большом общем поле пра-вителя. Источники свидетельствуют о том, что чжоуские поля отчетливо делились на два клина — поля сы, каждое из которых крестьянская семья обрабатывала для себя, и поля гун, которые все семьи обрабатывали вместе для правителя. В песне «Да тянь» есть даже поэтическая строка:

     

     

     

     

     

     

     

    содержание   ..   1  2  3   ..

     

     

  •