����� ��� ����... ����� ��� ����... �����: �������� �.�.  Борис Васильев Летят мои кони... Повесть о своем времени «Я, Васильев Борис Львович, родился 21 мая 1924 года в семье командира Красной Армии в городе Смоленске на Покровской горе…» *** А сейчас я еду с ярмарки. Еще разма�?исто рысят кони, еще жив праздник в ду�?е моей, еще кружится голова от вчера�?него хмеля и недопетая песня готова сорваться в белесое от седины небо. Еще не остыли на губах ворованные поцелуи случайных женщин, любив�?их любовь боль�?е, чем меня, и тем самым вложив�?их свой камень в котомку моей усталости. Еще хочется пробежаться босиком, поваляться на траве, нырнуть с обрыва в незнакомый омут. Еще так трудно оторвать взгляд от женских ног, еще пытае�?ься казаться умнее, еще мечтается перед сном и хочется петь по утрам. Еще не утолена вся жажда, еще вери�?ь в себя, и еще ничего не болит, кроме сердца. �? все же я еду с ярмарки, а это значит, что между моими желаниями и моими возможностя-ми, между «хочу» и «могу», между «еще» и «уже» начала вырастать стена. �? каждый прожитый день добавляет в эту стену свой аккуратный кирпичик. Я еще хочу бежать вслед за уходящим поездом, но уже не могу его догнать и рискую остаться один на гулком пустом перроне. Чувства притупляются, как боевые клинки: об них уже не обреже�?ься, не вздрогне�?ь вдруг от запаха первого снега, от цвета свежей смолы, от стука вальков на реке. Уже не слы�?но ти�?ины и не видно тьмы, уже позади все, что случалось впервые, и порой уже кажется, что на свете не осталось ничего нового, кроме смеха и солнца, дождя и слез, мороза и птичьего гомона. Уже знае�?ь, что ждет за поворотом, потому что потерял им счет, но сердцу не прикаже�?ь, и оно снова и снова замирает в груди, и ты упрямо надее�?ься успеть понять, додумать, написать. Но уже ничего не верне�?ь, и неразгаданные мысли, ненаписанные романы и невстреченные встречи, что призрачным роем еще вьются вокруг, уже для других. Я еду с ярмарки, кое-что купив и кое-что продав, что-то найдя, а что-то потеряв; я не знаю, в бары�?ах я или внакладе, но бричка моя не скрипит под грузом антикварной рухляди. Все, что я везу, умещается в моем сердце, и мне легко. Я не успел поумнеть, торопясь на ярмарку, и не жалею об этом, возвращаясь с нее; многократно обжигаясь на молоке, я так и не научился дуть на воду, и это переполняет меня безгре�?ным гусарским самодовольством. Так пусть же неспе�?но рысят мои кони, а я буду лежать на спине, закинув руки за голову, смотреть на далекие звезды и ощупывать свою жизнь, ища в ней вывихи и переломы, старые ссадины и свежие синяки, затянув�?иеся �?рамы и незаживающие язвы. Мне сказочно повезло: я увидел свет в городе Смоленске. Повезло не потому, что он несказанно красив и эпически древен — есть множество городов и красивее, и древнее его,� — повезло потому, что Смоленск моего детства еще оставался городом- плотом, на котором искали спасения тысячи терпящих бедствие. �? я рос среди людей, плывущих на плоту. Город превращают в плот история с географией. Географически Смоленск — в глубокой древности столица могущественного племени славян-кривичей — расположен на Днепре, вечной границе между � усью и Литвой, между Московским великим княжеством и � ечью Посполитой, между Востоком и Западом, Севером и Югом, между Правом и Бесправием, наконец, потому что именно здесь пролегла пресловутая черта оседлости. �?стория раскачивала народы и государства, и людские волны, накатываясь на вечно пограничный Смоленск, разбивались о его стены, оседая в виде польских кварталов, латы�?ских улиц, татарских пригородов, немецких концов и еврейских слободок. �? все это разноязыкое, разнобожье и разноукладное население лепилось подле крепости, возведенной Федором Конем еще при царе Борисе, и объединялось в единой формуле: Ж�?ТЕЛЬ ГО� ОДА СМОЛЕНСКА. Здесь победители роднились с побежденными, а пленные находили уте�?ение у вдов; здесь вчера�?ние господа превращались в сегодня�?них слуг, чтобы завтра дружно и упорно отбиваться от общего врага; здесь был край Ойкумены Запада и начало ее для Востока; здесь искали убежища еретики всех религий, и сюда же стремились бедовые москвичи, тверяки и ярославцы, дабы избежать гнева сильных мира сего. �? каждый тащил свои пожитки, если под пожитками понимать националь-ные обычаи, семейные традиции и фамильные привычки. �? Смоленск был плотом, и я плыл на этом плоту среди пожитков моих разноплеменных земляков через собственное детство. …Я вижу на�?у комнату в домике на Покровской горе: тогда она казалась мне огромной, потому что свет керосиновой лампы не в силах был растопить темень в ее углах. Я сижу за столом, и мой подбородок упирается в книгу. Бабу�?ка только что научила меня читать (подозреваю, чтобы я ей не ме�?ал), и я громко читаю, а за столом чинно пьют чай старые женщины. На столе — колючий колотый сахар, черный хлеб и бабу�?кино печенье из ржаной муки, и хотя в стране нэп и лавки ломятся от товаров, у сидящих за столом нет денег на эти товары. —� Ай, какой хоро�?ий мальчик!� — Худая, коричневая от бесконечных стирок рука ласково гладит меня по голове.� — Нет, вы только послу�?айте, как громко он читает! —� Пусть мадам Мой�?ес не обижается, но нельзя же каркать в ухо русскому ребенку,� — строго говорит рыхлая белесая дама.� — Он научится картавить рань�?е, чем петь свои детские песенки. —� Ай, пани Ковальска, вы стали специалисткой по-русски? Так с вас же он всю жизнь будет говорить «койбаса» и «уо�?адь». Ну скажите мне, мадам Урлауб, разве я говорю неправду? —� Мадам Алексеева — артистка, она была в Париже и за границей, и она все объяснит,� — ре�?ает третья гостья. —� Не так важно, как говорить, а важно, что говорить,� — вступает бабу�?ка, и все вежливо перестают пить чай.� — А люди делятся только на мужчин и женщин, и если ты родился мужчиной, то будь им, а если женщиной, то тем более. А я громко читаю, еще не ведая, что плыву на плоту и что люди делятся не на русских, поляков, евреев или литовцев, а на тех, на кого можно положиться и на кого положиться нельзя. Это проверенное деление: плот только-только оправился от урагана, имя которому «гражданская война», и его пассажиры очень хоро�?о знают, что значит всегда быть настоящим мужчиной, ну а женщиной — тем более. …Я люблю тебя, старый Смоленск, ибо ты — колыбель детства моего. Ныне от тебя остались осколки, как от греческих амфор, а еще проще — как от моего детства. Твоя крепость выдержала пять осад, но она не могла выдержать ни последней войны, ни лихорадочного послевоенного строительства. �? если знаменитые Молоховские ворота взорваны давно, то твоя еще более знаменитая Варяжская улица — твоя благородная седина, знак твоей древности — переимено-вана в Краснофлотскую совсем недавно, а в десятке �?агов от рвов быв�?его Королевского бастиона, где когда-то насмерть стояли твои жители во главе с воеводой Михаилом Шеиным, построен танцевальный зал… Нет, не танцзалом запомнилось мне детство, а Храмом. Двери этого Храма были распахнуты во все стороны, и никто не стремился узнать имя твоего бога и адрес твоего исповедника, а назывался он Добром. �? детство, и город были насыщены Добром, и я не знаю, что было вместилищем этого Добра — детство или Смоленск. —� Эй, ребяти�?ки, донесите-ка бабу�?ке ко�?елку до дома! Так мог сказать — и говорил!� — любой прохожий любым ребятам, играв�?им на горбатых смоленских улицах. Прохожий мог быть русским или эстонцем, поляком или татарином, цыганом или греком, а стару�?ка — тем более: это было нормой. Помощь была нормой, ибо жизнь была неласкова. Конечно, помощь — простей�?ая форма Добра, но любой подъем начинается с первого �?ага. Мы снимали домик на Покровской горе; в нем я родился, а почтовый адрес его тогда писался так: «Покровская гора, дом Павловых». Напротив, через овраг, почти осеняя домик ветвями, рос огромный дуб. Сегодня такое дерево непременно обнесли бы оградой и снабдили табличкой: «ОХ� АНЯЕТСЯ ГОСУДА� СТВОМ», но дуб не дожил до на�?их дней: в войну его спилили немцы. Не знаю, уцелел ли пень,� — я не хочу видеть останков прекрасного, потому что помню это прекрасное живым. Это с него упал Метек Ковальский и сломал руку; это с него меня снимал дядя Сергей �?ванович; это в его ветвях запуталась Альдона, и это ее спасал Моня Мой�?ес, и всем тогда было очень сме�?но. Альдона каким-то образом повисла вниз головой, выставив для обозрения розовые панталончики, и так орала, что сам дуб от хохота вздрагивал до самой маку�?ки. Могучий дуб, под сенью которого мирно уживались русские и поляки, евреи и цыгане, татары и венгры: не по этой ли причине и спилили тебя проклятые наци? —� Боря, когда пойде�?ь гулять, занеси дяде Янеку соль, скажи тете Фатиме, что я на�?ла для нее выкройку, и попроси у Матвеевны стакан п�?ена в долг… Голос мамы до сей поры звучит в моей ду�?е; стремясь с самого нежного возраста заронить во мне искру ответственности, мама попутно, походя, без громких слов прививала мне великое чувство повседневного бытового интернационализма. �? я ел из одного котла с моими друзьями-татарчатами, и тетя Фатима наравне с ними одаривала меня су�?еными гру�?ами; венгр дядя Антал разре�?ал мне торчать за его спиной в кузнице, где легко ворочали молотами цыгане Коля и Са�?а; Матвеевна поила меня козьим молоком, в Альдону я сразу влюбился и множество раз дрался из-за нее с � еном Педаясом. А еще были старая бабу�?ка Хана и строгая мадам Урлауб, немец дядя Карл и слепой цыган Самойло, доктор Янсен и ломовой извозчик Тойво Лахонен и… Господи, кого только не осеняли твои ветви, старый славянский дуб?! В �?есть лет я расстался с дубом: после очередного переезда в какой-то городи�?ко мы вновь вернулись в Смоленск, но жили уже в центре города, на улице Декабристов. А встретился с ним совсем неожиданно через год — при�?ел на экскурсию. Первую экскурсию в жизни. Мою первую учительницу звали… К стыду своему, я не помню, как ее звали, но помню ее. Худощавая, строгая, ровная, безулыбчивая, всегда одетая в темное, из которого ослепительно вырывались белоснежные воротнички и манжеты, она представлялась нам, первокла�?кам, очень старой, из про�?лого века. �? в один из общевыходных она велела собраться у �?колы, но не всем, а тем, кто хочет «пойти на экскурсию». Я хотел, при�?ел одним из первых; учительница пересчитала нас, вывела к знаменитым смоленским часам, под которыми назначались все свидания и от которых �?ло измерение во всех направлениях, и погрузила в маленький, �?устрый и звонкий смоленский трамвай. �? мы покатили вниз, к Днепру, по Боль�?ой Советской. Миновали Соборную гору, выбрались через Пролом из старого Смоленска, переехали по мосту через Днепр и со�?ли у рынка. �? под предводительством первой учительницы переулками, садами и дворами вы�?ли… к дубу. —� Это самый древний житель на�?его города,� — сказала первая учительница. Может быть, она сказала не теми словами, сказала не так, но суть заключалась в том, что этот дуб — остаток священной рощи кривичей, которые жили в Гнездово, неподалеку от Смоленска, где и по сей день сохранилось множество их могильных курганов. �? что вполне возможно, что Смоленска в те далекие времена еще не существовало, что возник он позднее, когда по Днепру наладилась регулярная торговля, и именно здесь, в сосновых берегах, удобнее всего было смолить суда после длинных и тяжелых волоков. Смолили суда, молились богам в священной роще и плыли даль�?е из варяг в греки. �? постепенно вырос город, в названии которого сохранился не только труд его первых жителей, но и аромат его красных боров. Я прикоснулся к дубу рань�?е, чем учительница велела это сделать. Ей-богу, я помню до сей поры его грубую теплоту: теплоту ладоней, пота и крови моих предков, вечно живую теплоту �?стории. Тогда я впервые прикоснулся к про�?лому, впервые ощутил это про�?лое, проникся его величием и стал безмерно богатым. А сейчас с ужасом думаю, каким бы я стал, если бы не встретился со своей первой учительницей, которая видела долг свой не в том, чтобы, нафар�?и-ровав детей знаниями, изготовить из них будущих роботов-специалистов, а в том, чтобы воспитать Граждан Отечества своего… …Много лет спустя на встрече с молодыми учеными в столь же молодом — даже кладбища своего не было, о чем мне с гордостью поведали организаторы встречи,� — городе меня спросили, а зачем-де нужна история в век научно-технической революции, то есть в век качественного скачка человечества? Чему может научить современного специалиста отвага давно от�?умев�?их битв и дальновидность давно истлев�?их правителей? Да и наука ли вообще эта самая �?стория, коли она с легкостью выдает сегодня за черное то, что еще вчера считала белым? Вопросы задавались с технической точностью и продуманностью, аудитория затаенно ждала, как я выкручусь, а я с горечью думал, каким же провидцем оказался бестелесный Козьма Прутков, сказав, что «специалист подобен флюсу». �? дело не в том, как я тогда ответил,� — дело в том, что я тогда увидел: город без кладбища и людей без про�?лого. �? понял, что мудрость и ученость разнятся между собой, как нравственность и знание статей Уголовного кодекса. �?стория не позволяет человеку остаться варваром, даже если он сделался крупней�?им специалистом в области ультрасовременной науки. У нее для этого, по крайней мере, два спасительных аргумента: во-первых, все уже было, а во-вторых, знания не делают человека умнее, несмотря на всю их ослепительную новизну. Некий усредненный современник на�? знает сегодня несравненно боль�?е, чем знали образованней�?ие люди сто лет назад, но означает ли это, что усредненный современник на�? стал умнее Герцена ли�?ь оттого, что его мозг хранит бездну необязательной информации? Так история — я уж не говорю о ее нравственном воздействии — спасает нас от спесивой самоуверенности полузнайства. �?стория разлита во времени и в пространстве. �?звлечь ее из времени могут только знания, а вот ощутить ее дыхание в пространстве можно и не обладая ими. Есть счастливые города, где ды�?ит историей каждый камень, и счастливые камни, сконцентрировав�?ие в себе историю. Камни Смоленской крепости, кривая Варяжская улица древнего города, само название его, старый дуб на Покровской горе, Гнездовские курганы и воздух Смоленска питали меня историей, и я чувствовал ее и любил, еще не ведая, что это — богиня, а не только наука. Никольская улица, уже тогда переименованная в улицу Декабристов, упиралась в Никольские ворота крепости. �? над этими воротами в выбоине стены лежало ржавое французское ядро. Лежало не музейным экспонатом, не туристским сувениром Суздаля — лежало боевым документом про�?лого: так, как упало, и в том месте, где встретила стена выстрел наполеоновского артиллериста. В городском парке — старом Лопатинском саду моего детства — до войны сохранялись мощные руины средневековой темницы с остатками ре�?еток толщиной в детскую руку. Когда-то в ней томились генеральный судья Сечи Запорожской Василий Кочубей со своим верным �?скрой, несчастный царевич �?оанн Антонович — «Железная маска» русской истории, пленные поляки при Екатерине Второй. На каменной плите подоконника неровными буквами выбил свое имя несчастный узник… …Так я написал, и так было напечатано в журнале «Юность» № 6 за 1982 год. Я получил множество писем, и в одном из них (в письме Владимира Алексеевича Борисюка, тоже смолянина) содержалось любопытное продолжение этого абзаца: «…на нем (на подоконнике темницы.� — Б. В.) было выцарапано: «КАБОГ� АЛЛО». Абракадабра?.. Многие ломали головы. Однако кто-то рас�?ифровал (или — знал), оказывается — аббревиатура: КА — Капитолина БО — Борис Г� — Григорий АЛ — Александр ЛО — Лопатины — дети губернатора Лопатина, устроителя сада!..» Вы и сейчас можете погулять по Блонью — так называется сквер в центре города. Блонье… болонье… заболонь… Да, «заболонье», то есть наиболее укрытое место крепости, куда не долетали стрелы �?турмующих и где прятались женщины и дети во время осад города. При впадении Смядыни в Днепр изменник-повар по повелению Святополка Окаянного зарезал юного князя Муромского Глеба, брата Бориса. Оба брата стали первыми русскими святыми, а Смядынь — это окраина Смоленска. Как-то еще в �?коле я составил список знаменитых своих земляков, став�?их укра�?ением русской истории. Не буду приводить его полностью, но хочу напомнить, что Твардовский и Тухачевский, Глинка и Пржевальский, князь Потемкин и адмирал Нахимов, �?саковский и Коненков — смоляне. В июне 1936 года городские власти ре�?или осу�?ить остатки крепостного рва подле Молоховских ворот. Тогда это была огромная гниющая лужа; когда спустили воду и осела муть, полутораметровый слой вонючего ила оказался битком набитым холодным и огнестрельным оружием. Здесь переме�?ались все эпохи, и рядом с татарской саблей мирно сосуществовал пала�? начала века, а пулеметная лента лежала подле дуэльного пистолета. Чудо объяснялось просто: донная грязь сохранила не только оружие некогда �?турмовав�?их крепость воинов, но и то, которое бросали в топь темными ночами гражданской войны, не желая сдавать властям. Первыми о кладе, естественно, узнали мальчи�?ки. Оружейный Клондайк ожил: десятки невероятно грязных Томов Сойеров искали свое сокровище. Нас кусали какие-то зловредные жуки, к нам присасывались пиявки, но оторвать нас от поисков было невозможно, пока за это дело не взялась милиция, а случилось это ли�?ь на третий день. Мне досталась русская бердана без приклада, австрийский �?тык, сломанная офицерская сабля, почти целая пулеметная лента и великое множество самых разнообразных патронов — для винтовок, револьверов, пистолетов. Другим повезло кому боль�?е, кому мень�?е,� — не в этом дело. Важно, что мы сами производили раскопки, отчетливо ощущая не денежную, а неуловимую историческую ценность находок. �? это тоже было прекрасным уроком истории. …Человек живет для себя только в детстве. Только в детстве он счастлив своим счастьем и сыт, набив собственный животик. Только в детстве он беспредельно искренен и беспредельно свободен. Только в детстве все гениальны и все красивы, все естественны, как природа, и, как природа, ли�?ены тревог. Все — только в детстве, и поэтому мы так тянемся к нему, постарев, даже если оно было жестким, как солдатская �?инель. —� Нет уже тех деревьев, под которыми ухаживал мой отец,� — с тоскливой горечью поведал мне как-то один старый человек. Нет уже тех деревьев, ибо «ВСЕ П� ОХОД�?Т», как было написано на перстне царя Соломона. Все — кроме детства. Оно остается в нас пожизненно, потому что если «КТО ТЫ?» — плод взрослой твоей ипостаси, то «КАКОЙ ТЫ?» — творение детства твоего. �?бо корни твои в той земле, по которой ты ползал. Я везу с ярмарки сокровище, которое не снилось ни королям, ни пиратам. �? бережно перебираю золотые слитки воспоминаний о тех, кто одарил меня детством и согрел меня собственным сердцем… Я не должен был появиться на свет. Я был приговорен, еще не начав жить, родными, близкими, знакомыми и всеми медицинскими светилами города Смоленска. Чахотка, сжигав�?ая маму, вступила в последнюю стадию, мамины дни были сочтены, и все тихо и твердо настаивали на немедленном прекращении беременности. А меня так ждали! Войны вырывали мужчин из женских объятий, а в краткие мгновения, когда мужчины возвращались, ожесточение, опасности и стрельба за окном ме�?али любви и нежности: между мужчиной и женщиной лежал меч, как между Тристаном и �?зольдой. Дети рождались неохотно, потому что мужчины не оставались до утра, и женщины робко плакали, провожая их в стылую темень. А смерть меняла одежды куда чаще, чем самая модная модница, прикидываясь сегодня тифом, завтра — случайной пулей, послезавтра — оспой или расстрелом по о�?ибке. �? на все нужны были силы, и на все их хватало. На все — кроме детей. �? я забрезжил как долгожданный рассвет после девятилетней ночи. А маму сжигала чахотка. �? меня и маму спас один совет. Он был дан тихим голосом и боль�?е походил на просьбу: —� � ожайте, Эля. � оды — великое чудо. Может быть, самое великое из всех чудес. Через семь лет после этих негромких слов доктор Янсен погиб. Была глухая дождливая осень, серое небо прижалось к земле, и горизонт съежился до размеров переполненного людьми кладбища. Мы с мамой стояли на коленях в холодной грязи, и моя неверующая мату�?ка, дочь принципиального атеиста и легкомысленной язычницы, жена красного командира и боль�?евика, истово молилась, при каждом поклоне падая лбом в мокрую могилыгую землю. �? вокруг, всюду, по всему кладбищу, стояли на коленях простоволосые женщины, дети и мужчины, молясь разным богам на разных языках. А у открытого гроба стоял инвалид — краснознаменец � одион Петров и размахивал единственной рукой с зажатой в кулаке кепкой. —� Вот, прощаемся. Прощаемся. Не будет у нас боль�?е доктора Янсена, смоляне, земляки, родные вы мои. Может, ученей будут, может, умней, а только Янсена не будет. Не будет Янсена… …О, как я жалею, что я — не живописец! Я бы непременно написал серое небо, и мокрое кладбище, и свежевырытую могилу, и калеку-краснознаменца. �? — женщин: в черном, на коленях. Православных и католичек, иудеек и мусульманок, лютеранок и староверок, истово религиозных и неистово неверующих — всех, молящихся за упокой ду�?и и вечное блаженство не отмеченного ни званиями, ни степенями, ни наградами провинциального доктора Янсена… Я уже смутно помню этого сутулого худощавого человека, всю жизнь представляв�?егося мне стариком. Опираясь о боль�?ой зонт, он неутомимо от зари до зари �?агал по об�?ирней�?ему участку, куда входила и неря�?ливо застроенная Покровская гора. Это был район бедноты, сюда не ездили извозчики, да у доктора Янсена на них и денег-то не было. А были неутомимые ноги, великое терпение и долг. Неоплатный долг интеллигента перед своим народом. �? доктор бродил по доброй четверти губернского города Смоленска без выходных и без праздников, потому что болезни тоже не знали ни праздников, ни выходных, а доктор Янсен сражался за людские жизни. Зимой и летом, в слякоть и вьюгу, днем и ночью. Доктор Янсен смотрел на часы, только когда считал пульс, торопился только к больному и никогда не спе�?ил от него, не отказываясь от морковного чая или ча�?ки цикория, неторопливо и обстоятельно объяснял, как следует ухаживать за больным, и при этом никогда не опаздывал. У входа в дом он долго отряхивал с себя пыль, снег или капли дождя — смотря по сезону,� — а войдя, направлялся к печке. Старательно грея гибкие длинные ласковые пальцы, тихо расспра�?ивал, как началась болезнь, на что жалуется больной и какие меры принимали дома�?ние. �? �?ел к больному, только хоро�?о прогрев руки. Его прикосновения всегда были приятны, и я до сих пор помню их всей своей кожей. Врачебный и человеческий авторитет доктора Янсена был вы�?е, чем можно себе вообразить в на�?е время. Уже прожив жизнь, я смею утверждать, что подобные авторитеты возникают стихийно, сами собой кристаллизуясь в насыщенном растворе людской благодарности. Они достаются людям, которые обладают редчай�?им даром жить не для себя, думать не о себе, заботиться не о себе, никогда никого не обманывать и всегда говорить правду, как бы горька она ни была. Такие люди перестают быть только специалистами: людская благодарная молва приписывает им мудрость, граничащую со святостью. �? доктор Янсен не избежал этого: у него спра�?ивали, выдавать ли дочь замуж, покупать ли дом, продавать ли дрова, резать ли козу, мириться ли с женой… Господи, о чем его только не спра�?ивали! Я не знаю, какой совет давал доктор в каждом отдельном случае, но всех известных ему детей кормили по утрам одинаково: ка�?ами, молоком и черным хлебом. Правда, молоко было иным. � авно как хлеб, вода и детство. Святость требует мученичества — это не теологический постулат, а логика жизни: человек, при жизни возведенный в ранг святого, уже не волен в своей смерти, если, конечно, этот ореол святости не создан искусственным освещением. Доктор Янсен был святым города Смоленска, а потому и обреченным на особую, мученическую смерть. Нет, не он искал героическую гибель, а героическая гибель искала его. Тихого, аккуратного, очень скромного и немолодого латы�?а с самой человечной и мирной из всех профессий. Доктор Янсен задохнулся в канализационном колодце, спасая детей. Он знал, что у него мало �?ансов выбраться оттуда, но не терял времени на подсчет. Внизу были дети, и этим было подсчитано все. В те времена центр города уже имел канализацию, которая постоянно рвалась, и тогда рылись глубокие колодцы. Над колодцами устанавливался ворот с бадьей, которой откачивали просочив�?иеся сточные воды. Процедура была длительной, рабочие в одну смену не управля-лись, все замирало до утра, и тогда бадьей и воротом завладевали мы. Нет, не в одном катании — стремительном падении, стоя на бадье, и медленном подъеме из тьмы — таилась притягательная сила этого развлечения. Провал в преисподнюю, где нельзя ды�?ать, где воздух перенасыщен метаном, впрямую был связан с недавним про�?лым на�?их отцов, с их риском, их разговорами, их воспоминаниями. На�?и отцы про�?ли не только гражданскую, но и мировую, «германскую» войну, где применялись реальные отравляющие вещества, газы, от которых гибли, слепли, сходили с ума их товарищи. Названия этих газов — хлор, фосген, хлорпикрин, иприт — присутствовали и в на�?их играх, и в разговорах взрослых, и в реальной опасности завтра�?них революционных боев. �? мы, сдерживая дыхание, с замирающим сердцем летели в смрадные дыры, как в газовую атаку. Обычно на бадью становился один, а двое вертели ворот. Но однажды ре�?или прокатиться вдвоем, и веревка оборвалась. Доктор Янсен появился, когда возле колодца метались двое пацанов. Отправив их за помощью, доктор тут же спустился в колодец, на�?ел уже потеряв�?их сознание мальчи�?ек, сумел вытащить одного и, не отдохнув, полез за вторым. Спустился, понял, что еще раз ему уже не подняться, привязал мальчика к обрывку веревки и потерял сознание. Мальчики при�?ли в себя быстро, но доктора Янсена спасти не удалось. —� � ожайте, Эля. Так в вонючем колодце погиб последний святой города Смоленска, ценою своей жизни оплатив жизнь двух мальчиков, и меня потрясла не только его смерть, но и его похороны. Весь Смоленск от мала до велика хоронил своего Доктора. —� А дома у него — деревянный топчан и книги,� — тихо сказала мама, когда мы вернулись с кладбища.� — �? боль�?е ничего. Ничего! В голосе ее звучало благоговение: она говорила о святом, а святость не знает бедности. Я возвращаюсь с ярмарки, а потому невольно думаю о смерти. Человек создан на столетия, если судить по огромной, ни с чем не сравнимой трате сил. Лев, убив антилопу, в сытой дреме отдыхает сутки. Могучий сохатый после часового боя с соперником полдня отстаивается в чащобе, судорожно поводя проваленными боками. Айтматовский Каранар год копил силы, чтобы буйствовать, неистовствовать и торжествовать полмесяца. Для человека подобные подвиги — блеск мгновения, за который он платит столь малой толикой своих запасов, что вообще не нуждается в отдыхе. Цель зверя — прожить отпущенный природой срок. Сумма заложенной в нем энергии соотносима с этим сроком, и живое существо тратит не столько, сколько хочется, а столько, сколько надо, будто в нем предусмотрено некое дозирующее устройство: зверю неведомо желание, он существует по закону необходимости. Не потому ли звери и не подозревают, что жизнь конечна? Жизнь зверя — это время от рождения до смерти: звери живут во времени абсолютном, не ведая, что есть и время относительное. В этом относительном времени может существовать только человек, и поэтому жизнь его никогда не укладывается в даты на могильной плите. Она боль�?е, она вмещает в себя ведомые только ему секунды, которые тянулись как часы, и сутки, пролетев�?ие словно мгновения. �? чем вы�?е духовная структура человека, тем боль�?е у него возможностей жить не только в абсолютном, но и в относительном времени, и для меня глобальной сверхзадачей искусства и является его способность продлевать человеческую жизнь, насыщать ее смыслом, учить людей активно существовать и во времени относительном, то есть сомневаться, чувствовать и страдать. Это — о духовности, но и в обычной, физической жизни человеку отпущено «горючего» заведомо боль�?е, чем нужно для того, чтобы прожить по законам природы. Зачем? С какой целью? Ведь в природе все разумно, все выверено, испытано миллионолетиями, и даже аппендикс, как выяснилось, для чего-то все-таки нужен. А огромный, многократно превы�?ающий потребности запас энергии для чего дан человеку? Я задал этот вопрос в 5-м или 6-м классе, когда добрел до элементарной физики, и ре�?ил, что она объясняет все. �? она действительно все мне тогда объяснила, кроме человека. А его объяснить не смогла: именно здесь кончалась прямолинейная логика знания и начиналась пугающе многовариантная логика понимания. Я тогда, разумеется, этого не представлял, однако энергетический баланс не сходился, и я спросил отца, зачем-де человеку столько отпущено. —� Для работы. —� Понятно,� — сказал я, ничего не понял, но не стал расспра�?ивать. Это свойство — согла�?аться с собеседником не тогда, когда все понял, а когда ничего не понял,� — видимо, заложено во мне от природы. Житейски оно мне всегда ме�?ало, ибо я не вылезал из троек, сочиняя свои теории, гипотезы, а зачастую и законы. Но одна благодатная сторона в этой странности все же была: я запоминал, не понимая, и сам докапывался до ответов. Сейчас уже не столь важно, что чаще всего ответ был неверным: жизнь требует от человека не ответов, а желания искать их. Я пи�?у об этом только ради двух слов отца, определив�?их для меня весь смысл существо-вания. Это стало главной заповедью, символом веры, альфой и омегой моего мировоззрения. �? стал я писателем, вероятно, совсем не потому, что рожден был с этаким блеском в очах, а потому ли�?ь, что свято веровал в необходимость упорного, ежедневного, исступленного труда. Пояснив однажды смысл жизни, отец никогда более не возвращался к этой теме. Он восторгался закатом или мелодией, ти�?иной или книгой, человеческим поступком или человеческим гением искренне и безгре�?но. Странно было видеть затянутого в кавалерийскую портупею, уве�?анного оружием командира, с юно�?еским пылом декламировав�?его в центре Блонья: Ты скаже�?ь: ветреная Геба, Кормя Зевесова орла, Громокипящий кубок с неба, Смеясь, на землю пролила. У красного командира, контуженного немцами и раненного белоказаками, восторженно горят глаза, а голос дрожит от сдерживаемых рыданий. Сме�?но? Вероятно, и сме�?но, и нелепо до крайности, но у слу�?ателя — круглоголового, круглоглазого и круглоухого — бегут мура�?ки по коже. Пока — от чужого восторга перед всемогуществом человека, завтра— от собственного. Важно посеять этот восторг. Найти время, чистое сердце и добрые семена. А вот о необходимости труда, о его красоте, чудодейственной силе и магических свойствах не говорилось никогда. О работе болтают бездельники: нормальные люди ее делают. Старатель-но, четко, аккуратно и скромно. Ведь работать, не крича о собственном трудовом рвении, столь же естественно, как есть не чавкая. Порой мне с удивительной ясностью вспоминаются вечера моего раннего детства. На�?а боль�?ая даже по тем временам семья — двое детей, мама, бабу�?ка, тетя, ее дочь и кто-то еще — жила на паек отца и на его более чем скромную командирскую зарплату в тесном домике на Покровской горе, где ни у кого не было своей комнаты и никто, кроме меня, не спал в одиночестве. При доми�?ке был огород, которым занимались все, потому что речь �?ла о хлебе насущном, и я знаю, как горят ладони, обожженные свежевыполотой травой, с того трепетного возраста, которому уступают места в метро даже мужчины. Так вот, о вечерах. Осенних или зимних, с бесконечными сумерками и желтым кругом керосиновой лампы. Отец сапожничает, столярничает или слесарничает, восстанавливая и латая; мать и тетка тоже латают, �?топают или пере�?ивают; бабу�?ка, как правило, тихо поскрипывает ручной мельницей, размалывая льняной или конопляный жмых, который добавляют в куле�?, оладьи или лепе�?ки, потому что хлеба не хватает; сестры — Галя и Оля — попеременно читают вслух, а я играю тут же, стараясь не �?уметь. Это обычный вечерний отдых, и никто из нас и не подозревает, что можно развалиться в кресле, вытянув ноги, и, ничем не утруждая ни единую клеточку собственного мозга, часами глядеть в полированный ящик на чужую жизнь, будто в замочную скважину. Для всех нас искусство — не только в процессе производства, но и в процессе потребления — серьезный, исстари особо уважаемый труд, и мы еще не представляем, что литературу можно воспринимать глазея, зевая, закусывая, выпивая, болтая с соседкой. Мы еще с благоговением воспринимаем СЛОВО, для нас еще не существует понятия «отдых» в смысле абсолютного безделья, и человек, который не трудится, заведомо воспринимается с отрицательным знаком, если он здоров и психически полноценен. В «Толковом словаре» Даля нет существительного «отдых», есть ли�?ь глагол «отдыхать». �? это понятно: для народа, тяжким трудом взыскующего хлеб свой, отдых был чем-то промежуто-чным, сугубо второстепенным и несущественным. Отдых для русского человека — равно крестьянина или интеллигента — всегда выражался в смене деятельности в полном соответствии с научным его пониманием. Когда же он превратился в самоцель? В пустое времяпрепровождение, ничегонеделание, в полудрему под солнцем? Мы и не заметили, как отдых стал занимать неправомерно много места в на�?их разговорах, планах и, главное, интересах. В на�?ем сознании «труд» и «отдых» как бы поменялись местами: мы работаем для того, чтобы отдыхать, а не отдыхаем, чтобы работать. �? я не удивлюсь, коль в новом «Толковом словаре» «труд» перестанет быть существительным, а вместо него останется глагол «трудиться». «Трудиться» — заниматься каким-либо трудом с целью заработать денег на «отдых» (см.)». Я столь запальчиво пи�?у об этом повальном бедствии на�?ем, потому что с детства был приучен глубоко презирать две язвы человеческого общества: идеализацию безделья и натужную, потную, лакейскую жажду приобретательства. Я понимаю, что неприлично ссылаться на собственную семью, но ведь я еду с ярмарки, а потому хочу низко поклониться тем, кто посеял во мне нетерпимость. Я вырос в семье, где господствовал рациональный аскетизм: посуда — это то, из чего едят и пьют, мебель — на чем сидят или спят, одежда — для тепла, а дом — чтобы в нем жить, и ни для чего более. Любимым присловьем моего отца было: —� Не то важно, из чего пье�?ь, а то — с кем пье�?ь. �?з этого вовсе не следует, что отец «закладывал за воротник»: он не чурался рюмочки, но до войны — только по праздникам, а после оной — еще и по воскресеньям. Он был беспредельно жизнелюбив и столь же беспредельно гостеприимен, но глагол «пить» подразумевал для него существительное «чай». Хоро�?о, если с мамиными пирогами, но пироги случались не часто. Принцип рационального аскетизма предполагает наличие необходимого и отсутствие того, без чего спокойно можно обойтись. Правда, одно «изли�?ество» у нас все же было: книги. Отца часто переводили с места на место, и мы привыкли собираться. Все переезды, как правило, совер�?ались внезапно, громом среди ясного неба. Отец приходил со службы, как обычно, и не с порога, не вдруг, а сняв сапоги, ремни и оружие, умыв�?ись и сев за стол, припоминал, точно мимоходом: —� Да, меня переводят. Выезжаем послезавтра. �? начинались сборы, ли�?енные лихорадочной суматохи, потому что каждый знал, что делать. Мне, например, полагалось укладывать книги. Возникла эта особая ответственность, когда я был ростом с ящик, но и тогда никто не проверял моей работы: родители старомодно считали, что недоверие унижает человеческую личность. Это-то я теперь понял, что они так считали, а тогда, кряхтя и сопя — фолианты встречались!� — осторожно снимал книги с полок, волок их к ящикам и старательно укладывал ряд за рядом. �? дело даже не в том, что мне доверяли упаковывать единственную ценность не только на�?ей семьи, но и вообще всего человечества, как я тогда сообразил,� — дело в том, что я физически, до пота и ломоты в неокреп�?их мускулах ощущал эту великую ценность. Я по детскому, первому, а следовательно, и самому прочному опыту узнал, сколь весом человеческий труд, завещанный людям на века. �?, становясь перед книгами на колени — иначе ведь не упакуе�?ь,� — я еще бессознательно, еще не понимая, но уже чувствуя, становился на колени перед светлыми гениями всех времен и народов. …Кажется, я так и остался стоять на коленях перед Л�?ТЕ� АТУ� ОЙ. �? сейчас, возвращаясь с ярмарки, горжусь, что меня хватило на это при всех несуразностях и печалях бытия. Менее чем за год до кончины отец совер�?ил традиционное путе�?ествие в гости к старому другу. Друг жил в Гороховце под Горьким, и отец каждое лето отправлялся к нему за четыреста с ли�?ним километров на личном транспорте: на велосипеде. Совсем недавно — �?естидесятые годы. В полном разгаре яростная борьба за престижность. Уже полу�?убки покупаются не для того, чтобы было тепло, а для того, чтобы было «как у людей». Уже на владельца мотоцикла смотрят с ироническим соболезнованием, уже с первых петухов занимают очередь за золоти�?ком; уже пудами скупают книги; уже… Представьте же, а представив, вообразите, как навстречу этому потоку в кителе без погон, полотняной фуражке и сапогах невозмутимо едет на велосипеде участник четырех войн. Неторопливо крутит педали и едет. Навстречу. Не �?оссейному движению, а мещанской суете. Вопреки — так, пожалуй, будет точнее. …Я перестаю писать, потому что слезы ме�?ают видеть. Не умиления слезы, не печали — гордости за дух человеческий. С какой спокойной мудростью отец не замечал холуйского стремления «достать», «добыть», «купить», «продать», а если суммировать — «чтобы как у людей». Чтоб жена в кольцах и дочь в дубленке, чтоб «сам» в ма�?ине, а дом — в книгах, которые никто не раскрывает. �? какой же надо обладать ду�?ой, чтобы выдержать чудовищное давление пресса, имя которому — «как все»! Я рос на улицах Смоленска куда интенсивнее, чем дома. Как только мы перебрались с Покровской горы в центр, так покой садов, дворов, пустых сараев и ничейных оврагов, на которых мирно паслись козы, сменился мощеным двором, с трех сторон замкнутым зданием, а с четвертой — системой бесконечных сараев. А �?елест деревьев, кудахтанье кур и нервозные вопли коз — грохотом о�?ипованных колес, топотом копыт, скрипом, стуками, отдельными трамвайными звонками и клаксонами редких автома�?ин. В миниатюре я как бы переехал из усадьбы в столицу, �?агнув из деревенской поэзии в трезвую городскую прозу. Основным транспортом были тогда ломовики. Ло�?ади, ло�?ади, ло�?ади — сквозь все детство мое про�?ли ло�?адиные морды и ло�?адиные крупы, ло�?адиный храп и ржание, ло�?адиная преданность работе и ло�?адиные страдания на обледенелых кручах. Сотни ло�?адей летом и зимой сновали по всему городу, и город звенел от воробьиного чириканья: их кормили ло�?ади, щедро рассыпая овес, и те времена были золотым веком воробьиного племени. Впрочем, ло�?адиного тоже, потому что я не могу припомнить, чтобы грубый — в фольклор во�?ед�?ий грубостью своей!� — ломовой извозчик не поделился бы со своей ло�?адью ломтем хлеба с солью. Даже когда бывал безнадежно пьян, ибо пили они тоже «как ломовые». …Через десять лет — в октябре сорок первого — судьба вновь свела меня с ло�?адьми. Я выбрался из последнего своего окружения и попал в кавалерийскую полковую �?колу. Мне досталась аккуратная гнедая Азиатка, чуткая в поводу и легкая в прыжках. Каждое утро она ласково тыкалась бархатными губами в ладонь, а получив кусок хлеба с солью, благодарно толкала мордой в плечо и вздыхала. Я учился на ней скакать, вольтижировать, брать препятст-вия, рубить лозу и стрелять с седла, она всегда была послу�?на, и я очень к ней привязался. �? как-то раз, в конце октября, что ли, мы занимались в открытом манеже. —� Завязать повод всем, кроме головного! Подтянуть стремена! � уки назад! Учебной рысью… ма-ар�?!.. Мы тряслись по кругу, вырабатывая нелегкое кавалерийское уменье управлять ло�?адью с помощью одних �?енкелей, когда послы�?ался гул моторов и дежурный завопил: «Воздух!..» Мы еще только разводили ло�?адей по станкам, когда «юнкерсы» по�?ли на бомбежку. Вой и грохот накатывались все ближе, а когда я, держа под уздцы Азиатку, бегом миновал ворота коню�?ни, раздался удар, на меня посыпалась труха, что-то с силой толкнуло в спину, а моя смирная ло�?адка вдруг понеслась по проходу, волоча меня на поводу. У денника я вскочил, как-то сдержал ло�?адь, а когда привязал и оглянулся, то увидел, что осколки выворотили у моей Азиатки добрых три ребра… Когда закончился налет, мы в�?естером, поддерживая с двух сторон, вывели ло�?адь и уложили на старую попону. Командир эскадрона — злой казачий капитан, послав немцев замысловато и многоэтажно, протянул наган, а я замахал руками: «Нет!..» —� Живодер ты, а не казак!� — заорал капитан.� — Немедля пристрели кобылу! Милосердие другу окажи, мать твою… В те времена — как это странно писать, а ведь это так и есть!� — так вот, в те давно про�?ед�?ие времена любая животина была необходима человеку как помощник в нелегкой борьбе за существование. Помощниками были ло�?ади и коровы, овцы и козы, собаки и даже ко�?ки, ибо в домах копо�?илось множество мы�?ей, перед которыми женщины всего мира испытывают мистический ужас. Содержание животного для развлечения расценивалось резко неодобрительно, и по завы�?енным меркам тогда�?ней нравственности это было справедливо: в стране не хватало еды, и дети зачастую голодали стра�?нее бездомных собак. Но к своим помощникам, к тем, кто трудился рядом, человек относился со справедливой добротой, с детства привыкая делить с ними кусок хлеба. �? животные облагораживали человека, делая его не просто добреньким, но требовательным, как к себе самому. �? не было того массового умилительного восторга перед, скажем, собакой, положение которой резко ухуд�?илось, несмотря на все вне�?ние признаки обратного. Ухуд�?илось потому, что собака, перестав быть членом трудового коллектива, превратилась в игру�?ку, и судьба ее ныне зависит не от ее старания, а от каприза хозяина. Я начал рассказ о ломовых извозчиках, потому что в детстве не существовало боль�?его удовольствия, чем катание. Правда, почему-то только зимой: сани мягко скользили по укатанно-му снегу, морозный ветер холодил лицо, радостно фыркала ло�?адь, и жизнь и ощущалась, и в самом деле была праздником. С середины марта снизу, с Днепра, �?ли бесконечные обозы: везли укрытые рогожами ледяные глыбы, выпиленные из речного льда. �?х доставляли на городские холодильники, льда требовалось много, смоленские горы были круты, и битюги, оскользаясь, волокли нагруженные платформы в гору, а вниз �?ли порожняком. �? вот тут-то и следовало догнать сани и вскочить на ходу, но непременно спиной, чтобы кнут при�?елся бы по пальти�?ку. Кнуты посвистывали, но куда чаще мы катили вниз в полном согласии с хозяином. Обратно, в гору, прицепиться было сложнее, но и тогда находился кто-либо, понимав�?ий мальчи�?ескую страсть. Кроме ломовых существовали и легковые пролетки, и санки, и крестьянские розвальни, и лесовозные роспуски, но ломовик был более массовым и более демократичным, и мы предпочитали его. А автома�?ин было мало. Мы знали их наперечет, но я особо следил за желтой легковой, которая гонялась за мной довольно долго. Не знаю, кому она принадлежала, потому что мне тогда везло, и я вовремя уносил ноги. А преследовала она меня из-за того, что я однажды кинул палку ей под колеса: интересно же, как палка сломается, правда? Вот я и кинул, но не рассчитал, и палка треснула �?офера по голове, поскольку ма�?ина была открытой. Он невероятно оскорбился и долго пытался мне отомстить, но, повторяю, я замечал его первым. А вскоре произо�?ло совер�?енно невероятное событие. В самом начале тридцатых годов �?таб, в котором служил отец, начал менять автопарк, списав в утиль старые ма�?ины. Но отец предложил не выбрасывать это старье, а отремонтиро-вать и на его базе создать клуб любителей автодела, как это тогда называлось. Отца поняли, поддержали и… и отдали в его распоряжение три списанных ма�?ины и быв�?ий каретный сарай. Он размещался напротив нового стадиона, что был устроен на быв�?ем плацу возле Лопатинско-го сада и где стоял чугунный памятник-часовня героям 1812 года, а по бокам его — две бронзовые пу�?ки, с которых я смотрел первые в своей жизни футбольные матчи. Три автомобиля: грузовой «уайт», столь же древний «бенц» и знаменитая русская легковая ма�?ина «русо-балт». Каждая ма�?ина отличалась не только маркой и назначением, но имела и свои индивидуальные особенности. Я излазил их вдоль и поперек, постоянно торчал в гараже, подсказывал на экзаменах бойцам-автолюбителям, помогал отцу как мог и чем мог и сейчас хочу вспомнить хотя бы о грузовичках. «Уайт» имел грузо�?ины. То есть не обычный баллон (камера и покры�?ка), а металлический обод, облитый спло�?ной резиной. Вследствие этого летом на нем немилосердно трясло, а зимой он скользил, буксовал и терял управление на всех горках, а поскольку в Смоленске были одни горки, то зимой отец пользовался им редко. Кроме того, «уайт» имел настолько низкие борта, что отец сажал людей на пол, а там трясло совсем уж немыслимо. Кабины у него не было, сиденье было жестким, а руль располагался точно посередине. Однако отец почему-то именно на нем чаще всего обучал своих бойцов. Насколько «уайт» представлялся несуразно длинным, настолько «бенц» казался несуразно коротким. У него была цепная передача, а так как тормоза располагались на карданном валу, то в случае обрыва цепи ма�?ина делалась абсолютно неуправляемой. Это было особенно пикантно, если взять во внимание крутые, длинные и кривые смоленские горы. Кроме того, «бенц» имел еще и конусное сцепление, которое часто слипалось, и тогда мы либо пилили на уже включен-ной передаче, либо отец глу�?ил мотор и лез под ма�?ину расцеплять не желав�?ее расцепляться. Это случалось куда чаще, чем можно вообразить: грузовичок вел себя с капризами живого существа. Но самым оригинальным был его сигнал. Он проживал отдельно от ма�?ины и представлял собой маленькую сирену с ручкой, напоминающей водопроводный вентиль, который надо было вращать как можно быстрее. Естественно, тот, кто сидел за рулем, не мог этим заниматься, и сирена вручалась пассажиру. А поскольку смоляне ходили как хотели, когда хотели и куда хотели, то на�?а сирена все время судорожно подвывала, и мальчи�?ки со всего города безо�?ибочно определяли: —� Борькин папка на драндулете �?парит! Сложнее всего оказывалось, когда роль сигнальщика доставалась маме. Она была человеком, мягко говоря, взнервленным, легко выходила из равновесия, боялась ма�?ины, норовила держаться двумя руками, и вертеть сирену оказывалось нечем. А люди блуждали под колесами, несмотря на устра�?ающий грохот на�?его «бенца», и тогда мама кричала во всю мощь своих слабеньких легких: —� Гражданочка! Мадам! Товарищ! Пожалуйста! Оглянитесь! Если при этом учесть, что сиденье «бенца» было пухлым от обилия нежней�?их пружин, а смоленская мостовая — отнюдь не предназначенной для автомобильного движения, то можно вообразить, как выглядела эта езда. На каждом ухабе пассажиры взлетали вы�?е кузова, рискуя опуститься в полней�?ую неизвестность; отец при этом держался за руль, женщины — за свои юбки, а меня ловил тот, у кого была свободная рука. Словом, это были путе�?ествия из раздела незабываемых. Правда, если говорить начистоту, то отец куда чаще лежал под ма�?инами, чем ездил на них. Это служило поводом для постоянных �?уток, но отец разделял �?утки в свой адрес и смеялся рань�?е всех. Он выпросил совер�?енней�?ий металлолом, который красноармейцы на руках перекатили из гаража при �?табе в каретный сарай напротив стадиона. �? можно представить, сколько сил затратил отец, чтобы вдохнуть жизнь в эти автотрупы. Но он никогда не бросал начатого, упорно веря, что все дело ли�?ь в желании да труде. �? ему всегда хватало и труда и желания. В на�?ем гараже не было электричества: глухой каземат без окон, цементный пол, верстак, ящик с песком и бочка с бензином. Дело в том, что бензоколонок тогда не существовало, бензин отцу отпускали по наряду оптом, и приходилось хранить его в гараже. �? однажды мы чудом не взлетели. Случилось это поздней осенью, и ворота были закрыты. На верстаке горел фонарь «летучая мы�?ь», отец лежал под «бенцем», подстелив войлочную ко�?му, и регулировал пресловутое конусное сцепление. А я курсировал между верстаком и ма�?иной, подавая требуемые инструменты, и громко распевал песни. У меня никогда не было ни слуха, ни голоса, но была — и есть по сей день — потребность петь во все горло. �? я орал песню, которая гулко раздавалась под кирпичными сводами, и тут погас фонарь. В этот момент я подавал отцу очередной ключ, и он сказал: —� Спички над верстаком, на полочке. Сможе�?ь сам зажечь? —� Смогу,� — ответил я и наступил на керосиновую лампу, которая стояла на ко�?ме, освещая отцу объект регулировки. � аздался хруст, стало темно, а потом по ко�?ме побежали огненные ручейки. Я заорал еще громче, ощутив вдруг прилив необъяснимого восторга. �? сквозь ор еле расслы�?ал треск и напряженный, но спокойный отцовский голос: —� Открой ворота и уходи. Открой ворота и уходи. Как позднее выяснилось, отец рванулся из-под ма�?ины, как только я раздавил лампу. Но до этого он разъединил тяги и зацепился гимнастеркой за рычаг и, лежа, рвался из-под «бенца», не видя, как отцепиться. Пока я в неверном свете начинающегося пожара искал запоры ворот и открывал тяжеленные створки, а отец, разодрав до горла гимнастерку, сорвался с рычага и выкатился на волю, занялась бочка с бензином. Помню, что вспыхнула она вдруг ярким пламенем, а я еще только распахивал ворота. Бочка была огромной, отец не мог повалить ее и раскачивал с канта на кант; бензин выплескивался, на отце горели обрывки гимнастерки и — руки. Конечно, это горел бензин, который выплескивался на руки, но я и сейчас помню бегающие голубоватые язычки пламени на его ладонях. Наконец он повалил ее, крикнул, чтобы я спрятался в дальнем углу, и спе�?но покатил горящую бочку во двор. Там она и рванула, как хоро�?ая бомба, но отец за миг до взрыва умудрился упасть за угол дома, и во дворе никто не пострадал, хотя почти все квартиры ли�?ились стекол. —� Шляпа!� — сказал отец, загасив остатки пожара. Это было самое стра�?ное его ругательство. Впрочем, и единственное: значение определялось интонацией. Что и говорить, отец мой был мастак ругаться… Каждый год летом мы уезжали из города, хотя тихий Смоленск мало отличался от деревни: ну, пыли в нем было поболь�?е. �? все же ездили — думаю, срабатывала привычка — сперва в Высокое, потом — снимая где-либо что-либо. Мама любила Вонлярово, и отец в майские праздники — это были едва ли не единственные гарантированные свободные дни для командиров — отправлялся договариваться. �? было три ма�?ины в его полном и бесконтрольном владении, а мы поехали на велосипеде. �? помню разговор накануне: —� Я не могу, Эля, не имею права. Вот когда будем переезжать, тогда пойду в �?таб и попро�?у разре�?ения. —� Я не пущу с тобой Бориса! —� А ему-то не все равно, на чем ехать? �? я поехал на отце. А сколько отцов не выдерживало, не выдерживает и еще не выдержит искуса и повезет отпрыска на казенной ма�?ине в возрасте, когда запоминаются факты и забываются причины, когда еще только формируются «можно» и «нельзя», когда гордый взгляд из ма�?ины равнозначен праву на эту ма�?ину и порой способен погубить ду�?у на веки вечные. �? это особенно касается мальчи�?ек, ибо если женщинами рождаются, то мужчинами становятся. …Закройте глаза и представьте: по современному �?оссе, забитому «Жигулями» и «Запорож-цами», «Москвичами» и «Волгами», неторопливо работая педалями, едет старый человек в офицерском кителе без погон, сапогах и белой полотняной фуражке. Ему за семьдесят, у него отрублен палец на левой руке, отравлены газами легкие и прострелено плечо. А он — едет. Навстречу потоку. Вопреки… В Вонлярово можно было проехать боль�?аком, можно — по Московскому �?оссе, но отец избрал третий путь. Не нужно усматривать в этом стремление к оригинальничанию — он вообще был ли�?ен его начисто,� — а вот стремление к рас�?ирению моего горизонта у него было всегда. �? мы поехали по тропинке, что вела вдоль железнодорожного полотна. Она была утоптана до бетонной твердости, и ехать было приятно. Я сидел на раме и держался за руль, а отец неспе�?но вертел педали, и мы катили. По ровному и под гору, а в гору �?ли пе�?ком, и тогда начинались разговоры обо всем и ни о чем — именно так разговаривают во всем мире с детьми, а со взрослыми — только в � оссии. Но дело даже не в разговорах,� — в конце концов, разговоры одинаковы у всего детства,� — дело в дороге. В том третьем пути, который мы с отцом про�?ли туда и обратно, измерив его не временем, проведенным в поезде, не спидометром автома�?ины,� — измерив собственными ногами, собственной скоростью и собственным временем; поняв, что под горку ты отдыхае�?ь, а в гору — задыхае�?ься; ощутив, сколько твоих личных �?агов укладывается в общем километре, и оценив, что такое отдых, глоток воды и кусок хлеба из отцовских рук. �? мне порой кажется, что все те объяснения — что ма�?ины не его, что бензин не его, что…— были затеяны отцом с единственной целью: показать, что путь между двумя точками не всегда полезно соединять беспощадной прямой… Я пи�?у о своей семье и своем детстве потому, что все, чем я обладаю,� — оттуда. Конечно, я идеализирую и свое детство, и свою семью, но идеализировать своих родителей куда естествен-нее, чем строго реалистически подсчитывать их недостатки. Но поскольку рос я не только дома, я не могу забыть того, с чем, к счастью, незнакомы идущие вослед. Я был счастливчиком: отец получал комсоставский паек и два раза в неделю — обед для семьи. То есть для мамы, Гали и меня, но ведь были бабу�?ка, Оля, тетя Таня, кто-то еще. �? все равно я был счастливчиком, и мне завидовали. С той поры я никогда не ем на улице: боюсь снова увидеть взгляд из тех, тридцатых годов. До ужаса боюсь. Я стараюсь отвлечься от сегодня�?них лиц и вспоминаю лица своих сверстников тех дней. Время размыло их, но оно оказалось не в силах добавить красок в их смутные очертания. �? я вижу дряблую стару�?ечью кожу на ножках семилетних девочек, четкие — углем обводили для смеха!� — ребра восьмилетних мальчи�?ек, проваленные, точно растущие внутрь, щеки и у тех и у других и серьезные, пугающе серьезные глаза. …Куда с таким недетским вниманием вглядывались мои друзья? В сытость завтра�?него дня? Она при�?ла, мы отъелись, заулыбались, запели веселые песни и… �? по�?ли на фронт. �? фа�?истские танки забуксовали на баррикаде из двадцати миллионов на�?их тел… С какого-то времени — старею, что ли?� — жизнь стала представляться мне горбатым мостом, перебро�?енным с берега родителей на берег детей. Сначала мы поднимаемся по этому мосту, задыхаясь в суете и не видя будущего; дойдя до середины, переводим дух, с надеждой вглядываясь в тот, противолежащий берег, и начинаем спускаться. �? есть какая-то черта, какая-то ступень на этом спуске, ниже которой ты уже не увиди�?ь своего детства, потому что горбатый мост прожитой жизни перекроет твой обзор. Надо угадать эту точку, этот зенит собственных воспоминаний, потому что оглянуться необходимо: там спросят. На том берегу, где мы — только гости. Порою досадные, порою терпимые, порою засидев�?иеся и всегда — незваные. Не потому, что дети отличаются невинной жестокостью, а потому, что старость только тогда имеет право на уважение, когда молодость нуждается в ее опыте… Я родился на перекрестке двух эпох, и в этом мне повезло. Еще судорожно и тихо отходила в вечность � усь вчера�?няя, а у ее одра неумело, а потому и чересчур громко уже хозяйничала � оссия дня завтра�?него. Старые корни рубились со звонким восторгом, новое прорастало медленно. � оссия уже отбыла от станции Вчера, еще не достигла станции Завтра и, судорожно громыхая разболтанными вагонами, испуганно вздрагивая на стыке дней своих, мчалась из пронизанной вспы�?ками выстрелов ночи гражданской войны в алый рассвет завтра�?него дня. На�? паровоз летел вперед. �? еще ничего не успели разложить по полочкам, рассортировать и классифицировать. Все было в куче, как в зале ожидания: наивный максимализм и весомые червонцы нэпа; вера во Всемирную революцию и бе�?еная активность Союза Воинствующих Безбожников; еще свободу путали с волей, еще любой мог считать себя «согласным» или «несогласным», и в анкетах того времени существовала такая графа; в �?колах была отменена история, а на уроках литературы яростно спорили, стоит ли изучать крепостника Пу�?кина, и прочно выбросили из программ помещика Тургенева и путаника Достоевского. Сейчас мне представляется, будто тогда мы наивно и хмельно играли в жмурки, ловя нечто очень нужное с завязанными глазами. �? при этом смеялись, хлопали в ладо�?и, радовались — те, кто стоял вокруг. А те, кто метался в центре,� — те не смеялись. Но мы ничего не замечали: нас распирало ощущение победного торжества. В этой «игре» с завязанными глазами ру�?илась старая культура и создавалась новая. Отрицание про�?лого и всего, что хоть чем-то напоминало об этом про�?лом, было столь всеобщим, нетерпеливым и современным, что никому и в голову не могло прийти печалиться по поводу разру�?аемой Триумфальной арки, снесенных по непонятной прихоти Молоховских ворот или взорванного храма Христа-Спасителя. Нет, кому-то конечно же приходило, кто-то страдал, а кто-то и действовал (ведь спасли же, в конце концов, Триумфальную арку!), но это — в стороне от потока, от грома аплодисментов, рева труб, грохота барабанов и торжествующего звона песен: «Нам ли стоять на месте, в своих дерзаниях всегда мы правы…» Существует атмосфера праздника: мы выросли в климате праздника. …А вам не кажется, что в праздники люди перестают думать? Вспоминать о потерях, горестях, нехватках, недостатках, болях, печалях? Ни о чем таком, естественно, не вспоминают в праздники, да и сами-то праздники, вероятно, возникли, когда люди вырывались из трудностей хотя бы на время. Но представьте, о чем думают на свадьбе, а о чем — на похоронах: какой простор для размы�?лений, не правда ли? �? это закономерно: трагедия учит, а комедия поучает. Нет, я совсем не против праздников, они необходимы, как радость, но давайте все же помнить, что в праздники мы сентиментальнее, снисходительнее и глупее, чем в будни… Мы спускаемся в жизнь с коня материнских колен. Это — так. Но для чего? Чтобы вступить в бой или попросить пощады? Сорвать цветок для любимой или помочиться в родник? Заслонить собою друга или потискать девку? Цель, ради которой мы спускаемся в жизнь с коня материнских колен, определяется отцами. Мать дарует нам силу и здоровье для этой отцовской цели, если мы — плод любви, а не потливой похоти. На этой взаимосвязи любви и долга доселе держится мир. Без колебаний приняв Великую Октябрьскую революцию, мой отец был все же сыном отвергаемой культуры. Я уж не говорю о бабу�?ке и маме — женщины вообще консервативнее, а ведь именно они создают тот особый дух семьи, который мы, однажды вкусив, носим в себе до последнего часа. �? так было во всех семьях, инерционно стремив�?ихся передать нам нравствен-ность вчера�?него дня, тогда как улица — в самом �?ироком смысле — уже победно несла нравственность дня завтра�?него. Но это не рвало нас на части, не сеяло дисгармонии, не порождало конфликтов: это двойное воздействие в конечном итоге и создало тот сплав, который так и не смогла пробить крупповская сталь. Конечно, воспитывает не только вне�?няя и внутренняя среда, а сумма самых неожиданных и труднопредсказуемых влияний, сумма авторитетов семьи, двора, улицы, детских и взрослых коллективов. Воспитание не профессия, а призвание, талант, дар божий. �? этим благородным божьим даром была щедро наделена моя бабу�?ка. Легкомысленная, никогда не унывающая фантазерка с детской ду�?ой, живостью и фигуркой деву�?ки. …Я сижу в боль�?ой комнате и, высунув от старания язык, раскра�?иваю командирскими каранда�?ами иллюстрации в пухлом комплекте «Нивы». Бабу�?ка сидит рядом, курит длинней�?ую махорочную самокрутку и раскладывает боль�?ой королевский пасьянс. Входит мама с плачем и пустой корзинкой. —� Беспризорники вырвали у меня весь на�? хлеб! Бабу�?ка невозмутимо выпускает огромный клуб махорочного дыма (в ту пору еще не ведали, что курить вредно). —� Элечка, все трын-трава, испанский мох. �?нтересно, куда же мне девать девятку треф? —� Твое легкомыслие, мама, переходит все границы. Мы не увидим хлеба до завтра�?него дня! —� Мы не увидим хлеба до завтра�?него дня, а сколько дней его не видели эти немытые гавро�?и? Перестань лить слезы, Эля, и скажи, куда же мне девать эту несчастную девятку треф?.. Это — бабу�?ка. Если выдвинуть на середину комнаты самую боль�?ую кровать, а на нее положить кверху ножками обеденный стол, то получится корабль. А если попросить бабу�?ку стать королевой, то она через минуту войдет в комнату царственной походкой и с короной на голове. —� Кто ты, о чужеземец? —� Я родом из Генуи, ва�?е величество, и зовут меня Христофор Колумб… �? тут появляется незапланированная мама. —� Боже мой, что происходит? —� Я отправляю в великое плавание Христофора Колумба, Эля,� — торжественно говорит �?забелла �?спанская.� — Только на таких каравеллах и можно открыть еще не открытые Америки. Это — бабу�?ка. …— Эля, в Преображенской церкви дают керосин. Где на�? бидон? �?счезли керосин и сахар, крупы и постное масло, спички и соль. А хлеб стал выдаваться по карточкам. Прекрасный черный хлеб, от запаха которого у меня и сейчас перехватывает горло, тогда распределялся пайками (ударение на первом слоге). Пайка хлеба — полфунта. Двести граммов. Бабу�?ка берет бидон и идет стоять в длиннющей очереди. В очереди еще полно «быв�?их» (ныне они официально именуются «ли�?енцами», поскольку ли�?ены избирательного права), и бабу�?ка отводит ду�?у в воспоминаниях и французском языке. О, эти очереди! Возник�?ие при царе как очереди за хлебом, вы упорно не желаете покидать многострадальную родину на�?у уже как очереди за тем, «что дают». Начав�?ись в рабочих кварталах Петрограда, вы меняли свой социальный состав, пока окончательно не перетасовали граждан � оссии. Какой поэт, какой прозаик возьмется описать знаменитое: «Кто последний, что дают?»… Через два часа бабу�?ка возвращается без керосина и даже без бидона. —� Эля, нам поразительно повезло. Поразительно! Я случайно встретила мадам Костантиади. Ты помни�?ь мадам Костантиади? Так представь себе, она служит в оперетте и завтра поведет Бореньку на «Фиалку Монмартра»! —� Зачем �?естилетнему ребенку оперетка? Узнать «смотрите здесь, смотрите там»? —� Пусть он узнает куда смотреть через искусство, а не через уличные сплетни. Кроме того, с ним пойду я. —� А где бидон? —� Бидон? Какой бидон? Ах, с керосином? Я отдала его мадам Костантиади: представляе�?ь, она уже месяц живет без света и примуса. Это — бабу�?ка. …Мы сидим в центре Смоленска на Блонье. Я задаю бесконечные «почему», ме�?ая бабу�?ке насладиться французским романом. Чтобы я отвязался, она нару�?ает один из основополагаю-щих законов на�?его дома: ничего не есть на улице. Покупается мороженое в круглых вафлях, на которых отпечатано «БО� Я». Мы — в сладостном предвку�?ении: я собираюсь заняться мороженым, бабу�?ка — наконец-то вцепиться в роман. Я уже высовываю язык, слизывая растаяв�?ую капельку с колючего ободка вафли, как вдруг рядом оказывается маленькая оборванная девочка. Черные глазки-бусинки с наивным восторгом не отрываются от мороженого. Я ревниво хмурюсь… —� Какая прелесть!� — громко объявляет бабу�?ка, оставив роман.� — Так женщины смотрят на бриллианты. А как грациозно она стоит! Боже, боже, и ты еще чего-то жде�?ь, Боря? Немедленно отдай этой прекрасной незнакомке мороженое, если ты — настоящий мужчина! Это — бабу�?ка. …Когда-то отец увлекался копированием картин, и в одной из комнат на�?его домика на Покровской горе висели «�?ван-царевич на сером волке», «Алену�?ка», «Богатыри», что-то еще. �? вот зимними вечерами мы с бабу�?кой уходили в ту комнату. При этом бабу�?ка оставляла дверь в боль�?ую комнату открытой, чтобы свет керосиновой лампы падал на какую-либо из отцовских копий. Мы усаживались перед нею и… —� � анним утром три русских богатыря выехали на разведку,� — приглу�?енно и заманчиво начинала бабу�?ка.� — Они ехали долго, и мягкий ковыль бес�?умно стлался под копытами их коней… �? васнецовские богатыри оживали в мерцающем свете. Они скакали по степи, высматривали врага, сходились с ним в жестокой рубке. �? свистели стрелы, звенели мечи, ржали кони, стонали раненые… —� Ты види�?ь, види�?ь, пятеро врагов напали на одного Але�?у Поповича?� — горячо, убежденно спра�?ивала бабу�?ка.� — Ох, как ему трудно сейчас! Держись, Але�?а, держись! —� Але�?а!� — во весь голос кричали мы оба.� — Держись, Але�?а!.. В упоении мы вопили на весь дом, но никто ни разу не сказал бабу�?ке, что она забивает голову ребенку какими-то бреднями. Наоборот, когда кончалось на�?е «кино» — а кончалось оно неизменно победой Добра,� — я врывался в боль�?ую комнату и с порога начинал восторженно рассказывать, что я только что видел, все с живей�?им интересом и совер�?енно серьезно расспра�?ивали меня о битве трех богатырей или о чудесном спасении царевны. Это — бабу�?ка. …Мы живем в центре, а я учусь в 1-м классе 13-й образцовой �?колы имени Бубнова, что напротив часов. �? как-то входит невероятно радостная бабу�?ка: —� Эля, это чудо! Я устроилась билетер�?ей в пятнадцатую синагогу! Бабу�?ка путала многое по легкомысленности, трогательно пронесенной ею сквозь все три революции, германскую и гражданскую войны, нэп, коллективизацию и начало первой пятилетки. В помещении быв�?ей синагоги ныне располагался театр, который смоляне называли Пятнадцатым. Вот с этого бабу�?киного заявления и началось мое знакомство с кинематографом, поскольку кинотеатр оказался ближе, чем �?кола. Каждое утро бабу�?ка брала венский стул, клала в плетеную сумку очки и очередной растрепанный роман и отправлялась на работу. Впрочем, она не любила этого слова и всегда говорила, что «идет на службу». Так вот, придя «на службу», бабу�?ка распахивала настежь двери, ставила на пороге личный стул, надевала очки, сноровисто сворачивала цигарку из крепчай�?ей махры, доставала роман, прикуривала и… �? тут следовало выждать, пока бабу�?ка не исчезнет в парижских трущобах. Если момент угадывался точно, желающие должны были по возможности чинно миновать бабу�?ку и раствориться в прохладном сумраке быв�?ей синагоги. Если же какой-либо недотепа сли�?ком медлил или сли�?ком торопился, бабу�?ка строго смотрела на него поверх очков и укоризненно говорила: —� Пожалуйста, мальчик, не �?умите. Вы ме�?аете читать. Шли последние годы немого кино, и я знал о нем все. Я знал, какой фильм интересен, а какой — нет, какой актер играет превосходно, а кого постигла неудача, какую музыку следует исполнять при появлении батьки Махно, а какую — при сумас�?ествии Бейдемана. Я множество раз смотрел «Красных дьяволят», «Дворец и крепость», чей-то «Спартак» и чью-то «Куртизан-ку», какого-то «Наполеона», и неизвестно кем созданный боевик об англо-бурской войне, и сотни иных фильмов. Среди них плохих, естественно, было несравнимо боль�?е, чем удачных, и вся эта киномакулатура не набила мне оскомины только потому, что я был приучен бабу�?кой относиться к кино как к импульсу для личного творчества, как к канве, на которой должна быть моя вы�?ивка. Я не просто додумывал фильмы — я сочинял их заново, и поэтому любая ерунда вызывала во мне интерес. Удивительно, но это свойство воспринимать кино прежде всего как полуфабрикат — исключения, естественно, случаются — сохранилось до сей поры. Я и теперь с удовольствием пересказываю фильмы, но сколько раз пересказываю, столько вариантов и создаю, иначе мне просто неинтересно пересказывать, а зачастую и смотреть. �? все это — бабу�?ка. Я мог бы вспоминать о ней бесконечно: она сама научила меня сочинять. Но я сочиняю на реальной основе, потому что бабу�?ка была именно такова. Я ли�?ь кое-что суммирую, чтобы проявить в родном мне характере черты определенного социального типа. …Мама рассказывала, что бабу�?ка, уже долгое время не узнавав�?ая никого, перед самой кончиной открыла глаза, посмотрела на маму и строго спросила: —� Где Боря, Эля? Где мой Боря? Шел март 1943 года, и я находился далеко от города Камень-на-Оби. Города, став�?его последней пристанью бабу�?киного земного бытия… Я пи�?у о многом и о многих, а о маме — сдержанно, и может создаться впечатление, что мне либо не хочется, либо нечего сказать о ней. Но это не так, я много думаю о ней и помню постоянно: она умерла в Татьянин день, на десять лет пережив отца. Умерла не от чахотки, грозив�?ей ей в расцвете ее лет: она обменяла меня на смерть, всю жизнь помнила об этом и почему-то очень боялась, что я застрелюсь. Не знаю, откуда возник этот страх, но он был, он мучил маму, пока она еще хоть что-то сознавала. Она дала мне не только жизнь, но и ее обостренное восприятие, оттененное думами о смерти, которые все чаще посещают меня. Она дала мне прекрасный пример любви, самоотречения и преданности… Она… да разве можно перечислить, что дает мать самому любимому из своих детей?! По рассказам знаю, что где-то в конце девятнадцатого, после очередного ранения, на побывку прибыл отец. Он много выступал с беседами о положении на фронтах, в том числе и в госпитале, куда мама по�?ла его послу�?ать. � аненые задавали множество вопросов, среди которых был и такой: —� Товарищ командир, а на что живет твоя молодая жена и малютка-дочь, когда ты на фронте проливае�?ь свою геройскую кровь за на�?е общее счастье? Обещания получает по иждивенческому талону? Долой! Предлагаю резолюцию… Приняли резолюцию: «Обеспечить жене красного командира Елене Васильевой работу и трудовое питание при раненых геройских бойцах…» Но работой обеспечивали совсем не геройские раненые бойцы, а быв�?ие военные чиновники, криво усмехав�?иеся при упоминании о красном командире. �? маму обеспечили инфекционным бараком, а через месяц она заболела оспой. По счастью, она много раз делала прививки, болезнь про�?ла в легкой форме, оставив на очень красивом лице мамы несколько оспинок на память о гражданской войне. А получал ее дядя Карл, при�?ед�?ий с одеялом и приятелем. —� Легкая она была, как спичка,� — любил рассказывать дядя Карл, отпуская воду на водокачке.� — Такая была легкая, что я никому ее не отдал и нес от госпиталя до дома без пересмены. У мамы был нелегкий характер, но и неласковая жизнь, на которую она никогда не жаловалась. Мама рассказывала мне многое, куда боль�?е, чем отец, но — странное дело!� — я никак не могу представить ее молодой. Легко представляю молодого отца, с натугой — молодую бабу�?ку, но мама для меня всегда немолода. �? может быть, поэтому мне с особой болью думается о ней… …О, как неистово хочется вернуться в детство, хотя бы на полчаса! Увидеть отца, маму, бабу�?ку, обнять их, попросить прощения и непременно успеть сказать: —� Почитай мне вслух, мама… Учился я огорчительно и потому, что часто менял �?колы, и потому, что никогда не был усидчив, и потому, что отличался памятью, обладал изрядным запасом слов и быстро наловчился рассказывать не то, о чем меня спра�?ивали, а то, что я знал. Скажем, если вопрос касался Америки, я старался соскользнуть либо на Колумба, либо на Кортеса, либо на Пизарро. А рассказывать с бабу�?киной легкой руки я навострился, на ходу сочиняя то, чего не было, но что могло бы быть. Это позволяло кое-как перебираться из класса в класс, а причиной всему была моя почти пагубная страсть: я читал. Читал везде и всегда, дома и на улице, во время уроков и вместо них. Читал все подряд, в голове образовалась полная ме�?анина, но постепенно все сложилось, я вынырнул из литературной пучины и смог оглядеться. Годам к восьми я все знал о «Пещере Лейхтвейса» и тайнах тугов-ду�?ителей, о сокровищах Монтесумы и бриллиантах Луи Буссенара; я скакал за всадником без головы, отбивался от коварных ирокезов, рыл подземный ход вместе с Эдмоном Дантесом. Моими личными друзьями были Ник Картер, Джон Адаме и Питер Мариц, юный бур из Трансвааля. �? обо всем этом я часами рассказывал в темных подвалах приятелям-беспризорникам, упиваясь не только самим рассказом, но и возможностью прервать его на самом интересном месте: —� Пить охота. �? не признающая никого и ничего вольница бросалась за водой без всякого промедления. Я на практике познал то, что много позднее вычитал у Ниц�?е: «�?скусство есть форма властвования над людьми…» Мы привыкли третировать литературу, так сказать, «низкого по�?иба» куда с боль�?им усердием, чем подобное ей в кино, на телевидении или в театре. Такова традиция, признак хоро�?его тона и т. п. Я все понимаю, я не стремлюсь быть оригинальным, но я хочу отдать должное этой, «низкого по�?иба». �? не только потому, что она учит уважать книгу и — выражаясь толстовским языком — «полюблять» ее, а потому, что она чиста в истоках своих. В ней всегда торжествует добро, в ней всегда наказуем порок, в ней прекрасны женщины и отважны мужчины, она презирает раболепство и трусость и поет гимны любви и благородству. Во всяком случае, такова была она, эта литература, в дни детства моего. У нас в семье читали вслух при первой возможности, но читали почтенных писателей: Тургенева, Гончарова, Гоголя, Лермонтова и почему-то весьма скромного Данилевского. Не скажу, что мне было невероятно интересно, зато интересно было моему отцу, который не уставал восхищаться прочитанным. Его авторитет всегда был для меня абсолютным, а потому я, еще ничего не понимая, уже твердо знал, что кроме литературы, которую пересказывают в подвалах, существует и литература, которую, образно говоря, читают, сняв �?ляпу. А что касается скромного Данилевского, то я и по сей день благодарен ему за первые уроки родной истории. Если Григорий Петрович Данилевский впервые представил мне историю не как перечень дат, а как цепь деяний давно почив�?их людей, то другой русский писатель сумел превратить этих мертвецов в живых, понятных и близких мне моих соотечественников. �?мя этого писателя некогда знали дети всей читающей � оссии, а ныне оно прочно забыто и если когда и поминается, то непременно с оттенком насме�?ливого пренебрежения. Я говорю о Лидии Алексеевне Чарской, чьи исторические повести — при всей их наивности!� — не только излагали популярно родную историю, но и учили восторгаться ею. А восторг перед историей родной страны есть эмоциональное выражение любви к ней. �? первые уроки этой любви я получил из «Грозной дружины», «Дикаря», «Княжны Джавахи» и других повестей детской писательницы Лидии Чарской. Я так подробно пи�?у о своем постижении истории, потому что история и литература с детства переплелись в моем сознании, и я до сего времени воспринимаю литературу как беллетризованную историю, а историю — как ли�?енную беллетристики литературу. Но в этом сыграли роль не только Данилевский и Лидия Чарская. …Я прожил без малого �?есть десятков, я еду с ярмарки и все никак не могу понять, как можно не восторгаться, не любить, а то и просто не знать истории родной страны. Откуда это массовое поветрие? От вульгарного ультраклассового представления, что монархическая � оссия не стоит на�?ей благодарной памяти? От спесивого полуграмотного убеждения, что история ничему не учит? От низкого уровня преподавания истории в �?колах? Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малоду�?ие. Так говорил Пу�?кин. �?збегая назиданий, будто между прочим, отец сумел посеять в готовой под посев ду�?е моей преклонение перед героями. Первые ростки совпали с выходом в свет знаменитой книжной серии «Жизнь замечательных людей»; основатель ее тоже был убежден, что в молодых сердцах надо сеять восторг — и пожне�?ь жажду подвига. Первая книга «ЖЗЛ», которую я прочитал, была о Сен-Симоне: «Вставайте, сир, вас ждут великие дела!» Я был потрясен величием духа потомка королей, а за ним последовали жестокий конквистадор Франциско Пизарро и отчаянный пират сэр Фрэнсис Дрейк, отважный путе�?ественник Давид Ливингстон и азартный репортер Стенли, угрюмый завоеватель Тамерлан и фанатично преданный идее Христофор Колумб. Я всегда увлекался людьми активного начала и упорно собирал книги о полководцах, путе�?ественниках и авантюристах всех времен и народов. Заметив это, отец принес огромную, еще старой печати, карту мира, набор командирских цветных каранда�?ей и научил кропотливо прокладывать мар�?руты, а не просто читать. �? я милю за милей про�?ел с Магелланом, вычертил путь Джеймса Кука и точно знал, куда и как плыл Лаперуз. Отважные, но отдаленные временем, а потому почти абстрактные путе�?ественники ожили с помощью этой карты, обрели плоть и страх, дерзость и отчаяние, веру в свое призвание и ослепительный миг торжества. Если я познакомился с историей через литературу, а с географией — через великих мореплавателей, то следующий �?аг логично следовал из восторженного отно�?ения к героям и героике. Конечно, тут сыграло роль и то, что я был сыном участника гражданской войны, рос среди рассказов и воспоминаний, в семь лет разбирал наган и знал все виды стрелкового оружия так, как современный мальчи�?ка знает марки автома�?ин. �?гра с огромной картой мира, где каждое путе�?ествие имело свой цвет, вскоре оказалась недостаточной; карты стали изменяться, пока не превратились из карт географических в карты топографические. Помню, что, с упоением прочитав о Ганнибале, я начал излагать его подвиги отцу, а отец, выслу�?ав, спросил, понял ли я, что значат для военного искусства знаменитые Канны. Я начал что-то бормотать, привычно стремясь перебраться на то, что мне ведомо, но отец взял бумагу, набросал схему сражения и подробно растолковал, как Варрон построил свои когорты, что противопоставил могучему, но малоподвижному противнику Ганнибал и как конница его брата Гасдрубала, разметав римские заслоны, зажала легионы в железное кольцо. Я не утверждаю, что именно тогда я понял, в чем заключается искусство полководца,� — для этого понадобились и время, и военная академия, и масса изученной литературы,� — но меня поразила осязаемость, что ли, отгремев�?его сражения, его четкая, геометрическая завер�?енность: битва ре�?алась как теорема «что и требовалось доказать». Великие мореплаватели ото�?ли на второй план: словно поняв правила некой «военной игры» истории, я и играл в нее. Сражений было множество; чтобы в них разобраться, надо было читать уже не романы и даже не «ЖЗЛ». �? я ринулся к отцовским полкам, потому что отец любил военную историю и собирал библиотечку. Это было нелегко, но у меня хватило восторженной настойчивости самому разбираться: я читал, чертил схемы и упоенно громил противника или терпел жесточай�?ие поражения. Для примера могу упомянуть, что лет этак в двенадцать я осилил скучней�?ую «�?сторию военного искусства…» Дельбрюка, но так и не смог повторить этого подвига, когда мне перевалило за пятьдесят. Так я увлекся военной историей, но дело не только в том, что я многое узнал. Вскоре мне уже перестало хватать одних «сюжетов», если под «сюжетом» понимать собственно битву: я стал интересоваться причинами и следствиями, опыт чтения научной литературы у меня уже был, и я начал читать историю, как читал литературу, то есть взахлеб. Это случилось классе в восьмом, и с того времени я точно знал, что буду историком. …Я не стал историком. Порой я с густой горечью думаю, кем мы не стали. Мы не стали Пу�?киными и Толстыми, Суриковыми и � епиными, Мусоргскими и Чайковскими, Баженовыми и Казаковыми. Мы не стали учеными, инженерами, рабочими, колхозниками. Мы не стали мужьями, отцами, дедами. Мы стали ничем и всем: ЗЕМЛЕЙ. Потому что мы стали солдатами. Мы взрывали, вместо того чтобы строить; ломали, вместо того чтобы чинить; калечили, вместо того чтобы помогать, и убивали, вместо того чтобы в счастье и нежности зачинать новые жизни. Говорю «МЫ» не потому, что хочу урвать кроху ва�?ей воинской славы, знакомые и незнакомые ровесники мои. Вы спасали меня, когда я метался в Смоленском и Ярцевском окружениях летом сорок первого, воевали за меня, когда я скитался по полковым �?колам, мар�?евым ротам и формировкам, дали мне возможность учиться в бронетанковой академии, когда еще не был освобожден Смоленск. Война переехала и через меня и если не запахала, не искалечила, не заду�?ила, тяжесть ее все равно невозможно сбросить с плеч. Она — во мне, часть моего существа, обугленный листок биографии. �? еще — особый долг за то, что целым и невредимым оставили именно меня… В 54-й неполной средней �?коле города Воронежа мне наконец-таки повезло с учительницей русского языка: это была Мария Александровна Морева. С ее помощью в 7-м классе мы начали выпускать литературный журнал объемом в две ученические тетради. Мы — это Коля и я. Коля писал стихи и поэмы с продолжением «в след. №» и подписывался «ОЛЕГ Г� ОМОСЛАВЦЕВ». Я строчил рассказы о гражданской войне, Африке и �?спании, которые подписывал еще более звучно: «�?. ЗЮЙД-ВЕСТОВ». Почему я избрал псевдонимом «Юго-Запад», этого я объяснить не могу. У меня всегда была склонность к трескучим фразам, и псевдоним «ОЛЕГ Г� ОМОСЛА-ВЦЕВ» был навязан скромному поэту мной. В отличие от меня, Коля совсем не стремился писать о том, чего не ведал, и одно его стихотворение было напечатано в воронежской молодежной газете: его передала туда Мария Александровна. �? я до отчаяния завидовал Кольке… …Его звали Николаем Петровичем Плужниковым, у него была сестра Вера, и я назвал его именем одного из первых своих героев — героя романа «В списках не значился». Мне необходимо было положить свой венок на могилу самого близкого друга моего… В воскресенье 22 июня 1941 года я с Колей и еще с двумя ребятами из на�?его класса бежали купаться на реку Воронеж. На углу Комиссаржевской и Энгельса нас застигла гроза; ближе всего оказался навес над подъездом быв�?ей на�?ей — она была неполной, то есть семилеткой, а мы уже учились в девятом — �?колы № 54. Мы спрятались под ним и громко вопили от восторга перед ливнем, громом и молниями. А потом открылась дверь, и вы�?ел директор Николай Григорьевич, которого мы когда-то так боялись. Лицо его было серым. «Мальчики,� — сказал он.� — Война, мальчики». А мы заорали «ура!». �?з четырех семнадцатилетних парни�?ек, глупо орав�?их «ура!» в день начала Великой Отечественной войны, в живых остался я один. В той самой �?коле, в которой мы с Колей выпускали рукописный журнал и на крыльце которой нам суждено было встретить войну, произо�?ло еще одно событие, не менее для меня важное. Актер Молодого (он так и назывался) театра Ми�?а (фамилию я, к сожалению, забыл) организовал драмкружок. Кружок осилил всего один спектакль — «Юбилей» Чехова, где я играл Шипучина. Затем Ми�?а исчез, кружок распался, но вскоре меня вызвала учительница немецкого языка Анна Яковлевна Цвик. Я приуныл, полагая, что дело касается моих успехов, но Анна Яковлевна предложила тайком подготовить спектакль по какой-то одноактной пьесе на два лица «про �?пионов». Мы стали репетировать то в пустых классах, то на дому и неожиданно для всех сыграли спектакль. Успех был феерическим, нас пригла�?али в другие �?колы, и я ходил задрав�?и нос. �? в какой-то из �?кол нас увидел знаменитый воронежский актер Панов; после спектакля он говорил со мной и пригласил на генеральную репетицию. Был «Гамлет» (о нем много писали тогда), и я о�?алел не только от Гамлета, но и от атмосферы репетиции, от собственного присутствия не в качестве зрителя, а в качестве пригла�?енного, то есть почти своего, театрального человека. Пустяк? Да, но с этого пустяка началась моя особая влюблен-ность в театр, которую я пронес сквозь войну, ученье, работу на заводах, как Нао в романе � они-Стар�?его «Борьба за огонь» пронес тлеющую искорку в плетенке, обмазанной глиной. Долог путь от винограда до вина. …Если условиться под молодостью понимать возраст, а под юностью — период жизни, то на�?е поколение было ли�?ено юности. Оставаясь молодыми — и даже очень молодыми!� — мы пере�?агнули через юность не потому, что взяли в руки оружие, а потому, что взяли на себя ответственность за чужие жизни. Нет, мы не стали молодыми стариками — мы стали молодыми взрослыми. � анняя ответственность совер�?енно по-особому оттеняет последующую жизнь — я дружу со многими солдатами, сержантами и офицерами той поры,� — и все эти рано поседев�?ие мужчины сохранили в себе огромный запас веселого, �?умного, подчас озорного детства, точно компенсируя этим украденную у них юность. Она стучалась в на�?и жизни, и не на�?а вина, что мы не могли распахнуть ей навстречу на�?и сердца. Мы многое потеряли, но у потерь есть одно хоро�?ее свойство: они оттачивают память… На примере своего поколения я берусь утверждать, что молодость — богатство старости. Ее можно растранжирить на удовольствия, а можно и пустить в оборот… Летом сорокового года комсомольский отряд на�?ей �?колы отправился на уборку урожая в донскую станицу. То ли это было �?ефством, то ли комсомольской инициативой, то ли чем-то еще добровольным — суть не в причине, а в следствии. А следствием был незабываемый август, работа до �?естнадцатого пота, азарт тяжелей�?ей страды, четырехчасовые провальные сны в соломе рядом с грохочущей молотилкой, и снова — работа, работа, работа. Поначалу я так уставал, что не мог есть, но втянулся, окреп и трудился уже на равных. А потом мне поручили возить зерно на элеватор. До него было не близко — более суток волы переставляли клещатые копыта, норовя свернуть куда угодно, ли�?ь бы не идти прямо. Зерно насыпалось в бричку по борта, и мы с убийственной медлительностью тащились по степи. �? все замирало, замедляло свой естественный ход, и не было ничего, кроме мерного скрипа брички, тяжелого �?ага волов и странного, животного ощущения воли. Все сме�?алось — пространство и время: я спал днем, а бодрствовал ночью и, кажется, впервые понял, что такое ночь и что такое день. …Я пи�?у об этом потому, что отчетливо помню чувства сорокалетней давности. �? когда говорю, что еду с ярмарки, то вроде и вправду еду и вновь ощущаю скрип перегруженной брички, вздохи волов, густоту ночного воздуха, запах полыни и звездопад августовского неба. А я лежу на ду�?истом зерне и знать не знаю, что ровно через год буду метаться в окружении в нехоженых смоленских лесах. �?, вместо того чтобы стать юно�?ей, стану солдатом, как миллионы моих ровесников. Как-то на одном из пленумов Союза кинематографистов я в полемическом задоре объявил вредными (или, как минимум, бесполезными) все учебные заведения, в которых из нормального человека делают «писателя или киносценариста». Возможно, я перегнул палку, но и сегодня мне кажется, что обучать профессиональным навыкам следует не до того, как человек на личном опыте узнал, что такое пот и надежда, предательство друга и измена женщины, а после. После того, как будущий писатель собственным горбом научится зарабатывать хлеб насущный, сохранив желание стать писателем, несмотря на ежесуточное недосыпание. Это представляется мне нормальным, естественным отбором в противовес принятому сейчас выращиванию гениев на клумбах. Понимаю, что я субъективен, что в конечном счете все зависит от таланта, но как быть со скудостью жизненного багажа? Заменить его творческими командировками? Допускаю, что в некоторых случаях командировки могут помочь, но полностью поверить в их всемогущество мне ре�?ительно ме�?ает собственный житейский опыт. В 1949 году я работал на Урале инженером-испытателем, был весьма активным комсомоль-цем, играл Петра в «Мещанах», вел концерты — словом, изо всех сил уничтожал время, которого так не хватает сейчас. �? однажды был востребован в заводской комитет комсомола. —� Товарищи, я пригласил вас, чтобы сообщить приятней�?ее известие: к нам едут писатели,� — сказал секретарь. Я оказался в составе «группы приема», и работа закипела. Помню, что к нам направлялись три прозаика (одним из них был Бирюков, автор на�?умев�?ей тогда «Чайки»). Члены «группы приема» немедленно прочитали все, что успели создать прибывающие гости, а самое интересное заключалось в том, что огромный заводище яростно чистили не только снаружи: к дню приезда писателей сколачивались смены и бригады, в которых напрочь отсутствовали пьяницы и прогульщики, лентяи и бракоделы, чересчур молчаливые и чересчур болтливые, а из женских бригад на это время изымали пожилых и некрасивых, доукомплектовывая их секретар�?ами и ма�?инистками для пущей приятности. Мы заседали допоздна, уточняя мар�?руты, которыми поведут дорогих гостей, и расставляя на этих мар�?рутах спло�?ных передовиков. Мнение, будто писатель наделен сверхъестественной наблюдательностью, распространено весьма �?ироко, но мне оно представляется величай�?им заблуждением. Правда, и здесь я, естественно, исхожу из личного опыта, понимаю, что он далеко не абсолютен, и все же, все же… Во-первых, писатель — не натуралист, а мир людской — не муравейник, а во-вторых, наблюдательность подразумевает конкретное мы�?ление, а писатель могуч мы�?лением образно-ассоциативным. Пи�?у эти всем известные истины только для того, чтобы признать, что писатель — конечно же!� — наблюдает. Наблюдает хотя и неосознанно, но придирчиво, днем и ночью вслу�?иваясь и всматриваясь в самого себя. �? всех героев своих писатель, как правило, лепит по собственному образу и подобию, выламывая собственные ребра не только для Ев, но и для Адамов. Отец всю жизнь носил военную форму. Он вы�?ел в отставку до того, как ввели брюки навыпуск, всю службу проходил в гимнастерке, галифе да сапогах, а когда надел подаренный гражданский костюм, то тут же и упал, чуть не вывихнув ногу в лодыжке. Это настолько вывело его из свойственного ему ду�?евного равновесия, что на повторный эксперимент с ботинками он так и не ре�?ился, до самой смерти своей не изменив родной для него русской офицерской форме. �? в гроб лег в ней. Он был неболь�?ого роста, а я удался в мамину породу и в 6-м классе догнал отца, так сказать, в длину. �? тут же надел его старую гимнастерку, брюки, �?инель и сапоги. Гимнастерка и �?инель свисали с плеч, сапоги чуть хлюпали на ногах, но рос я быстро, подгоняя себя под форму, которую снял ли�?ь в 1954 году. По моему примеру военную форму надел и мой друг Володя Подворчаный; вечерами мы любили прогуливаться в районе военного училища, потому что курсанты в сумраке отдавали нам честь, а мы очень радовались. В �?коле меня прозвали Солдатом, а когда я получил направление в академию, отец уверовал, что я и в самом деле солдат, что это — моя судьба и что служить мне всю жизнь до законной отставки. Да и сам я тогда верил в это, тем более что служба моя по окончании академии оказалась уникальной: я работал испытателем колесных и гусеничных ма�?ин. �? отец очень радовался, старомодно полагая это карьерой, втайне гордился сыном с выс�?им военным образованием в двадцать три года и ведать не ведал, какую свинью ему подложит этот преуспевающий инженер-капитан. Впрочем, я тоже не ведал: все произо�?ло как бы само собой. После войны на�?а армия переживала естественный процесс смены офицерского состава. На места командиров, имев�?их богатей�?ий боевой опыт, но не обладав�?их специальным образова-нием (как правило, училище военного времени), начали приходить выпускники академий, не имеющие полновесного боевого опыта, но обладающие полновесными академическими дипломами. Таких образованных офицеров было немного, приходили они в части по одному, по два, оказываясь белыми воронами в среде, спаянной фронтовой дружбой, общей опасностью и общей судьбой. �? тогда я написал пьесу, назвал ее «Танкисты» и послал в ЦТСА. По ведомственной принадлежности. Это было в апреле, а к маю я получил телеграмму от заведующего литератур-ной частью Антона Дмитриевича Сегеди: «П� �?ЕЗЖАЙТЕ НЕМЕДЛЕННО». Я выпросил у начальства два дня и приехал в Москву. 3 мая меня принял Алексей Дмитриевич Попов — руководитель Центрального театра Советской Армии. Мне казалось — да и сейчас кажется,� — что я просидел весь день в тесном кабинетике на втором этаже. Я был так взволнован, что напрочь, начисто забыл этот столь знаменательный для меня разговор; я поддакивал, радостно согла�?ался, что-то бессвязно записывал, подавленный жаром, импровизацией, стремительностью и напором. Меня много раз просили написать об этой встрече для книги об А. Д. Попове, в юбилейный сборник, но я всегда отказывался, а на меня обижались, не представляя, что я не хочу ничего сочинять, а что было на самом деле — не помню. Ничего не помню, кроме одной фразы: —� Вы написали пьесу из зрительного зала, а надо писать — со сцены. Но вы ничего не смыслите в театре, а потому извольте ходить к нам каждый день. На репетиции, на спектакли, на читки, просто так. Гляди�?ь, тогда и пьеса получится. А еще помню, как он метался по крохотному кабинету, объясняя, что я написал. Он играл все роли, изредка заглядывая в мою рукопись, исчерканную его красным каранда�?ом: теперь она хранится в музее театра. �? втолковывал мне, что такое роль , а я так ничего и не запомнил. Домой я вернулся, ощущая себя драматургом и невероятно важничая. �? сразу же подал рапорт с просьбой о демобилизации «в связи с желанием заняться литературным трудом». Не стану описывать всех мытарств, вызовов в генеральские кабинеты, слез матери и хмурых взглядов отца. В конце концов я добился своего, и в сентябре 1954-го получил полную возможность «заняться литературным трудом»… …Странно, трижды жизнь предоставляла мне редчай�?ее право самому ре�?ать свою судьбу. Я всегда воспринимал это восторженно и никогда — критически, всегда глядел на предоставля-ющуюся возможность изнутри, а не снаружи, не желая думать, чего это стоит, а мечтая о результатах. Так было, когда я с энтузиазмом ринулся на инженерный факультет военной академии, не только не имея ни малей�?ей склонности к технике (кроме пожара в гараже), но будучи гуманитарием, так сказать, с головы до пят. Так было и тогда, когда по тесному кабинету метался прекрасный Алексей Дмитриевич, а я не столько слу�?ал его, сколько рисовал в воображении афи�?и московских театров и прикидывал названия будущих премьер. Так было и в третий раз, когда вместо театра я оказался в кинематографе, который должен был бы, кажется, постичь с помощью родной бабу�?ки на венском стуле… ЦТСА заключил со мной первый в моей жизни договор, на аванс от которого я купил первый в своей жизни костюм и �?ляпу; на пальто денег не хватило, и я долго ходил в офицерской �?инели и — в �?ляпе. Общими усилиями пьеса была доведена до сценического варианта, начались репетиции. Спектакль ставил �?ван Петрович Воро�?илов; я постоянно спорил с ним и дома — а жил я тогда у сестры вместе с ее семьей и мамой (отец не выезжал с дачи более чем на сутки: он не любил Москвы) — всячески поносил режиссера. А поскольку называл я его по фамилии и при этом в выражениях не стеснялся, мама очень пугалась и бежала наглухо закрывать окна. В декабре 1955 года начались общественные просмотры. Пьеса к тому времени изменила название, поскольку в репертуаре театра оказались «Летчики» Л. Аграновича и С. Листова. �?меть рядом с «Летчиками» еще и «Танкистов» было чересчур, и в конечном счете моя пьеса стала называться «Офицер». Спектакль театр намеревался показать 25 декабря, о чем оповещали расклеенные по Москве афи�?и. Состав был отличным: Колофидин, Сазонова, Зельдин, Со�?аль-ский, Алексеева, Сомов; в театре и по сей день этот спектакль считают одной из принципиаль-ных удач, хотя он так и не увидел света. �? мне достались на память афи�?а, программа да актерская теплота. А если учесть, что пьесу хотел ставить Акимов и уже приступил к читкам, а главный редактор журнала «Театр» Н. Ф. Погодин намеревался опубликовать ее, то следует признать, что начал я «занятия литературным трудом» с хоро�?его нокдауна, через год после демобилизации оказав�?ись у разбитого корыта. Я перестал бегать по театрам и начал писать. Так много, плохо и быстро я не писал никогда. Я упрямо продолжал считать себя драматургом, был убежден, что постиг театр и что теперь дело только за моим пером… …Признаюсь, то, что я не драматург, я понял не так уж давно, поработав с самыми разными театрами и самыми разными режиссерами. Понял, что драматургами, как и прозаиками, не становятся, а рождаются, что мало знать законы жанра, специфику театра и уметь писать слева — кто говорит, справа — что говорят. Драматург и сам мир видит драматургически, конфликтно и обнаженно, и людей не столько стремится типизировать (что естественно для прозаика), сколько приблизить их к амплуа, подмечая в жизни «роль», а уж потом — тип. Это мне никогда не удавалось, и я не просто не помогал театральным режиссерам, а, сам того не желая, всегда заставлял их преодолевать «литературу», то есть мое восприятие мира. Но это, повторяю, я сообразил значительно позже, а тогда — строчил. �?з всех торопливо написанных тогда пьес свет увидела одна: «Стучите — и откроется» (тоже об армии). Она была поставлена в театре Черноморского флота и в театре Группы войск в Германии. Славы она мне не принесла, денег тоже (я по-прежнему жил на весьма скромную зарплату жены), зато я получил право писать во всяких бумажках, что мои пьесы «идут как в театрах на�?ей страны, так и за ее пределами». Как назвался я �?. Зюйд-Вестовым в 7-м классе, так им и остался. Жизнь была не сли�?ком веселой, но я не унывал, неистово веря, что все будет прекрасно. Я всегда верил в собственную мечту исступленнее, чем в реальность, и не продал этой веры на ярмарке, с которой сейчас возвращаюсь. Здесь следует кое-что объяснить. В те времена (тридцать лет назад) при Главкино существо-вала Сценарная студия, директором которой был В. Е. Дулгеров. Статус этой студии отличался от современной тем, что она как бы совмещала собственно производственную студию со сценарными курсами, состояв�?ими из мастерских, которые вели признанные мастера кино: Евгений �?осифович Габрилович, Алексей Яковлевич Каплер, Мария Николаевна Смирнова, Екатерина Николаевна Виноградская, Александр Петрович Довженко, кто-то еще и — Николай Федорович Погодин. Мастера набирали начинающих на основании их заявок, а начинающие писали по этим заявкам сценарии, получая стипендию в полторы тысячи рублей (150 по ныне�?ним деньгам). Условия были весьма льготными, желающих — множество, но Николай Федорович неожиданно пригласил меня и сохранял место, пока я не сочинил приемлемой заявки. А через восемь, что ли, месяцев закончил сценарий, по которому Свердловская киностудия поставила фильм «Очередной рейс» с Георгием Юматовым в главной роли. Таким образом я из драматурга переквалифицировался в киносценариста, но моя драматургическая карьера на этом этапе закончилась прекрасным аккордом. В 1956 году Союз писателей ре�?ил провести в Переделкине полуторамесячный семинар молодых драматургов. Кого там только не было: Александр Володин и Леонид Зорин, Михаил Шатров и Марк Соболь, Микола Зарудный и Виктор Курочкин, Лев Давыдычев и Лев Устинов, Леонид Агранович, Зак и Кузнецов, Але�?ин, Ма�?а Сторожева, Афанасий Салынский… и много-много других. Ночные споры до хрипоты, общие читки пьес, разбор по гамбургскому счету: мы были молоды и отлично знали, как именно надо писать. А руководил этим �?умным, озорным и очень талантливым сборищем Владимир Федорович Пименов; ныне птенцы его давно оперились, но до сей поры с юно�?еским пылом вспоминают ту переделкинскую осень, и если у меня спра�?ивают, бывает ли толк от творческих семинаров, я категорически утверждаю это, помня свой первый семинар. Но вернемся к Сценарной студии, которая оказалась для меня единственным творческим учебным заведением и куда я ходил,� — правда, реже, чем на бабу�?кины киносеансы. Формой ученья были лекции, индивидуальные занятия с мастерами и просмотры. Хоро�?о помню первую обзорную лекцию, которую прочел Виктор Борисович Шкловский. Начал он совсем уж парадоксально: —� В кино за вход платят рубль, а за выход — два. Кто к этому не готов, пусть сейчас же уйдет отсюда и займется чем-либо полезным. Никто, разумеется, не у�?ел, но жизнь подтвердила правоту очередного парадокса Виктора Борисовича, и я, например, до сей поры никак не могу расстаться с кино, хотя почти все картины, сделанные по моим сценариям, стоили мне дорогих компромиссов. Да, в кино ни в гро�? не ставят автора, не считают сценарий литературой, но где, скажите мне, раздобыть те заветные два рубля, которыми, по словам Шкловского, надо оплатить уход из кинематографа?.. Студия — не семинар, и я не могу вспомнить всех, кто занимался одновременно со мной. Помню Юлию Друнину, Тадеоса Бархударяна, Аллу Белякову, Даниила Храбровицкого и, конечно,� — Кирилла � апопорта, своего друга и соавтора многих сценариев. А кто со мной был в мастерской Погодина, я напрочь позабыл, потому что бегал к Николаю Федоровичу один, но — почти каждый день. …Круглая, в кольцах седых волос, всегда трясущаяся голова, прищуренный, невозможно лукавый взгляд — искоса, как луч, и — улыбка. Особая, погодинская, с сотней оттенков, намеков и значений. �? сентенции: —� Есть только четыре вида драмы: он любит ее, а она его не любит; она любит, но он не любит; оба любят, но кто-то ме�?ает им быть вместе; оба не любят, но кому-то надо, чтобы они не расставались. Вот за чем следит зритель, все остальное — собачья чу�?ь. —� Зритель по�?ел стра�?ный: в современной пьесе ружье непременно должно висеть в первом акте, но не вздумай из него выстрелить: на смех поднимут. —� Никакой специфики кино нет, это алхимия. Всё покоится на тех же китах: любовь, ненависть, ревность, зависть, месть, самопожертвование. Какая же здесь специфика? Что кони по экрану скачут? Собачья чу�?ь, а не специфика. —� Писать — каторга, скучней�?ее занятие. Я написал чертову уйму пьес, а с наслаждением — только «Аристократы». Так что не жди, что воспари�?ь, а каждый божий день лезь в забой, как �?ахтер. Вдохновение для дам придумано вкупе с экспромтами. —� Ты что, на ма�?инке сочиняе�?ь? Ну и не будет из тебя толку. Писать надо пером. Обыкновенным пером скрипеть по бумаге, как сто лет назад скрипели. Тогда мысль не рвется. А ма�?инка — она ведь железная. Отъединяет. —� Не садись писать, пока точно не знае�?ь, чем закончи�?ь. Середины може�?ь не знать, это даже вредно — знать все последовательно. Мертвечина. Но конец знать обязан: конец — цель, в которую ты стреляе�?ь. —� Знае�?ь, в чем принципиальная разница между мужчиной и женщиной? Каждый мужчина мечтает убить мамонта, но не каждому это удается. А каждая женщина мечтает завладеть мужчиной, который уже убил мамонта. Вот отсюда и исходи. —� Герои должны говорить неожиданно и вне�?не нелогично. Тогда возникает диалог. А если ожиданно — болтовня. Собачья чу�?ь. —� Писателю требуется обаяния боль�?е, чем актеру: он ведь свой текст говорит. Оттачивай, понял? —� Писать надо так, чтобы зритель в �?епоте крик услы�?ал. А путь для этого — как у скрипача: каждый день работать. Каждый, без выходных: только таким путем уйде�?ь от халтуры… Так учил меня Николай Федорович Погодин. Естественно, я не стенографировал его, и то, что изложено здесь, кристаллизовалось значительно позже, когда я смог прибавить к ученью личный опыт. В конечном счете творчество и есть уменье добавить в известное всем капельку личного опыта. Начало моей карьеры в кино было обещающим. Не успел запуститься в производство «Очередной рейс», как мне и Кириллу � апопорту предложили написать сценарий «Сержанты», оказав�?ийся первой ласточкой на�?его многолетнего соавторства. Вслед за выходом на экран фильма «Очередной рейс», имев�?его хоро�?ую прессу и зрительский успех, я написал еще один сценарий для той же студии. Он назывался «Длинный день», снимались в нем Афанасий Кочетков и Евгений Лазарев, а вторым режиссером на картине работал выпускник ВГ�?Ка Элем Климов. А как только эта картина по�?ла в прокат, я получил предложение от уже известного в то время режиссера Марлена Хуциева написать с ним вместе сценарий, условно названный Марленом «Застава �?льича». Не знаю, как повернулась бы моя жизнь, если бы я с достаточной ответственностью взялся за эту работу. Вероятно, справился, Хуциев получил бы приемлемый сценарий, снял бы его и… Но это — из области предположений, а в действительности я отнесся к предложению крайне легкомысленно, пригласил в помощь Кирилла � апопорта, и в результате Марлен оставил нас. Вместо двух легковесных говорунов он взял молодого Шпаликова, написал с ним сценарий, снял фильм, получив�?ий позднее название «МНЕ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ». Кажется, на этом и кончилось мое поступательное движение на стезе кинодраматургии. Правда, я стал членом СК ССС� , получив тем самым формальное право на творческую работу, что несколько примирило моего отца с избранной мною судьбой. Но в собственно работе, давав�?ей мне заработок, так как я нигде не служил, появился ощутимый сбой. Я добросовестно кропал сценарии, основанные на сюжетах, а не на идеях, и все чаще слы�?ал от редакторов уничтожающее определение: —� Литература. Увы, я не обладал кинематографическим видением, не умел кинематографически мыслить и даже записывать. То, что выходило тогда из-под моего пера, было просто плохой литературой, и поэтому режиссеры избегали меня. Это был тяжелый период, и ли�?ь одна встреча радует меня и до сей поры. Встреча с режиссером Владимиром Михайловичем Петровым, поставив�?им много картин, и в их числе «Грозу» по Островскому и «Петр Первый» по Ал. Толстому с Николаем Симоновым. Нас познакомила Нина Васильевна Беляева — редактор «Мосфильма», знав�?ая меня еще по Сценарной студии. Писатель Сергей Никитин предложил свою повесть о деву�?ке-партизанке, а сценарий написать не смог, и в помощь прикрепили меня. Сценарий назывался «Ее лицо», был доведен до запуска, но от него отказались (тогда �?ла лютая борьба с абстракциониз-мом в живописи, а на�? герой как раз им-то и увлекался), но дело не в сценарии, а во Владимире Михайловиче. Он жил на Воровского, рядом со старым Домом кино (ныне Театр киноактера), где меня часто принимали, кормили, поили старым коньяком — супруга Владимира Михайлови-ча Кетеван Георгиевна была по-грузински гостеприимна,� — а меня тянуло в насквозь прокурен-ный кабинет. Там повсюду валялись раскрытые пачки самых разных сигарет, на полках стояли книги на русском, английском, французском и немецком языках, и не просто стояли, но и читались, и часто переводились мне с листа. Хозяин всегда просил прочитать, что я принес — будь то короткий эпизод или кусок сценария,� — и, слу�?ая, рисовал, схематично, но точно раскадровывая мою литературную запись. —� Вы так себе это представляете? —� О да, конечно! —� Не торопитесь, пожалуйста, не торопитесь согла�?аться. В мире нет двух людей, которые одинаково видели бы третьего. Поэтому речь может идти ли�?ь о том, что у нас общего, а что — разного. �? по законам логики подобие надо отбросить — это заведомый �?тамп,� — а над различными точками зрения неторопливо поразмы�?лять. Владимир Михайлович был рациональным даже в луч�?их своих картинах. К старости он приобрел некоторый скепсис в адрес любимого им кино, но скепсис с привкусом горечи, а не злорадства. А я в это время остро нуждался в ином взгляде на искусство, и Владимир Михайлович неназойливо прививал мне его, постепенно размывая наносные пласты наивной восторженности и ложной патетики. После неудачи с инсценировкой повести Никитина мы с В. М. Петровым сделали сценарий «Сегодня, в 16.10», довели его до подготовительного периода, а потом и его закрыли, усмотрев противопоставление поколений. Боль�?е с Владимиром Михайловичем я не работал, встречались мы очень редко, а вскоре он умер. Умер завидной смертью: вы�?ел покурить во время съемок, сел в кресло — и будто уснул. �? сигарета долго дымилась в холодеющей руке… Он как-то читал мне Пу�?кина: �?ль в лесу под нож злодею Попадуся в стороне, �?ль со скуки околею Где-нибудь в карантине… Я разуверился в своих способностях и перестал писать. Я ли�?ь кое-что сочинял, зарабатывая на жизнь: подтекстовки к киножурналам «Новости дня» и «�?ностранная хроника», компилятив-ные передачи для телевидения и сценарии КВН — Клуба веселых и находчивых. Был тогда на телевидении такой очень популярный цикл, основанный на импровизациях, но, естественно, требующий организованного материала. Вот я и писал для этого сценарии и впервые напечатался не как прозаик и не как драматург, а как составитель сборника сценариев КВН для самодеятельности и автор предисловия в издательстве «Советская � оссия». Эта книжечка — первая, и она дорога мне совер�?енно особо. В то время я начал путе�?ествовать. Еще в 61-м году нас с женой пригласили в боль�?ое автомобильное путе�?ествие друзья. Мы проехали почти семь тысяч километров, отправив�?ись сначала на запад, а затем на юг, до Крыма. Мы не торопились, останавливаясь в красивых и памятных местах, ночуя в палатках и ма�?инах. Так я впервые попал в Брестскую крепость еще до того, как туда протоптали туристическую магистраль; уже был музей, но еще были стены, иссеченные пулями, и подвалы с обожженными сводами, и ти�?ина после боя, и хруст осколков под ногами. �? мы бродили по крепости целый день, и я все время думал, что как раз тогда, когда я метался в окружениях, крепость сражалась. А потом весь путь до моря и от моря робко мечтал, что когда-нибудь возьму да и напи�?у, как она сражалась, пока мы бегали по лесам. …Признаюсь, мечты — именно мечты, а не мысли!� — о прозе посещали меня давно, но носили отвлеченный характер, хоро�?о-де было бы написать роман… А тут впервые мечта обрела почву, конкретность, пафос, трагизм. Мечта начинала превращаться в мысль, будоражила, вместо того чтобы убаюкивать, ли�?ала сна, тревожила и — злила. Злила, потому что я понимал ее нереальность. Наверно, это естественно: утверждение через отрицание. Я помню, как злился и паниковал, впервые задумав�?ись над романом «Были и небыли». Это случилось задолго до поездки в Болгарию и никак еще не связывалось с русско-турецкой войной. Это была мечта написать роман о дедах вообще, без всякой исторической основы, а потому как бы и ни о чем. В известной степени это сродни тому отчаянному чувству невозможного, какое испытывае�?ь, мучаясь над первой фразой. �?менно над первой: как начать? В этом заложено нечто боль�?ее, чем просто написание слов: акт рождения. � еализация чего-то не существовав�?его доселе. Миг, превращающий эфемерные, неясные, преступно личные мысли в некую общественную значимость. Всегда боялся этого, и всегда меня неудержимо тянуло еще и еще раз пережить это. �? такое ощущение, будто вот этот момент и есть творчество, а то, что потом,� — просто работа. � емесло, которым зарабатывае�?ь на жизнь. Вскоре после путе�?ествия я впервые попал на Среднюю Волгу, а точнее — на ее приток Унжу. При впадении Унжи в Волгу стоит город Юрьевец; когда заполнили ча�?у Горьковского водохранилища, вода залила низменную часть города, и ее жителей переселили за сорок километров вверх по Унже, где отстроили поселок с ласковым названием Дорогиня, с запанью, ремонтными мастерскими и затоном для малого флота. Когда мы туда впервые попали, там была глу�?ь да непроходимые, заболоченные леса. �? медведи по осени приходили к поселку поглядеть на людей перед тем, как завалиться в берлоги. Такова была Дорогиня, куда можно было добраться на неторопливом «Витиме» за четыре часа от Юрьевца. А еще вы�?е, у Горчухи, была промы�?ленная гензапань, и огромные баржи развозили оттуда лес по всей Волге. На гензапани грохотали сплоточные ма�?ины, качались венгерские плавучие краны «гансы» и суетилось множество народа. В основном это были сезонники, а матросов не хватало, и катера простаивали. �?, вдосталь наглядев�?ись на невиданную прежде работу, на веселый азарт погрузок, на весь этот тяжкий, потный, мокрый, но такой захватывающий, такой наглядный труд, мы с женой по�?ли на катер с тем же названием «Дорогиня», и капитан Сергей Ларионов взял нас на борт помощником и матросом. Это была честная работа, от которой засыпае�?ь, как в детстве, просыпае�?ься с песней в ду�?е и ломотой во всем теле и види�?ь, как встает солнце и тают речные туманы, и не замечае�?ь, когда оно заходит. �? грохот дизелей за тонкой переборкой не ме�?ает слы�?ать, как нос катера вспарывает речную волну, и необъяснимая радость переполняет тебя, и ты — родной брат всем этим усталым, чумазым людям, и чем-то из юности веет, что ли: «Закурим, браток, пока немец не стреляет…» �? через неделю я не выдержал. Я купил тетрадку и каранда�?, а когда стояли в ожидании буксира, трясясь от волнения, вывел первую строчку: «ВЕЧЕ� АМ�? В МАЛЕНЬКОЙ ПОСЕЛКОВОЙ БОЛЬН�?ЦЕ Т�?ХО». Так начал я свою первую повесть, названную в полном соответствии с �?. Зюйд-Вестовым «Бунт на �?вановом катере» и напечатанную в 1970 году в журнале «Новый мир» под куда более скромным названием «�?ванов катер». Но строка не изменилась, так и остав�?ись изначальной во всей моей прозе. Однако начать-то я начал, но внутренней убежденности в своем праве на прозу у меня не было. Я не верил сам себе и, написав треть, отложил повесть. Я уже владел словом, но как писатель еще не созрел, хотя давал себе отчет, что могу им стать. �? все же долго не мог заставить себя достать написанное и забыть обо всем на свете. Нужен был еще один импульс, чтобы я пере�?ел на новые рельсы. Последним толчком оказалась обида. Обыкновенная человеческая обида, в которой мне не стыдно признаться: меня не выбрали делегатом на съезд кинематографистов. Если бы это произо�?ло сейчас, я бы пожал плечами и по�?ел работать, но тогда под гнетом комплекса неполноценности любое небрежение переносилось чрезвычайно болезненно. Особенно когда тебя в уте�?ение избирают председателем счетной комиссии, и ты даже не може�?ь скрыться с людских глаз. Я держался как мог, �?утил и громко хохотал, а в груди ворочалось мстительное: «Ну погодите, я вам еще докажу!..» �? по�?ел доказывать. Первую повесть — то, что потом назвалось «�?ванов катер»,� — я закончил в канун 1968 года. Поначалу я послал ее в журнал «Волга», но оттуда ответили, что повесть написана чрезвычайно пессимистично, что герои ущербны, фон мрачен и что вообще так не бывает. �? тогда я отдал ее знакомому по «Мосфильму» редактору В. В. К., который работал в одном толстом московском журнале. В. В. прочел рукопись быстро, позвонил, сказал, что дает читать членам редколлегии, и просил принести как можно боль�?е экземпляров. Я немедленно притащил все, что у меня было, и В. В. уже очно подтвердил, что у журнала самые серьезные намерения, что после редколлегии мне выделят редактора и что журнал планирует напечатать мою повесть в первой половине будущего года. Боже, как я был счастлив! Я вылетел из редакции прямехонько на бульвар, где меня ждала Зоря (я впервые представляю свою жену, хотя женился-то я в 1946-м, а ждет она меня в 1968-м. Ай-ай, нехоро�?о). �? мы пе�?ком �?ли до Белорусского вокзала и все говорили и говорили. О том, что еще предстоит сделать в этой повести, что предстоит написать в будущем и что теперь наконец-то при�?ла пора покончить с литературной поденкой ради хлеба насущного и работать, работать, работать! А на другой день позвонил Александр Евсеевич � екемчук — это ему передал рукопись В. В.,� — сказал, что ему все нравится, что замечания у него несуществен-ные, что он от ду�?и поздравляет меня и что будет стоять за эту повесть горой, потому что легкой жизни мне ждать не следует. —� ??? —� Да, да, нервы потреплют основательно. Но ни в коем случае не отдавайте главного! Через неделю позвонил В. В. На сей раз голос его не гремел победным оптимизмом, а был тих и — как мне показалось — смущен. Он сказал, когда состоится редколлегия, но предупре-дил, чтобы я не строил радужных планов: повесть встретила серьезные возражения, в план будущего года меня не включают, редактора давать нецелесообразно и бороться надо за то, чтобы остаться в резервном портфеле журнала. На редколлегию мы прибыли плечом к плечу с � екемчуком. Вид, вероятно, у меня был неважный, потому что Александр Евсеевич все время наставлял: —� Будут брать за горло — покажи характер. Началась редколлегия, повесть представлял В. В., а я настолько о�?алел, что ничего не соображал. �? куда делись все комплименты и поздравления? Он скупо отметил в качестве положительной стороны тематику («о рабочем классе», как выяснилось) и долго говорил об общей пессимистической тональности, с которой автору, то есть мне, предстоит серьезная борьба. Я не верил собственным у�?ам, но тут встал � екемчук и в пылу спора вознес повесть на недосягаемую высоту. �? тогда все дружно накинулись на меня, будто я был тайным пособником закоренелых врагов. В чем только меня не обвиняли — именно меня, а не мою повесть, вот ведь в чем парадокс!� — и в очернительстве, и в незнании жизни, и в клевете, и в перегибах, и во всех прочих мыслимых и немыслимых грехах. Но до выводов дело так и не до�?ло, потому что разгневанный Александр Евсеевич, обругав всех чину�?ами, велел мне «показать характер». Я показал, и мы с � екемчуком хлопнули дверью в буквальном смысле слова. Не знаю, что послужило причиной столь беспощадного разгрома, но думаю, что мне повезло. �? дело даже не в том, что я — случись обратное — вряд ли написал бы «А зори здесь тихие…», а в том, что я не встретился бы с Борисом Николаевичем Полевым и редколлегией журнала «Юность» и не возникла бы цепочка, связав�?ая воедино прозу, театр и кинематограф. В конечном счете все самое хрупкое — например, любовь, дети, творчество — рабы слепого случая. Закономерности действительны только для боль�?их чисел… �?так, рассвирепев�?ий � екемчук увел меня с редколлегии, велел на другой день забрать в журнале все экземпляры повести и лично отвез ее в другой толстый журнал. Она лежала там довольно долго, но однажды меня вызвали. Я приехал, поднялся на второй этаж и был введен в кабинет Александра Трифоновича Твардовского. Он торопился, разговаривал стоя и очень коротко: —� Мы берем ва�?у повесть, но надо сокращать. Ва�? редактор — Анна Самойловна Берзер. Слу�?айтесь ее. Кажется, я тогда ничего не успел сказать. Вскоре Александр Трифонович умер, моя работа с Анной Самойловной отложилась, но я дорожу этим мимолетным свиданием. Со мной, хотя и коротко, говорил сам Твардовский, и говорил задолго до «Зорей». Одиннадцатого мая 1968 года в подольском военном госпитале умер мой отец, так и не дождав�?ийся моего признания. Оно состоялось через год, и мне всегда хотелось поступить так, как поступил герой горьковского рассказа,� — прийти на могилу и доложить: —� Отец — сделано! Но тогда оно еще не было сделано, я не знал, когда оно будет сделано, но уже знал, что сделано будет. Это не самоуверенность, а диалектический скачок, переход количества в качество: я дозрел. �? зрелость выразилась не в том, что я стал луч�?е писать, а в том, что я понял, о чем я должен писать. Странное дело, это понимание не поддается логическому объяснению. До момента прозрения было проще: я знал, что собираюсь писать, и мог рассказать сюжет или заведомо туманно изложить нечто в заявке. Теперь эта легкость испарилась, я вдруг разучился рассказы-вать. Да и что рассказывать-то? Сюжет? Но разве в сюжете дело? � азве «Зори» исчерпываются историей, как пять деву�?ек и стар�?ина не пропустили фа�?истских диверсантов? � азве «В списках не значился» — это о том, как молоденький лейтенант сражался в Брестской крепости? �? «Не стреляйте белых лебедей» — роман о защите окружающей среды? А «Были и небыли» — о русско-турецкой войне? Конечно же нет — они боль�?е сюжета, �?ире только рассказанных событий, и это как раз и есть мое постижение литературы. Мое, личное: у других, естественно, все складывалось по-иному. На�?и предки, встречаясь, желали друг другу здоровья и расставались, прося прощения. Первоначальный смысл слов затерялся в пережитом, истерся от частого употребления: изменив�?ийся быт исключил из обихода множество традиций, и мы уже не говорим «Здравствуй!» новорожденному и «Прости!» умирающему. �? все же в нас что-то осталось, что-то не поддающееся логическому осмыслению, может быть, память предков. �?наче я не могу объяснить, откуда у меня чувство вины перед теми, кого уже нет. Никто из на�?ей семьи не простился с отцом. Накануне у него была сестра: он ни на что не жаловался (он никогда никому не жаловался), был ласков и улыбчив и знал, что не доживет до утра. Сестру тогда удивило, что он ничего не попросил, но она посчитала это извечным отцовским стремлением ничем не досаждать людям. Даже самым близким и самым любимым. �? Галя распрощалась с ним, как всегда, но в дверях оглянулась: отец лежал в своей излюбленной позе — на спине, бережно положив под голову свои все умеющие делать руки. Он кротко (я сознательно употребляю это архаическое наречие в на�? совсем не кроткий век) улыбнулся ей в последний раз. —� А глаза у него были такие синие, будто не на меня он смотрел, а в небо,� — каждый год рассказывает мне сестра. Да, он уже смотрел в вечность, и потому у него были необычной синевы глаза. Он прекрасно прожил свою жизнь и, несмотря на незаслуженно мучительную смерть, лежал в гробу спокойно и просто. Будто уснул. Мучениям подверглось его тело, но не ду�?а. Ду�?а осталась незамутненной и после жизни. Вероятно, у него были враги — нельзя честно прожить жизнь, не нажив врагов. Отец никогда не говорил о них: он говорил только о друзьях, и зло не имело у него права голоса. Он жил с ощущением, что кругом только очень хоро�?ие люди, и всегда вел себя так, чтобы занимать как можно мень�?е места. Он никогда не входил первым, никогда никого не отталкивал и никогда не садился в городском транспорте. �? нянечка в госпитале рассказывала, что отец последние часы не спал, а ходил по коридору: он терпел рвущие живое тело боли, но мог застонать во сне и, чтобы этого не случилось, чтобы не обеспокоить соседей по палате, бегал по госпитальным коридорам ночи напролет. Отец вы�?ел в отставку сразу после войны, получил участок в поселке на Зеленоградской, построил домик и уже не стремился в Москву. «Домик», правда, сказано смело: это была скорее сторожка с засыпными стенами общей площадью в восемнадцать квадратных метров, которую он построил сам от фундамента до конька кры�?и. Он вообще все делал сам, знал десятки ремесел и по-молодому тянулся к новому, сам себе, например, соорудив телевизор из бросовых деталей. Осенью поселок пустел, но отец любил ти�?ину и одиночество: мама уезжала к сестре до весны. Отец топил печь, читал, чистил дорожки, с невероятным увлечением паял и перепаивал что-то, совер�?енствуя свой самодельный телевизор, и ему вечно не хватало времени. Бро�?енные собаки собирались к нему со всего опустев�?его поселка, безо�?ибочным собачьим нюхом определяя, что он — человек. Он кормил эту ораву, и она преданно сопровождала его в поссовет на партийные собрания. …Когда-то мне часто снился один и тот же сон: старый запущенный сад, в голых ветвях которого путаются обрывки низких осенних туч. За садом тучи вплотную примыкают к земле, но в саду светло, тепло и тихо. Мы бродим с отцом, по колено утопая в мягкой листве. Ее так много, что кусты крыжовника и смородины скрыты под нею, как под одеялом, и я знаю, где они, эти кусты. Я разгребаю листву и собираю ягоды с голых ветвей. Огромные, перезрелые, очень вкусные ягоды. �? еще листва скрывает яблоки. Они лежат в слоях опав�?их листьев, не касаясь земли. Крепкие, холодные яблоки. Мне хоро�?о и немного грустно. Все — низкие тучи и тепло земли, холод яблок и сладость плодов, моя грусть и сам старый сад — все, все, весь сон!� — переполнено чувствами. Я не понимаю их и не пытаюсь понять; я просто счастлив, что ощущаю их, я готов обнять всю землю и слу�?ать весь мир. А солнца нет. Есть отец: молчаливый, неболь�?ого роста мужчина, идущий рядом. �? мне кажется, что тепло и свет — от него. Он излучает их для меня, оставаясь где-то в тени, не выражая ни одобрения, ни порицания и ли�?ь молча протягивая мне крепкие холодные яблоки… Приснись же, старый, как добрая сказка, сон! Ты все реже и реже посещае�?ь меня, и вместо твоей гармонии приходят ко�?мары. Приснись мне, отец! Протяни яблоко. Согрей. �? успокой… Я написал об отце по той же причине, что и о бабу�?ке: он тоже был вполне определенным русским социальным типом. Ныне настолько редким, что впору вспомнить о Красной книге. �? еще потому, что должен, обязан успеть доложить: —� Отец — сделано! Кажется, в июне 1968 года я начал писать повесть о войне. Я писал неторопливо, иногда несколько строчек в день, часто отвлекаясь. Тогда на киностудии «Ленфильм» режиссер Михаил Ер�?ов снимал фильм по на�?ему с Кириллом � апопортом сценарию «На пути в Берлин». Я часто ездил на съемки, даже снялся в эпизоде, бывал на натуре и в павильонах, а писать не спе�?ил. У меня не было ни договоров, ни обязательств, а было тревожное чувство обязанности. До сей поры я не испытывал подобного чувства, хотя четверть века зарабатывал на жизнь пером. Но одно — «зарабатывать на жизнь», а другое — «быть обязанным». Я закончил эту повесть в апреле 1969 года, назвал ее чудовищно («Весною, которой не было», это же придумать надо, это же опять «�?. Зюйд-Вестов» выскочил!), положил в конверт и отправил в журнал «Юность». Дней через десять телефонный звонок разбудил меня в �?есть часов утра: —� Вы — автор повести? Никому не давайте, мы берем и ждем вас сегодня в редакции. Звонил �?зидор Григорьевич Винокуров — он тогда был заведующим отделом рукописей в «Юности». �? впервые я при�?ел к нему, а уж он знакомил меня с работниками редакции, и в том числе — с Марией Лазаревной Озеровой: их, то есть Озерову и Винокурова, Борис Николаевич Полевой называл моими крестными. �? они в самом деле мои крестные, благословив�?ие меня в серьезную литературу. Я узнал Бориса Николаевича Полевого задолго до того, как был представлен ему Марией Лазаревной. В 1954 году театр города Дзержинска, что на Оке, первым в стране поставил спектакль по книге «Повесть о настоящем человеке». �? случилось так, что я попал на премьеру этого спектакля. Узкий и длинный зал был переполнен, я сидел на стуле в проходе, упираясь ногами, чтобы не сползти вперед. Но вдруг запела труба, и я обо всем забыл. Я не знаю, хоро�?о ли играли актеры, не знаю, какова была режиссура, не знаю, удачной ли оказалась инсценировка,� — я ничего не знаю, потому что подобного спектакля я более не видел. Я видел луч�?е — и много луч�?е!� — но такого мне видеть более не привелось. Переполненный зал не пустел в антрактах: он подпевал трубе, играющей за кулисами, отбивал ритм и ды�?ал таким единением со сценой, какого — повторяю — мне ощутить более не посчастливилось. А когда окончился спектакль, на сцену вы�?ел Полевой, и зал поднялся, взорвав�?ись овацией. Не спектаклю, не актерам, нет — Настоящему Человеку, который, смущенно улыбаясь, стоял на сцене в ме�?коватом костюме без галстука… —� Откуда вы появились, тезка? � асскажите, как до�?ли до жизни такой… Многие любят расспра�?ивать — то ли утоляя собственное любопытство, то ли отдавая дань вежливости,� — но я мало встречал людей, которые расспра�?ивали бы с такой искренней заинтересованностью. �? я рассказывал Борису Николаевичу многое из того, что намеревался написать: он оказался первым слу�?ателем туманных, очень сумбурных, еще непонятных и самому автору рассуждений о будущих романах «В списках не значился» и «Были и небыли». Нет, Борис Николаевич никогда ничего не оценивал в подобных беседах, ничего не советовал и ни от чего не предостерегал, но слу�?ал с таким искренним интересом, что мне хотелось писать. —� Слу�?айте, старина, это поразительно, что вы рассказали. Кстати, венгры подарили мне бутылочку превосходного вина, и я думаю, что нам следует выпить по глотку. Закройте дверь, я достану рюмки. Живая заинтересованность и благожелательность были основой характера Бориса Николае-вича. А ведь заинтересованность в судьбе ближнего и благожелательность к окружающим — это как раз то, чего так не хватает в на�?ем мире. То действенное добро, без которого трудно жить и трудно работать. Конечно же редактор Борис Полевой не только хвалил — на полях рукописей, прочитанных им, пестрели вопросительные и восклицательные знаки, галочки и знаменитое «22!», которое я получал, кажется, чаще остальных авторов «Юности». Борис Николаевич первым обнаружил во мне «�?. Зюйд-Вестова» и боролся с ним неустанно и сурово. �? я стал строже писать, потому что на полях были эти «22!». Повесть про�?ла обсуждения без замечаний, если не считать настойчивой просьбы одного члена редколлегии оставить в живых хотя бы одну зенитчицу. Замечания самого Б. Н. Полевого сводились к трем пунктам: заменить «�?майссеры» на автоматы, что понятнее обычному читателю; заменить «еловое корневище» на «еловый выворотень»; ради бога, другое название (22!). Последнее оказалось делом нелегким: мы заседали часа четыре в кабинете Марии Лазаревны на Воровского. Мы — это Озерова, Винокуров, �?рина Сергеевна Боброва и Андрей Мускатблит. Андрей исписал два листа названиями, но толку не было, как вдруг �?зидор Григорьевич сказал: —� Зори тихие. Зори здесь тихие. Нет, «А зори здесь тихие…». На этом можно было бы поставить точку. Не потому, конечно, что повесть «А зори здесь тихие…» есть некая вер�?ина — это хоро�?ая работа, не более того,� — а потому, что эта повесть в моей судьбе оказалась перевалом: я стал писателем. Я прекратил «занятия литературным трудом», а начал писать, начал работать, осознав не только свои возможности, но и меру своей ответственности, поняв, что путь к вер�?инам писательского мастерства вымощен страницами ненаписанных романов, ибо способность подвергать сомнению собственную работу на любом этапе и есть основной признак художника. Конечно же, я не считаю, что постиг все тайны мастерства и что отныне мне подвластен любой материал и любая тема: я учусь. В этом одна из причин отсутствия моего, лично мне принадлежащего стиля: «Зори» написаны совсем иначе, чем, скажем, «Лебеди», а «В списках не значился» не так, как «Были и небыли». Я всегда стремлюсь подыскать для нового материала особую, только ему присущую форму. Не мне судить, насколько это удается, но — повторяю — я к этому стремлюсь, ибо не стоит вливать новое вино в старые мехи. К этому времени относится моя вторая, куда более плодотворная встреча с театром. Первым поставил спектакль по повести «А зори здесь тихие…» режиссер Ленинградского театра юного зрителя Семен Ефимович Димант: премьера была сыграна уже 9 мая 1970 года. Но успех ожидал эту повесть на другой сцене — в Театре драмы, что на Таганке. Однако это совсем иная тема, и коли касаться ее, то надо рассказать и о Ленинградском театре драмы и комедии на Литейном, и о Борисе �?вановиче � авенских, и о Михаиле Александровиче Ульянове, и о Белорусском Академическом театре драмы имени Янки Купалы, и о Марке Анатольевиче Захарове, и о будапе�?тском театре «Микроскоп», и о венгерском режиссере �?�?тване �?глоди, и о � усском драматическом театре в � иге, и о театре «Современник», и об Олеге Павловиче Табакове, и о Вячеславе Спесивцеве, и еще о многих, многих других: театр требует особой работы. Впрочем, как и кино. А я еду с ярмарки. Еще смеются рассветы, и уже чуть грустят вечера. Еще хочется танцевать, но уже просыпае�?ься с легкой горчинкой, вспоминая, как прыгал и махал руками. Еще, как в детстве, хочется куда-то бежать, кого-то спасать, но все чаще и чаще приходят мгновения, когда уже не хватает воздуха со всего земного �?ара и начинае�?ь судорожно заглатывать его, а он не желает лезть в твою грудную клетку. А ведь там бьется сердце. Оно всю жизнь бьется в клетке, и мало, ох как мало счастливцев, которые выпускали это сердце на волю! �? если я завидую кому-либо, то только этим безгранично свободным людям. Прожитая жизнь — одеяло, которым тебя когда-нибудь закроют с головой. Оно может оказаться теплым, коротким или подмоченным, а у меня — лоскутное. Ничто не вечно, но если хоть один лоскутик мой понадобится людям через четверть века, я буду иметь все основания считать себя счастливцем. Нет, мне не приснилась моя жизнь — я с�?ил ее себе сам. Как умел, как мог, но — сам. �? на основании этого рискну утверждать, что признаю ли�?ь один талант — неистребимую жажду работы. Через соблазны, через усталость, через «не хочу» и через «не могу». �? талант этот — не от бога и не от природы, а только от родителей. �? я встаю на колени и низко кланяюсь им, как мама когда-то кланялась праху доктора Янсена. Я жил страстью, а не расчетом, не оглядываясь по сторонам и не прикидывая, что ждет впереди. Я плыл не против течения, не по течению, а туда, куда указывал вложенный в меня компас, стрелка которого с раннего детства была ориентирована на добро. �? я никогда не задумывался, добро ли я совер�?аю или зло, веря, что зло от чистого сердца во сто крат луч�?е добра по расчету. Да, я многих обидел и многим причинил боль, я гре�?ен, как гре�?ен любой из нас, но пот смывает все грехи, если пролит он для людей и за людей. �? это единственное средство остаться чистым в на�? век загрязненной окружающей среды. Ах, как спе�?ат мои кони! Я не гоню их, но и не удерживаю, будучи твердо убежденным, что нужно прибавлять жизнь к годам, а не годы к жизни. А дни мелькают, как верстовые столбы, и мне неведом их конечный счет. �? это прекрасно, и надо каждый день начинать так, будто он — последний, а ложась спать, с ликованием ощущать, что впереди — целая жизнь. Да притом еще и непочатая. Писателя отличает одно странное свойство: способность отчетливо помнить то, что с ним никогда не случалось. Это не память разума, а память всех чувств, свойственных человеку, и когда разворо�?и�?ь ее — види�?ь, слы�?и�?ь, обоняе�?ь и осязае�?ь, как наяву. �? коли случается такое — разговаривае�?ь с героями как с реальными людьми, более�?ь их болями и смее�?ься их �?уткам. �? если ты искренне более�?ь и от ду�?и смее�?ься — читатель тоже будет болеть и смеяться. Он заплачет там, где плакал ты, вознегодует твоим гневом и засияет твоей радостью. Если ты был искренен. Только так. �?скренность писателя есть его единственный пропуск в читательскую ду�?у. � азовый, разумеется. �? всякий раз его приходится выписывать заново каждой новой строчкой. А еще мне представляется, что писатель — Творец. Он создает мир, который не существовал ранее, и населяет его людьми, рожденными не женщиной, а им самим. Он управляет событиями в этом созданном им мире, он вяжет из событий истории, он заставляет солнце светить, когда он этого хочет, и присылает дожди и ненастья по собственной воле. У него огромная, божественная власть в мирах, сотканных им из собственной бессонницы, и значит, он должен быть справедлив, как выс�?ий судия. А справедливость — это победа добра. �? я мечтаю об этой победе. Я мечтаю о ней постоянно, неистово и нетерпеливо и сражаюсь за нее на всех доступных мне фронтах. Добро должно восторжествовать в этом мире, иначе все бессмысленно. �? я верю, оно восторжествует, потому что мои мечты всегда сбывались. Правда, одна мечта так и осталась несбыточной. Я всю жизнь мечтал передохнуть. Долго-долго — с мая по октябрь — бродить по селам и рекам, встречаться с людьми, собирать грибы, ловить рыбу, с уютной думою глядеть в ночной костер и просыпаться от капель росы. А вместо этого я все бегу и бегу неизвестно куда, бегу, задыхаясь и падая, и все никак не могу добежать.